Раннее, раннее утро

— Я чтобы отступился?.. Меня с собой равняешь? — грубо спросил Евгений.

Немного поразмыслив, он мрачно добавил:

— Уходи!..

Мальчик резко встал и шагнул к тротуару. Чувство свободы исчезло без следа. В душе не было ничего, кроме обиды, и все вокруг стало безразлично. Пройдя по темной площадке и ступив на тротуар, он остановился. Чувство одиночества и отверженности было так сильно, что не давало идти. Никуда он не уйдет, будет стоять здесь, что бы с ним ни сделали! Будет стоять, как столб, если даже все им сорвет!

Старик снова появился в темном зеве выхода, словно вылез из могилы. Лицо у него было испитое и бледное, как у тяжелого больного, но бедняком он вовсе не выглядел. Пальто было сшито из дорогого материала, тощую шею обвивал новый красивый шарф. Может, он и есть тот!.. Нет, не таким представлял он его себе!.. А возможно, как раз такой он и должен быть, ты слышишь — жалкая душонка — ожесточайся… Плевать, теперь уже все равно…

Мальчик ясно увидел, как Вас встал и направился к нему. Старик уходил, его беспомощные шаги затихали во мраке бульвара.

— Пошли, — сказал Вас враждебным тоном.

— Ты меня зовешь?

— Нет, Евгений…

Оба снова подошли к скамейке. Евгений все еще курил и смотрел себе под ноги.

— Оставайся, — сухо сказал он. — Но со мной пойдет Вас… Ты будешь страховать нас снаружи…

— Ладно, — чуть слышно ответил мальчик.

Удар был серьезный. Никогда до тех пор Евгений не ставил Васа над ним. Все трое стояли превыше всех, но Евгений хорошо понимал, кто у них мыслитель. Евгений никогда не забывал, кто выдумал девиз, которому подчинялись они все.

В это время какой-то прохожий свернул к темной площадке. Они заметили его, еще когда он тяжелой походкой прошел под фонарем. Это был грузный человек, на котором едва сходилось узкое обтрепанное пальтишко. Синий берет обтягивал ему голову, из-под него виднелось жалкое посиневшее, опухшее лицо. Добравшись до площадки, человек вдруг остановился, скорчился, словно от острой боли в животе, и заспешил вниз по лестнице. Ребята переглянулись.

— Нет! — коротко сказал Евгений.

2

Тот, кого они выбрали жертвой, подошел с южной стороны бульвара. Часы показывали без двадцати девять, на остановке только перед этим останавливался красный рейсовый автобус. Глухой рев дизеля уже замирал вдали, когда они разглядели светлое пальто и желтые кожаные перчатки. Когда он проходил под фонарем, они увидели и его лицо — красивое, но осунувшееся и расстроенное. Человек явно спешил. На площадке он мгновение поколебался, потом повернул к лестнице. Правый карман его пальто вздувался, но отчего — неизвестно.

Ребята снова переглянулись. Как ни было темно, они поняли друг друга.

— Пошли! — сказал Евгений.

На какую-то секунду мальчик почувствовал приступ дурноты, будто его ударили кулаком под ложечку. Когда он встал со скамейки, во рту густела соленая слюна, колени дрожали. А в сознании — сплошная пустота — ни мысли, ни чувства, — лишь бесконечная пустота. Ступив на тротуар, мальчик немного пришел в себя и поглядел по сторонам — сначала к северу, в сторону моста, а затем — на юг. Вокруг было безлюдно, лишь вдали еще мерцали зеленые габаритные огни автобуса. Мальчик дал знак. Словно в ответ, с моста блеснули синие молнии, брызги искр растаяли во мраке. Там прошел трамвай.

Евгений, кивнув, стал быстро спускаться по лестнице. Его окаменелое лицо ничего не выражало. На третьей ступеньке Вас поскользнулся и еле удержался на ногах. Евгений, стиснув зубы, пропустил его вперед. Внизу человек стоял лицом к стене, по которой стекала вода. Вас встал рядом, но руки у него так дрожали, что он не мог расстегнуть нижние пуговицы у шинели. Евгений стоял у человека за спиной, глядя в упор на широкую спину с покато спадающими плечами реглана. Светло-серая шляпа была под цвет пальто, над воротником выступала складка желтого шерстяного шарфа. Не раздумывая больше, Евгений выхватил из правого кармана пиджака обрезок водопроводной трубы и замахнулся сплеча. Удар попал точно в цель — в самую складку шляпы.

У человека подкосились ноги, и он упал навзничь на грязный пол. Неожиданный звук бьющегося стекла вдруг огласил тесный закуток. И снова стало тихо; лишь вода журчала, обливая гладкую стену. С потолка, из своей проволочной клетки, безучастно светила электрическая лампочка. Склонившись над упавшим, Евгений вдруг ощутил острый запах коньяка — так вот что было в кармане! Он стал перерывать карманы лежащего, не спуская глаз с его лица. Оно не казалось мертвым, хотя и выглядело безжизненным и застывшим. Отогнув полу пальто, Евгений увидел букет желтых цветов — помятый, но еще свежий. Букет даже не был сунут в карман — мужчина бережно нес его, прижимая локтем к телу. Евгений торопливо расстегнул пиджак и перетряхнул внутренние карманы. В одном оказался бумажник, в другом — паспорт, но бумажник был тощий, почти пустой. Оставалось проверить задний карман брюк, но человек, падая, прижал его к полу. Только тогда Евгений поискал взглядом Васа. Тот стоял позади, глаза его остекленели, узкое лицо напоминало сморщенный лимон.

— Помогай! — прошипел Евгений.

Но Вас словно оглох. Евгений с трудом приподнял отяжелевшее тело и сунул руку в задний карман. В этот миг мужчина приоткрыл глаза и взглянул Евгению в лицо.

Евгений тотчас же вскочил на ноги.

— Беги! — хрипло крикнул он.

Но Вас не двинулся с места. Евгений ударил его кулаком в грудь и бросился к выходу; лишь тогда и Вас побежал следом за ним. За их спиной человек приподнялся на локтях, сдавленный крик вырвался из его горла. Оба парня, как ошпаренные, выскочили на улицу.

Бежать нельзя. Это было решено заранее — надо размеренным, спокойным шагом удалиться от места происшествия. Вас, как слепой, пересек мостовую и вышел на противоположный тротуар. По уговору, он должен был идти на юг, к стадиону, и свернуть по первой улице направо. Маршрут Евгения пролегал в обратном направлении — к северу, откуда ребята пришли. Лишь пройдя десяток шагов, он спохватился, что еще держит в руках обрезок трубы. До места, откуда следовало бросить его в воду, было еще далеко, а железка, даром что укутанная в шерстяной лоскут, словно обжигала ему руки. С ходу он закинул трубу в кусты и прибавил шагу.

В этот момент по ступенькам, шатаясь, выкарабкался мужчина в светлом пальто. Кровь растекалась по лицу, уже заливала его правый глаз. Растопырив в ужасе руки, он закричал изо всех сил:

— Помогите!.. Помогите!..

Ребятам показалось, что крик прозвучал так громко, будто кто-то прокатил огромную бочку по гранитной брусчатке бульвара.

— Держи их!

Евгений и Вас бросились бежать. Вили оглянулся и увидел позади жуткую фигуру, которая махала руками и кричала что-то непонятное. Одна мысль сверлила голову — бежать нельзя. Но, обернувшись, он увидел впереди высокую, тощую фигуру Васа, который стремглав несся по бульвару. Ноги у него подгибались, а кисточка лыжной шапки забавно прыгала над головой. Вокруг все еще не было ни души, лишь вдали чуть поблескивала ближним светом одиночная фара. Миг спустя фара ослепительно вспыхнула и понеслась вперед. Вас подбежал к перекрестку, замедлил бег и скрылся за углом. Секунду спустя мальчик увидел, как какой-то мотоциклист круто свернул на ту же улицу.

Но думать было некогда — кто-то уже бежал за ним. У мальчика хватило выдержки еще на несколько секунд, но когда шаги зазвучали совсем близко, он отчаянно рванулся вперед.

— Держи его! — прогремел страшный голос за спиной.

Мальчик бежал без оглядки, не разбирая дороги. Бежал стремглав, спасаясь от жутких шагов за собой. Он ни о чем уже не думал, ни на что не надеялся, понимал только, что надо бежать как можно быстрее, как можно дальше. Шаги за спиной вдруг умолкли, и до него снова донесся оглушительный голос:

— Держи его!

Две темных тени вдруг выступили из сумрака аллеи. Мальчик с разгону налетел на них, споткнулся и упал. Две сильных руки схватили его и рванули кверху, и когда он снова почувствовал под ногами землю, то увидел перед собой окровавленное лицо и безжалостно впившиеся в него глаза:

— Этот!..

— Не я! — отчаянно завопил мальчик.

Сильный удар в лицо сбил его с ног, но те же руки снова подняли его. Окровавленное лицо придвинулось вплотную; мальчик с ужасом ощущал на себе его горячее дыхание.

— Их было двое!..

Какая-то женщина возмущенно кричала за его спиной:

— Как вам не стыдно!.. Мужчины!.. Ребенка бьете!..

— Стойте в сторонке, гражданка! — грубо оборвал ее кто-то.

— Постыдитесь! — не унималась женщина. — И к тому же — пьяные!

И вдруг она осеклась. Она разглядела мокрую, грязную спину, потом руки. А когда человек обернулся и она увидела залитое кровью лицо, то лишь беззвучно разинула рот и отступила в сторону. Мальчик вдруг вырвался из рук, но его схватили за волосы, и женщина поспешила убраться подальше от греха.

Почти в то же время мотоциклист схватил Васа. Это был коренастый, плечистый механик, ростом пониже Васа, в замусоленном комбинезоне и черных кожаных перчатках. Чтобы поравняться с беглецом, он подъехал к тротуару и бросил рукоятку газа. Мотор на малых оборотах стал задыхаться, хлопки в глушителе перебивали его окрики: «Стой!.. Стой, гад!..» Но парень продолжал бежать без оглядки, даже не догадываясь свернуть в первый попавшийся двор. Вдруг из одного подъезда вышел какой-то толстяк с забинтованной ногой, обутой в войлочную домашнюю туфлю, и замер от неожиданности. Вас мог бы пробежать мимо, но, испугавшись, бросился поперек улицы. Мотоциклист настиг его на середине мостовой и, ударив передним колесом, нажал на тормоза. Вас упал как подкошенный; мотор заглох. Когда человек с забинтованной ногой робко и нерешительно подошел ближе, он увидел растерянного молодого механика, который пытался поставить мотоцикл, и мальчишку, который вопил во весь голос и отчаянно колотил ногами по мостовой.

Последним поймали Евгения. Сидящие на скамейке мужчина и девушка услышали крики. Мужчина встал и, притаившись в тени трансформаторной будки, спокойно подкараулил беглеца. Евгений заметил его в последний момент, сумел все же вырваться из цепких рук, схвативших его за отворот пальто, и снова помчался по бульвару. Но погоня продолжалась недолго. Мужчина оказался проворнее и, догнав парня, дал ему подножку. Евгений с маху растянулся на плитах тротуара. Он тотчас снова вскочил, из носа его струилась кровь и вид был такой разъяренный, что мужчина на мгновение растерялся. Воспользовавшись этим, Евгений с кулаками набросился на своего преследователя. Но преимущество недолго было на его стороне. Драку прикончил запыхавшийся милиционер, подбежавший к месту происшествия.

Он и отвел всех троих ребят в отделение милиции.

3

Все было на своих местах — и люди, и столовые приборы, — только стул Вили пустовал. Семья обедала. В этом доме всегда обедали молча, но на этот раз не слышалось даже звона посуды. Не проронила ни слова и обычно говорливая женщина в черном, сновавшая между гостиной и кухней. В гостиной она горестно молчала, а придя на кухню, утирала ладонью слезы, сердито поджав сухие мужские губы с торчащими над ними побелевшими усиками. «Так и бывает, — думала она, — когда оставляют ребенка одного. Зачем им обоим на работу ходить — или денег им мало?»

Но, вернувшись в гостиную, она снова оттаивала. Много лет она работала на эту семью, сроднилась со всеми и теперь жалела их всей душой. Но сегодня она не знала, кого жалеть больше. Наверное, мать, которая едва коснулась еды. А может быть, отца, который как-то сразу осунулся и постарел. И все-таки, — думала она, — этот большой, спокойный, уверенный в себе человек держит себя в руках. Придя домой, он ни разу не повысил голоса, никому не сделал ни одного замечания. Он вообще никогда не повышал голоса, но его спокойный, холодный взгляд иногда давил сильнее самых веских слов. С его приходом в доме воцарялась тишина, мальчик сразу же переставал играть на скрипке. Старухе это нравилось. Она не выносила родителей, которые сюсюкают с детьми и осыпают их поцелуями. Отец есть отец, если домочадцы хоть немного не побаиваются его, все может пойти к чертям. До сих пор она думала именно так, не сомневаясь в своей правоте.

За столом одна только Сашка ела, как всегда, с аппетитом. Ей было стыдно, но она не могла справиться с собой. Да еще, как назло, утром она, торопясь в университет, не успела позавтракать. Просить денег у отца Сашка не посмела, а к мачехе никогда не обращалась. Вот и пришлось весь день просидеть натощак — из-за Вили, конечно, из-за кого ж еще.

Она его не жалела. В тот день ей искренне хотелось испытать к нему любовь и жалость, но ничего не получалось. Она злилась на свой дурной характер, но, вместо горечи, ощущала смутное удовлетворение. Они любили его больше — она чувствовала это всей душой, хотя они как будто ничем этого не выдавали. Ольгу можно было понять, она мачеха, но отец? Кроме отца, у нее никого нет, брат и то — сводный, а у Вили — и мать, и отец. Оба его любили, ни в чем не отказывали. Зачем же он пошел на это? Как бы слепы они ни были, но хоть что-то должны они понять.

В детстве Вили часто болел, и она часами дежурила у постели, держа его горячую руку. Тогда она очень любила его. И мальчик тоже ее любил. Но те, двое, испортили все. Они посадили у постели троих врачей, метались с испуганными глазами по комнатам и ежечасно гоняли старую домработницу в аптеку. А когда расхворалась она, мачеха ограничилась лишь тем, что вызвала участкового врача. Так начался разлад, и во всем был виноват он.

Сашка чувствовала, что отец наблюдает за ней — с каким-то затаенным беспокойством, и в то же время холодно и испытующе. Пожалуй, раньше у него не было такого взгляда. Он редко обращал на нее внимание, разговаривал с ней небрежно, не выслушивал даже ответов на свои вопросы. Пока она училась в гимназии, он никогда не знал, в каком она классе. Подписывая дневник, он бегло просматривал отметки, и на его крупном лице нельзя было заметить и намека на отцовскую гордость. Даже на улыбку он был скуп. Лишь однажды, в день выпускного бала, он погладил ее по гладким темно-русым волосам. Чудесный был день — и эта ласка, и все остальное. На ней было самое красивое платье во всем классе, сшитое Ольгиной портнихой. И самое дорогое — это уж наверняка. Отец не жалел на нее денег, давал ей гораздо больше, чем Вили. Да, гораздо больше. Тогда почему же он ее не любит? Почему сегодня так странно искоса посматривает на нее?

Зазвонил телефон. Она заметила, как все за столом вздрогнули. Женщина в черном застыла с тарелками в руках у порога. Отец выразительно поглядел на Ольгу. Не сказав ни слова, та встала и подошла к письменному столу. Со спины ее фигура казалась девичьей, стройные ноги упруго ступали по ковру. Сашка хорошо знала, что никогда ей не стать такой красивой, как мачеха. И никогда она не будет такой элегантной, не будет носить таких изысканных причесок.

Ольга взяла трубку.

— Кто его спрашивает? — спросила она.

Ей что-то ответили. Она прикрыла трубку ладонью и тихо сказала:

— Генерал…

Отец вздохнул и встал из-за стола. Да, это был генерал — он узнал его с первых же слов.

— Мне очень неприятно, Георгий, — говорил генерал. — Никакого недоразумения нет, твой сын тоже замешан… Все трое полностью признались…

Отец пожевал губами.

— К сожалению, это так, — продолжал генерал. — Более того, выяснилось, что они действовали, как банда…

— Что это значит? — сухо спросил отец.

— Это значит — создали организацию ребятки… — Генерал рассмеялся. — Счастье еще, что не ухлопали мужика… Насколько мне известно, сегодня он вышел из больницы…

— Могу я его увидеть?

— Кого? Пострадавшего?

— Нет, Вили, моего мальчика…

— Вили! — пробурчал генерал. — Слушай, Георгий, пока вы даете детям такие имена, безобразиям конца не будет…

— Я назвал его в честь Владимира Ильича, — сказал отец, задетый за живое.

— Тогда жаль — не оправдал имени… Иди сегодня к пяти часам к следователю Доневу. Я предупредил его, он будет тебя ждать…

— Спасибо, Никифор, — сказал отец сдержанно, сделав ударение на имени. — И прости за беспокойство…

Он собрался было положить трубку, но в ней снова зажужжал голос:

— Ты слушай, слушай…

Отец поморщился, но снова прижал трубку к уху.

— Слушай, не растравляй себя понапрасну, — говорил генерал уже другим тоном. — В конце концов что-нибудь придумаем… Не пропадать же парнишке…

— Спасибо, — сказал отец, на этот раз вполне искренне.

Положив трубку, он остался стоять у письменного стола, целиком уйдя в свои мысли. В эту минуту он забыл про домочадцев, не замечая, с каким нетерпением ждут они его слов.

— Ну, что?.. Отпустят его? — спросила с порога домработница.

— Отпустят! — тихо ответил он.

— Дай-то боже… — обрадованно сказала она и вышла из комнаты.

Отец прошелся по гостиной и сел в кресло возле телевизора с таким убитым видом, что у дочери невольно сжалось сердце.

— Да, он тоже участвовал, — глухо промолвил отец. — Сам сознался…

Ольга побледнела, на глазах у нее выступили слезы.

— Тебе разрешат повидаться с ним?

— Да, сегодня в пять…

Ольга порывисто поднялась со стула и почти бегом бросилась в спальню. Но девушка даже не взглянула на нее; она не сводила глаз с отца. Никогда еще не видела она его таким жалким, убитым и несчастным. Никогда не видела она его таким беспомощным. И, может быть, никогда — столь справедливо наказанным. Он сидел понурившись, синий пиджак нелепо вздернулся над его короткой шеей. Видно, он был сейчас далеко от дома, от всех них — один на один с собой и своим горем. Но вдруг он поднял голову и пристально взглянул на нее.

— Что это у тебя на лице? — сердито спросил он.

Дочь вздрогнула и растерянно провела рукой по щеке.

— Н-не знаю! — пролепетала она. — Ничего!..

— Как — ничего!.. Ты напудрилась!

Это было верно, она действительно напудрилась. Но пудра была тонкая, под цвет загара.

— Я тебя спрашиваю! — повысил голос отец.

Никогда он не говорил с ней таким тоном.

— Я… у меня плохая кожа! — робко пробормотала она.

— При чем тут кожа?.. Подумаешь — дама!.. Ты еще девчонка!..

«Как бы не так!» — со злостью подумала она, уставившись в пол, чтобы не выдать взглядом свои мысли.