– В прятки. Она играет с ними в прятки. Это так забавно, мастер Берг.
– Что именно?
– Она так выбирает следующего Светоча. Она выбирает, а они, каждый из них, старается попасться первым, старается, чтобы она поймала именно его.
– И ты? Ты тоже… Светоч?
– Я?! – Лизонька усмехнулась. – Я не одна из них! – сказала твердо. – Я не хотела, чтобы она меня нашла, а она все равно…
– Она поймала тебя? – догадался Август.
– Да. Поймала, запятнала, сказала, что я очень особенная девочка, что я стану одной из лучших. Вы чувствуете, как от нее пахнет? – спросила вдруг Лизонька и поморщилась. – Сейчас я уже ничего не чувствую, но тогда, когда я была еще живой… – Она прикрыла глаза, будто вспоминая. – Такой тяжелый запах… Так пахнет на кладбище. Я знаю. Мой папа был кладбищенским сторожем. Я выросла среди могил. От нее всегда пахло смертью. Иногда сильнее, иногда почти неразличимо, но я чувствовала этот запах. А вы?
Горечь полыни, ладан, свечной воск…
– Я чувствую. – Август кивнул, и Лизонька открыла глаза, посмотрела на него совершенно недетским взглядом. Да и можно ли считать это существо ребенком? Есть ли возраст у неприкаянной души?
– Что ты сделала, чтобы не стать одной из них?
– Я убила себя, – сказала она и улыбнулась такой улыбкой, от которой у Августа исчезли все сомнения. Ребенок не может так улыбаться, ребенок не может так просто рассуждать о жизни и смерти. – Было больно. – Лизонька потрогала свою тонкую шею. – Нужно было выбрать другой способ, но у меня не осталось времени. Даже сейчас мне иногда кажется, что мне не хватает воздуха. Смешно, правда?
Августу не было смешно. Августу самому не хватало воздуха от этих страшных слов. А ведь ему еще предстояло узнать многое! Если Лизонька захочет с ним разговаривать, если сочтет достойным, после того, что он сделал. Или, вернее сказать, не сделал.
– Я думала, что меня не станет, и все закончится. – В голосе Лизоньки послышалась грусть. – А ничего не закончилось. Я не стала одной из них, но и не ушла навсегда.
– Тебе страшно? – шепотом спросил Август.
– Мне скучно, – так же шепотом ответила она. – Мне скучно и не с кем играть. Даже поговорить не с кем.
– Лиза, – Август сделал шаг к ней навстречу, добровольно вступил в кокон окружающего ее холода. – Лиза, что она с ними делает?
Теперь отступала она, пятилась назад, мотала головой. На мгновение Август снова увидел перед собой маленькую напуганную девочку.
– Лизонька, – повторил он мягко, но настойчиво, – чтобы помочь, мне нужно знать.
– Вы не поможете. – Она продолжала пятиться и делаться все бледнее и бесцветнее.
– Почему? – Это тоже был важный вопрос. Он не боялся убить и не боялся умереть сам. Он вообще ничего не боялся.
– Потому что она сильнее! – Лизонька перестала пятиться, рванула вперед, прямо к Августу. От неожиданности он не удержался на ногах, рухнул на спину. А Лизонька – или уже не Лизонька? – приземлилась ему на грудь, вцепилась маленькими ледяными пальцами ему в шею. – Потому что она уже давно не человек! – Ее голос теперь звучал прямо у Августа в голове.
– Она сделает меня одним из них? – Воздуха в груди почти не осталось, и сердце с каждым мгновением замедляло ритм. Успеет ли он получить ответ на свой вопрос до того, как оно окончательно остановится?
– В тебе есть искра, но ты слишком стар. Она пожирает детей, старик!
На мгновение Августу показалось, что с ним разговаривает не Лизонька, а албасты. Наверное, это умирающий мозг решил сыграть с ним на прощание такую злую шутку.
– Что?.. – просипел он, из последних сил удерживаясь от того, чтобы не оттолкнуть от себя нежить. – Что она с ними делает?!
– Что? – Лицо нависшего над ним существа менялось, угасающее сознание видело в нем череду знакомых и незнакомых лиц. – Ты хочешь знать, старик?
– Да… – Сил осталось только на это коротенькое «да». А на сколько хватит его самого?
– Я покажу. Смотри…
Стало холодно. Так холодно, как не может быть на земле. Если только в Нижнем мире. Если только на том свете… Август больше ничего не видел. Как он будет смотреть? Зачем ему, мертвому, эти знания?.. Он устало закрыл бесполезные глаза, приготовился умереть…
…Он и умер! Умирал десятки раз долгой и мучительной смертью. Он проклинал ту, что причиняла ему боль, и проклинал себя, за то, что согласился, за то, что поверил в собственную исключительность и собственные силы. Не было никаких сил. Не осталось ни капельки. Каждая из пережитых им смертей забирала свою дань. Когда все закончилось, Августа почти не осталось…
Он лежал под старой липой в высокой, мокрой от утренней росы траве. Где-то над головой в густой кроне чирикала какая-то птаха. Он был все еще жив, но хотел умереть. Многие знания – многие печали. Теперь он знал все, но не знал, что делать с этим знанием. Осознание собственной ничтожности было едва ли не больнее недавних смертей. Он никчемный, ни на что не способный старик, взваливший на свои плечи непомерный груз.
Захотелось напиться! Так сильно, что от желания этого свело зубы. Август встал на четвереньки, потряс головой. Мир закружился сначала в одну сторону, потом в другую. Он умер, а мир продолжал жить своей жизнью, подкарауливать новые жертвы. С четверенек Август встал на ноги, постоял, приходя в себя, огляделся.
Свечная башня осталась в стороне. В просветах, образованных деревьями, он видел лишь кусок черной кладки. Наверное, потому его никто до сих пор и не нашел. Его не нашел, а кого нашел?..
Пошатываясь и прихрамывая, Август направился к башне. Штанины тут же до самых коленей пропитались холодной росой, но это был самый обычный холод, который его почти не беспокоил. Августа беспокоило другое…
Полянка, на которой еще ночью стояли зажженные свечи, была пустой. Ни свечей, ни следов – ничего! Он тяжко вздохнул, растер рукой грудь в том месте, где должно было биться сердце. Этим утром ему казалось, что сердца у него больше нет. Этим утром он жалел только об одном: о том, что до сих пор жив. Что может быть хуже знаний, которые не подкреплены действиями? Он, Август Берг, совершенно точно знал, что не сумеет справиться с тем злом, с которым ему довелось столкнуться. Ему не убить Агнию Горисветову, потому что ее силы множатся, в то время как его собственные почти иссякли. Потому что она уже не человек. Права была албасты…
Стоило лишь подумать об албасты, как на Августа пролился холодный дождь. Это вспорхнула с ветки какая-то крупная ночная птица, осыпая его мириадами сверкающих капель. На мгновение воздух сделался густым и плотным, он пах так же, как пахнет вода в Стражевом озере, как пахнут мокрые косы албасты.
Холод принес прозрение и озарение. Август не способен победить Агнию в одиночку, но он может призвать на свою сторону куда более опасного союзника. И плевать на ту цену, которую потребует албасты! Он готов на все!
* * *Август спешил. Кажется, никогда в жизни он так не торопился. Он шел так быстро, как только мог. Несколько раз даже пытался бежать, но выдыхался уже через несколько шагов. Минувшая ночь почти не оставила ему сил, а на одной только решимости далеко не уйдешь. Потому-то до ближайшей деревни Август добрался лишь к обеду. Еще несколько часов ушло на то, чтобы найти извозчика, желающего отвезти его в Чернокаменск. Не было желающих. Как только крестьяне узнавали, что он явился из Горисветово, разговоры умолкали, люди сторонились его, словно он был прокаженным. Не помогали ни уговоры, ни деньги. Агния и его запятнала, оставила на коже невидимую черную метку.
Когда Август уже потерял всякую надежду и погрузился в пучину отчаяния, судьба явила ему свое милосердие в лице тщедушного, вусмерть пьяного мужичка. Мужичок правил тощей кобылой, запряженной в скрипучую телегу. Правил ловко, несмотря на свое состояние. И он не боялся! Не видел черной метки! Он видел только горсть медяков, которые Август высыпал из кошелька прямо на дно его телеги.
– Полезайте, ваше благородие! – скомандовал он, сгребая медяки и засовывая в карман. – Мы сейчас… Мы мигом вас домчим! Куда, говорите, вам надобно?
Август повторил, куда ему надо, забрался в телегу, рухнул на сладко пахнущую кучу сена. Мужичок икнул, по-разбойничьи свистнул, и кобылка двинулась вперед неспешной рысью. Дорога предстояла неблизкая, телега представлялась Августу не самым удобным средством передвижения, но неожиданно для самого себя он уснул, провалился в глубокий, лишенный сновидений сон. Очнулся лишь на подступах к Чернокаменску, резко сел, замотал головой, спросонья пытаясь понять, что происходит и где он оказался.
Мужичок подвез его до самого озера и уже там, на берегу, Августа осенило. Он порылся в бумажнике, вытащил купюру, помахал ею перед носом мужичка и сказал:
– А скажи-ка мне, любезный, не желаешь ли ты заработать еще немного? – Купюру он держал так, чтобы мужичок узрел ее достоинство.
– Что нужно делать, ваше благородие?! – В залитых самогоном глазах мужичка появился масляный блеск. – Вы скажите, что надобно, а я с превеликим удовольствием! Да за такие-то деньжищи…
– Жди! – Велел Август. – Оставайся здесь и дожидайся меня. – Он порылся в карманах, высыпал в раскрытую ладонь мужичка остатки мелочи. – Мне нужно туда! – Махнул рукой в сторону возвышающегося посреди озера маяка. – Улажу свои дела и вернусь. Уразумел?
– Уразумел! – Мужичок подобострастно закивал. – Дождусь! Чего ж не дождаться?! – Он снова хитро сверкнул глазами, спросил: – А потом куда?
– Обратно, – сказал Август твердо. – Потом ты отвезешь меня обратно, любезный.
Если мужичок и удивился, то виду не подал, снова закивал.
– И не напивайся, – велел Август.
– Да как можно, ваше благородие?!
Возмущение мужичка было неискренним, а за пазухой у него что-то многозначительно булькало. Но Август здраво рассудил, что вернуться назад тот сумеет и пьяным. В конце концов, править лошадью можно и самому, невелика наука. Главное, чтобы дождался, не уехал никуда по пьяной лавочке. Поэтому Август снова помахал перед мужичком купюрой, а потом устало поковылял к привязанной на берегу лодке.
Маяк встретил его сыростью, холодом и тишиной. Даже кошка не вышла на его зов. Август постоял немного в раздумьях, а потом со всей силы топнул ногой.
– Выходи! – заорал во все горло. – Выходи, ведьма! Разговор есть!
Ответом ему стала тишина. Как он мог надеяться, что албасты явится по первому его зову?! Как вообще можно было рассчитывать на помощь нежити?! Он ошибся. В который уже раз подвел тех, кто нуждался в его помощи. Он жалкий и ничтожный старик, от которого отказывается даже смерть.
Сделалось больно. По-настоящему больно, словно бы в сердце ему вбили острый осиновый кол. Сбилось дыхание, и мир вокруг стал мутным. Август смотрел на него, будто сквозь немытое стекло. Или причиной тому были слезы?
– Звал меня, старик? – Плечо онемело от ледяного прикосновения. По нему ползла змея, слепо шарила треугольной мордой, касалась шеи Августа раздвоенным жалом.
– Звал. – Август попытался встать, но змея не давала, прижимала к земле, заставляла оставаться неподвижным. – Мне нужна твоя помощь.
– Вот как! – Змея исчезла, пролилась на сюртук Августа ледяной озерной водой, а албасты вышла у него из-за спины, встала напротив. Сейчас она была юной девой, веселой и любознательной. Это если не знать, кто она на самом деле. Если забыть, сколько ей на самом деле лет. – Ну вот, я пришла на твой зов, старик. Что тебе нужно? Что такому, как ты, могло понадобиться от такой, как я? – Улыбка ее сделалась ироничной, одна из ее кос прямо на глазах у Августа снова превращалась в серебряную змею.
– Помощь. Мне понадобилась твоя помощь. Поможешь? – спросил и затаил дыхание.
– Тебе? – Албасты присела на пол, скрестила по-турецки узкие лодыжки, склонила голову на бок.
– Не мне.
– А кому?
– Детям. Детям, которые остались там… – Он задумался, вспоминая, говорил ли ей, как называется усадьба.
– Детям?! – Албасты снова усмехнулась, обнажая острые, похожие на пики зубы. – Детям, старик?!
– Да. – Он кивнул. – Их нужно спасать, а одному мне не справиться.
– И ты думаешь, что я захочу тебе помогать? – В ее голосе слышалось изумление. – Почему ты так думаешь, старик?
– Потому что без тебя мне не справиться, – сказал он, не задумываясь ни на секунду, а потом добавил: – Потому что ты не такая, как она.
– Ты прав! – Албасты взмыла в воздух, зависла над Августом уже не прекрасной девой, а ужасной старухой. – Я не такая, как она! Я куда страшнее!
– Так помоги мне, – попросил Август очень тихо, почти шепотом. – Мне нужна такая, как ты. Понимаешь? Тебе же было их жалко, – продолжил он торопливо, боясь, что она прервет его на полуслове. – Своих девочек… Я знаю! У меня, пожалуй, не осталось души, но все еще есть глаза.
– И что ты видишь, старик? – спросила албасты, склоняясь над ним, обдавая ледяным, мертвенным дыханием.
– Я вижу в тебе искру, – сказал он просто. – Искру света в том месте, где у тебя должно быть сердце. Помоги мне. У меня осталась только ты одна.
Прозвучало жалко, но Август знал, что сказал правду. Как-то незаметно для них обоих они стали если не друзьями, то уже и не врагами, научились понимать друг друга, научились принимать и оправдывать. Он знал, что это значит для него, но понятия не имел, значит ли хоть что-нибудь для албасты, вековой нежити, давно позабывшей собственное имя.
– Поможешь? – спросил и устало прикрыл глаза.
– Помогу, – отозвалась она.
– Что попросишь взамен?
– Что попрошу, то и дашь. Сочтемся, старик.
– Хорошо. – Он кивнул и снова открыл глаза. – Что попросишь, то и дам.
– Там есть вода? – спросила албасты. Из рукава платья она достала костяной гребень и принялась расчесывать им свои волосы.
– Где?
– Там, где твои дети.
– Там есть река. Наверняка, есть колодец прямо в усадьбе.
– Еще. – Албасты выглядела задумчивой. – Где еще там есть вода? Где-то совсем рядом. Думай, старик!
Он подумал.
– Там есть вода. Я расскажу тебе все! – сказал решительно.
Она улыбнулась в ответ. Самой обычной человеческой улыбкой улыбнулась. Почти человеческой…
Август подумал было, что сумел бы довести ее вот такую до Горисветово на телеге, но тут же отбросил эту мысль. Даже если возничий не почувствует подвоха, то лошадь непременно почует. Звери всегда острее людей чуют нежить. Это во-первых. Было еще и во-вторых. В случае с албасты действовать нужно по плану, который придумал не он и даже не она сама. У Тайбека однажды получилось, значит, получится и у него. Надо лишь отыскать зеркало.
Сказать по правде, искать ничего не придется, все серебряные зеркала, которые они с Тайбеком использовали той ночью, когда маяк на острове зажегся в первый и последний раз, Август потом собрал и спрятал в надежном месте. Это были не совсем зеркала, а гигантская чешуя озерного змея. Той твари, чье огромное сердце до сих пор бьется в пещере под Стражевым Камнем. Той твари, которую албасты ненавидела так же сильно, как и сам Август. Змея больше нет, но чешуя по-прежнему оставалась столь же прекрасной, сколь и смертоносной. Не в ней ли причина того, что он, Август Берг, до сих пор не может обрести покой ни в этом мире, ни в том? Той ночью, когда маяк зажегся в первый и последний раз, Август совершил непоправимое – заглянул в одно из зеркал…
Но теперь уже что? Снявши голову, по волосам не плачут. Теперь он один из немногих живущих на земле, кто может справиться с этакой темной силищей, кто может помочь албасты оказаться в любом месте, где есть вода.
Серебряное многогранное зеркало Август бережно завернул в холстину, сунул в саквояж, туда же положил серебряный нож с костяной рукоятью.
– Ну, я пошел? – сказал, глядя в сгустившуюся в маяке темноту.
– Иди, старик, – отозвалась темнота голосом албасты.
* * *Мужичок не обманул. Хоть он и был уже снова изрядно пьян, но дожидался Августа в означенном месте.
– Быстро вы, ваше благородие! – сказал он заплетающимся языком. – Вертаемся?
– Вертаемся! – Август с кряхтением забрался в телегу, с максимальным удобством разместился на куче сена.
Захотелось вдруг спросить, а не осталось ли у его возницы еще хоть немного самогону, но Август себя пересилил. Этой ночью ему была нужна ясная голова. Напиться можно и потом, когда дело будет сделано.
То ли от нетерпения, то ли от того, что Август бодрствовал, обратная дорога показалась ему невыносимо долгой. Она и была невыносимой долгой. Август начал это понимать, когда над их головами сначала сгустились сизые сумерки, а потом и темнота. Время оказалось ненадежным союзником, оно подвело Августа еще до того, как он вступил в битву. Уже на середине пути, Август начал понимать, что опаздывает. Нет, он с убийственной ясностью понял, что уже опоздал…
В довершение всех бед возница, окончательно протрезвевший к концу пути, наотрез отказался везти его к Горисветово, высадил на окраине села, махнул рукой в сторону исчезающего в темноте подлеска, за которым, как помнил Август, скрывался спуск в овраг. Дальше он шел своими ногами. Не шел, а бежал, чертыхаясь, налетая в темноте то на корни, то на ветки. Он бежал, не чувствуя ничего, кроме решимости и отчаяния, не обращая внимания на боль в разбитых коленях и глубокие царапины на лице. Время перестало быть ему другом, но у него оставался еще один самый последний союзник.
Август упал на колени на берегу небольшого затона. Штанины тут же пропитались холодной водой, которая немного уняла боль в суставах. Задыхаясь, дрожащими руками он вытащил из холстины серебряное зеркало, зашвырнул его как можно дальше в затон. В голове зазвучал хриплый голос Тайбека: «К воде ходил, воду кровью поил». Значит, и он напоит. Чтобы уж наверняка, чтобы никаких сомнений! По раскрытой ладони он полоснул серебряным ножом безо всякой жалости, даже боли не почувствовал, стоял истуканом, наблюдая, как капли почти черной крови стекают по пальцам, падают в холодную воду затона. Он все сделал правильно, как разумел, так и сделал. Оставалось только ждать. Это было самым тяжелым.
