– Я знал, что Леонид собирается поступать в Институт гражданских инженеров. – Август кивнул. – Но, помимо этого, я знаю, что он не уехал бы из Горисветово, не попрощавшись со мной.
– А как он должен был с вами прощаться? – Агния больше не улыбалась, взгляд ее сделался цепким и злым. – Разве вы ответили хоть на одно из его писем? Разве подбодрили его, если не делом, то хотя бы добрым словом?
Она все знала. Знала, что мальчик ему писал. Знала, что письма его так и остались без ответа. Узнать это она могла лишь от самого Леонида. Значило ли это, что к ней Леонид был ближе, чем к нему? Август задумался. Это могло значить все что угодно. В конце концов, мальчик мог обидеться и потерять надежду. А к кому бежит обиженный ребенок? К матери! Или к той, кого хочет считать своей матерью. Тон последнего письма очень ясно об этом говорил. Не найдя понимания у учителя, Леонид попытался найти утешение у той, к которой испытывал искреннюю признательность.
– Каюсь, Агния Витольдовна! – Он опустил голову, потер глаза жестом смертельно уставшего человека. – Я виноват перед этим юношей.
– В чем же, Август Адамович? – Она подалась вперед. Сейчас лицо ее выражало искреннее удивление.
– Что вы знаете о пороках? – спросил он едва слышно.
О пороках эта женщина знала куда больше, чем он сам, но вопрос ее заинтриговал. Вопрос или его раскаяние? Август уже достаточно пожил на этом свете, чтобы понимать, что с ничтожного, маленького человечка спрос куда меньший, чем с человека сильного и решительного. На людские пороки и слабости общество привыкло смотреть сквозь пальцы. Так уж повелось.
– О каких пороках вы ведете речь?
– О своих. Исключительно о своих собственных. – Он горестно вздохнул. – Я ничтожный пьянчужка, Агния Витольдовна. Глупо отрицать очевидное. У меня есть единственный верный друг. Это зеленый змий.
Ах, знала бы она, какие на самом деле у него водятся знакомцы! Но сейчас не об том нужно думать. Сейчас нужно сделать все возможное, чтобы она поверила в его никчемность, чтобы успокоилась и перестала видеть в нем врага.
– Все мы не без греха. – Агния кивнула, как ему показалось, одобрительно, поправила прическу, приготовилась слушать дальше.
– Я не дал себе труда прочесть эти письма. – Август снова вздохнул, сцепил пальцы на животе, нервно задергал ногой. – Хуже того, я растапливал ими печь.
Агния заинтересованно приподняла бровь.
– Я прочел лишь самое последнее письмо, то самое, в котором Леонид сообщал мне о своем намерении отправиться в Санкт-Петербург.
– Почему прочли?
– Кончился самогон, – сказал Август просто. – Самогон кончился, а мозг прояснился в достаточной мере для того, чтобы я прочел письмо перед тем, как бросить его в огонь.
– И что вы почувствовали, мастер Берг?
– Стыд. – Он почти и не соврал. Стыд было одним из множества чувств, что вызвало в нем послание Леонида. – Стыд, а еще острое желание попрощаться с мальчиком, исправить хоть что-нибудь. И вот я здесь.
– Вы опоздали. – Агния встала из-за стола, выбрала из букета огненно-алый цветок, понюхала, потом воткнула себе в волосы. – Я сделала для него то, что не сделали вы. Поверьте, Август Адамович, Леонид счастлив. Он получил то, к чему стремился.
– Но я, я несчастен! – сказал Август порывисто. – Агния Витольдовна, Христом богом молю, дайте мне возможность исправить свою ошибку!
– Каким образом? – спросила она, оборачиваясь через плечо. Во взгляде ее черных глаз Августу примерещились языки пламени.
– Я не прошу многого, дайте мне его адрес. Я напишу ему письмо. Покаюсь, попрошу прощения.
– И станете дальше гробить свою жизнь? – Она усмехнулась. – Я же вижу вас насквозь, мастер Берг! Все порывы вашей ничтожной душонки!
Август напрягся, сжал кулаки, сдерживая и скрывая нервную дрожь в пальцах. Эта женщина и в самом деле способна на многое. Раскусить его безыскусную хитрость она сможет запросто.
– Вы никчемный, никому не нужный человечек, – продолжала Агния. – Вы не нужны даже самому себе. Так зачем вам мальчик? Что вы можете ему предложить, кроме этого своего внезапного раскаяния?
– Деньги, – сказал он и украдкой вытер выступившую на лбу испарину. – Для учебы и жизни в столице нужны средства. У меня они есть.
– У меня тоже. – Агния раздраженно повела плечом. – Можете мне поверить, Леонид больше никогда не будет нуждаться. А теперь прошу меня оставить. – Она выразительно посмотрела на лежащие на столе документы. – У меня очень много дел.
– Быть может, кому-то из ваших воспитанников нужен наставник? – предпринял он последнюю попытку.
– Нет, – ответила она резко. – Среди моих воспитанников больше нет тех, кто нуждался бы в ваших наставлениях, мастер Берг. Поймите меня правильно. – Ее голос немного смягчился. – Я несу ответственность за этих детей и не могу позволить, чтобы их образованием занимался такой человек.
– Понимаю… – Август встал со стула, суетливо одернул измятый сюртук. – Прошу меня простить. Разрешите откланяться?
Она ничего не ответила, повернулась к нему спиной, потому и не заметила холодную решимость в его взгляде.
* * *Август медленно брел по дорожке, всем своим видом изображая подавленность. Это было легко, потому что ум его был достаточно ясен, чтобы понять, что с Леонидом случилась беда. Его ум был достаточно ясен даже для того, чтобы принять и вину за случившееся, и боль. Августу было больно. Чувство вины тяжким грузом легло на его плечи, пришибая к земле, не позволяя дышать полной грудью. Но было еще одно чувство – та самая решимость, что родилась в кабинете Агнии. Он во что бы то ни стало доберется до сути! Он разберется с тем, что творится в этом насквозь пропитанном тьмой месте. Ему всего лишь нужно дождаться этой самой тьмы.
Август поравнялся с теми окнами, за которыми были комнаты воспитанников. За ним больше никто не следил. Может быть, только Агния из своего роскошного кабинета, но оборачиваться он не стал. Он медленно брел и прислушивался, пытаясь вычленить из окружающей тишины хоть какие-то звуки. Ничего не вышло. Усадьба казалась вымершей. Сказать по правде, она уже была почти мертвой. Август чувствовал это шкурой. Знакомство с албасты еще и не такому научит…
Выйдя из ворот, он какое-то время шел по широкой подъездной аллее, дошел почти до самого ее начала, а потом нырнул в густые заросли одичавшего орешника. Оказавшись в прохладной сени деревьев, он уперся ладонями в колени, восстанавливая сбившееся дыхание. Потом еще долго беззвучно плакал, прижавшись спиной к стволу старой липы, выгоняя из себя боль. Августу казалось, что если боль уйдет, то в душе останется больше места для расчетливой ярости. Наверное, так оно и было, потому что, когда кончились слезы, он не почувствовал облегчения, но почувствовал злую решимость.
Весь остаток дня он провел на берегу небольшой речушки, протекающей по дну оврага. Здесь тоже было тихо, но тишина эта была иного рода – успокаивающая, а не тревожная. Подумалось вдруг, что албасты понравилось бы это место. Это были странные мысли, словно бы он выбирал летнюю дачу для доброго друга. Но албасты никогда не была и никогда не станет ему другом. Она была его сокамерницей. Вот так Августу виделось их странное общение.
Обратно к усадьбе он вернулся, когда сгустившиеся на дне оврага сумерки сизой волной выплеснулись сначала в лес, а потом и в парк. Он крался, прячась в этих сумерках, просчитывая каждый шаг и каждое действие.
План был простой. За неимением четких задач, Август решил наблюдать за домом и башней столько, сколько потребуется. Ему хотелось собственным глазами увидеть загорающийся над Горисветово светоч, найти источник этого сияния. Он понимал, что, возможно, придется ждать не один и не два дня, но жизнь его нынче была такой серой и никчемной, что течение времени для него ровным счетом ничего не значило.
Ночь упала на усадьбу тяжелым и плотным пологом, в прорехах которого ярко светили звезды. Август занял позицию, с которой одинаково хорошо просматривался как дом, так и башня. Разумеется, для начала он попытался проникнуть в башню, но у него ничего не вышло. На двери висел тяжелый замок. Август обошел башню по периметру, вспоминая все архитектурные особенности и все скрытые возможности. Возможность была только одна. Если использовать вот этот выступающий из стены камень, как ступеньку, можно заглянуть вон в то похожее на узкую бойницу окошко.
Август заглянул. Получилось не с первой попытки. Мешал живот и неуемная дрожь в руках. Наконец он приноровился, научился сносно балансировать на узком выступе. Этого скромного навыка хватило на то, чтобы заглянуть внутрь башни.
Очень долго Август не мог разглядеть ровным счетом ничего. Глазам пришлось привыкать к еще большей темноте, чем та, что царила снаружи. Наконец он начал различать силуэты. Отчасти, причиной этому были хранящиеся в его голове знания о внутреннем устройстве башни. Август знал, куда смотреть, и понимал, что может там увидеть. Но большая ванна на грифоньих лапах все равно стала для него неожиданным открытием. Ванна, как и описывал ее в своем послании Леонид, стояла на высоком постаменте в самом центре помещения. Казалось, не может быть ничего более чуждого и более несуразного, чем эта конструкция, но вызывала она не недоумение и не усмешку, а леденящий душу холод. Точно такой же мертвенный холод исходил от Агнии. Точно таким же холодом пропиталась вся усадьба.
Август соскользнул с уступа, в кровь раздирая ладони. Прижался спиной к каменной кладке. Он знал, что камень долго хранит полученное днем тепло, но стена Свечной башни была пугающе холодной. Август оттолкнулся от нее, как от чего-то живого и смертельно опасного, задрал голову, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в черном небе. Не увидел ровным счетом ничего, кроме острого серпа луны, зато услышал…
Это были детские голоса. Не веселые и звонкие, а тихие, едва различимые. Голоса приближались, и Август поспешно отступил за ствол старой липы. Он стоял, затаив дыхание, и всматривался в темноту. Какое-то время ничего не было видно, а потом он увидел движущиеся огоньки. Понадобилось время, чтобы понять, что на самом деле огоньки – это свечки, которые несли в руках дети. Он насчитал семерых. Трех мальчиков и четырех девочек. Впереди процессии шла Агния. На ее плечи был накинут темный плащ, почти полностью скрывающий ее фигуру. У нее единственной в руках не было свечи. Она шла, иногда оборачиваясь на детей, и улыбалась. По крайней мере, со своего наблюдательного пункта Августу так казалось.
Они остановились у башни. Дети выстроились вокруг Агнии, осторожно поставили свечки на землю. Налетевший вдруг ветерок, качнул пламя, но ни одна из свечей не погасла. Агния снова улыбнулась. Теперь Август был абсолютно уверен, что это улыбка! Дети сделали шаг назад. Агния закрыла лицо руками, и в этот самый момент дети бросились врассыпную. Одинокая фигура в плаще какое-то время оставалась неподвижной, а потом резко обернулась и уставилась прямо на Августа. Ему так показалось. Видеть его Агния никак не могла, но страх заставил его отпрянуть и глупо, по-бабьи, зажать рот ладонью.
– …Кто не спрятался, я не виновата… – донес ветер обрывки слов.
Прятки! Вот что это было! Агния играла с детьми в прятки. Ночь не была для нее помехой, наоборот, ночь делала игру еще увлекательнее!
Август затаил дыхание, когда закутанная в плащ фигура медленно проплыла мимо него. В ноздри шибанул уже знакомый запах полыни и ладана. А еще, кажется, свечного воска. Август прижался затылком к стволу дерева, мысленно досчитал до десяти и, крадучись, двинулся вслед за Агнией.
Что заставило его обернуться, Август и сам не знал. Словно бы кто-то потянул его за сюртук, вынуждая сначала остановиться, а потом посмотреть на башню.
В огненном круге из свечей стояла девочка. Август готов был поклясться, что ее не было среди детей. Никто не играет в прятки босиком и в ночной сорочке…
Девочка тряхнула головой и свечи – все разом! – погасли. Словно бы их задуло налетевшим порывом ветра. Распущенные волосы девочки взметнулись вверх над головой, обнажая узкие плечи и худенькую шею. Вот только ветра не было. На дереве, под которым притаился Август, не шелохнулся ни один листочек.
Девочка медленно обернулась, помахала Августу рукой и, поддернув ночную сорочку, вышла из круга, очерченного погасшими свечами. Она шла к Августу, а у него не было сил даже шелохнуться. Он стоял, глядя на приближающуюся фигурку, и все отчетливее понимал, что девочка мертва. Или вернее сказать – не жива? От нее исходило едва различимое сизое свечение, а лицо было неестественно бледным, куда бледнее, чем у Агнии. И глаза… ее глаза тоже были неживыми. Таких глаз не может быть ни у ребенка, ни у любого другого живого существа. Таких глаз и такого взгляда. Несмотря на то, что Август все еще прятался в темноте, девочка знала, где он. А быть может, не знала, а видела. Она шла к нему неспешным, танцующим шагом и улыбалась, как старому знакомцу.
А ведь они и были знакомы! Это была Лизонька, та самая девочка, о которой Леонид писал в своих письмах. Что он писал? Что Лизонька обладает уникальным даром, может видеть то, что не дано простым людям? А при каких обстоятельствах сам Август видел эту девочку? Он ведь видел, а иначе откуда это чувство дежавю?
Ему не пришлось долго вспоминать, в мозгу сами собой родились образы. Он, еще не пьяный, но уже слегка захмелевший, сидит на скамейке перед оранжереей. А Лизонька с книжкой в руках садится рядом, смотрит чуть испуганно и одновременно заинтересованно.
– Можно мне присесть, мастер Берг?
– Садись! – На скамейке еще полно места, но он отодвигается на самый край.
Лизонька садится, смотрит прямо перед собой, о чем-то сосредоточенно думает. Августу не нужны разговоры и он рад этой молчаливой задумчивости, однако, тишина длится недолго. Лизонька начинает разговор:
– Не нужно строить эту башню. – Ее голос тих, но решителен. Августу делается смешно. Какая-то мелюзга решает, что ему нужно или не нужно делать.
– Почему? – спрашивает он и отчаянно жалеет, что оставил початую бутылку вина в своей комнате.
– Потому что она получится особенной. Все, что вы строите, становится особенным, немножко живым.
– Разве ж это плохо? – Ему становится любопытно.
– На уроке физики нам показывали опыт с увеличительным стеклом. – На раскрытую ладошку Лизоньки садится божья коровка, и она разглядывает ее ровно таким же взглядом, каким Август разглядывает ее саму. Диковинная букашка… – Оно концентрирует солнечные лучи и на выходе получается нечто смертоносное. У нас получилось поджечь лист бумаги.
– Очень любопытные опыт, – соглашается Август. – Только я не понимаю, к чему ты клонишь.
Девочка взмахивает рукой, и божья коровка улетает.
– Ваша башня станет таким увеличительным стеклом. А мы – станем бумагой. – Она смотрит на Августа очень серьезным, почти сердитым взглядом. Ее злит его недогадливость.
– Я не понимаю, – говорит он и встает со скамейки. Пора уходить, беседы с юными умницами не идут ему на пользу.
– Мы все сгорим в этом огне. – Лизонька печально качает головой.
– Откуда тебе знать? – Он начинает злиться. Хватит с него шарад! Наразгадывался!
– Знаю. – Она пожимает худенькими плечиками и уходит первая.
Вот такое у них было знакомство. Потому эта не-живая Лизонька и смотрит на него как на старого знакомца, потому и улыбается.
– Здравствуйте, мастер Берг.
Август и моргнуть не успел, как она появилась прямо перед ним. И не напугала, и не удивила. Албасты приучила его к таким вот трюкам.
– Здравствуй, Лизонька, – сказал Август и отступил на шаг. Не потому, что испугался, а потому, что от девочки веяло могильным холодом.
– Он сказал, что вы непременно придете.
– Кто?
– Леня. Он сказал, вы придете и спасете нас всех.
– Ну вот… я пришел.
– А спасать уже, считай, и некого. – Ее улыбка сделалась грустной.
– Где он? – спросил Август. – Где Леонид?
Не нужно было спрашивать, когда сердце уже само знало правду, оттого и ныло беспрестанно.
– Он стал Светочем. – Лизонькина улыбка померкла. И сама она сделалась прозрачнее. Теперь сквозь ее хрупкое тельце были видны очертания Свечной башни.
– Как это? – Август снова попятился, Лизонька сделала шаг к нему.
– Он умер. – Она говорила строго и с осуждением, словно бы это он, а не она, был маленьким ребенком. – Он умер. Вы не спасли его, мастер Берг. Не сдержали своего обещания.
– Я не обещал… – Август сказал это не Лизоньке, а самому себе. Самому себе пытался объяснить свое бессердечие и бездействие. – Я ничего ему не обещал, я даже на письма его не отвечал! – Он сорвался на крик и тут же испуганно зажал себе рот ладонью.
– А он ждал. – Лизонька склонила голову к плечу, посмотрела на Августа искоса. – Даже когда я умерла, он продолжал надеяться. Я пыталась объяснить ему всю тщетность этих надежд, но он меня не видел. Меня никто из них не видит. Вы первый. Почему вы меня видите, мастер Берг?
Потому что у него была хорошая учительница. С волками жить – по-волчьи выть. Кажется, он заразился от албасты не только бездушием, но и вот этой не-жизнью, научился видеть и чувствовать то, что не дано остальным. Или эта особенность была с ним с самого рождения? Его творения, его каменные дети были особенными, не живыми, но и не мертвыми. Они существовали на самой границе миров, а иногда и сами становились этой границей, форпостом между живым и неживым. Как вот эта башня. Август поднял взгляд вверх на темный, уходящий в ночное небо силуэт.
Свечная башня была его приемным ребенком. Вкладывал ли он в нее свою душу? Несомненно, вкладывал! Хватило ли той частицы, чтобы вдохнуть в нее не-жизнь? Август прислушался. То ли к окружающему миру, то ли к самому себе. Он слышал тяжелое дыхание и гулкое уханье. Мир отзывался на его порывы, отвечал ему тихим, едва различимым шепотом. Да, так и есть! Кажется, он создал еще одну химеру. Нелюбимое дитя, брошенное на произвол судьбы и новой хозяйки. Увеличительное стекло, способное уничтожить все вокруг.
– Почему вы меня видите?! – Августа обдало ледяным холодом. Так бывало, когда его касалась албасты. Нечаянно ли, нарочно ли – не важно. От этого мертвенного прикосновения тело немело на долгие часы. Вот только сейчас его руки коснулась не албасты, а Лизонька. Коснулась, требовательно посмотрела ему в глаза, повторила: – Почему?
Он сдержался, не отдернул руку, не отшатнулся сам. Остатками своей бедной души он понимал, что перед ним стоит ребенок. Несчастный, заблудившийся между мирами ребенок. И этому ребенку нужны ответы.
– Я не знаю, девочка, – сказал он просто. – Наверное, я особенный.
– Он тоже так говорил. – Лизонька убрала руку, и Август полной грудью вдохнул сырой ночной воздух. – Он говорил, что вы особенный, и вы непременно придете.
– Я пришел. – Август потер виски. В голове шумело, как после дичайшего похмелья.
– Вы опоздали. Лени больше нет. Меня больше нет.
– Но остались другие. – Почему-то ему было важно оправдаться перед этой маленькой призрачной девочкой. Или не перед ней, а перед самим собой? – В усадьбе есть и другие дети.
– Она их заберет. Одного за другим. – Лизонька покачала головой.
– Когда?
Нужно было спросить «как», но сроки были важнее. Время сейчас стало его единственным союзником.
– Скоро. Наверное, следующей ночью.
– Что она делает? – Август обернулся, окинул притихший парк долгим взглядом. – Что она с ними делает, Лизонька?
– Она играет. – Лизонька поежилась, как от холода, а Август некстати задался вопросом, чувствуют ли призраки холод.
– Во что? – спросил он вместо этого.
