Доверительным шепотом, косясь на замершего у двери пристава, Дмитрий Венедиктович сообщил начальнику участка, что у Агнии есть алиби, которое камня на камне не оставит от гнусного обвинения, но вопрос деликатный и может навредить репутации невинной девицы. Начальник участка оказался человеком понимающим и разумным. Его нисколько не смутило сообщение, что всю минувшую ночь Агния провела с графом Горисветовым. Невеста, почти супруга… Какой уж тут удар по репутации – дело житейское! Дмитрий Венедиктович не знал, что сильнее повлияло на представителя закона: его ораторский талант или пухлая пачка денег, которую указанный представитель закона принял, почти не таясь. Как бы то ни было, а ровно через час с Агнии были сняты все обвинения.
Дмитрий Венедиктович опасался, что в попытке защитить даму сердца зашел слишком далеко, и приготовился к самому худшему. Он даже заготовил речь, которую вознамерился произнести, когда они останутся наедине. С виноватым видом он помог Агнии забраться в карету, уселся напротив и приготовился каяться. Но Агния ни в чем не стала его винить, с тихим вздохом она упала к нему на грудь, прижалась всем своим юным телом, от чего Дмитрия Венедиктовича тут же бросило в жар. Давненько он не чувствовал ничего подобного! Сказать по правде, никогда в жизни не чувствовал такой ослепляющей страсти, какую вызывала в нем эта удивительная женщина. Агния отстранилась в тот самый момент, когда Дмитрий Венедиктович уже решился ее поцеловать, и к мучительному жару добавилось чувство стыда за собственную несдержанность. Он сполз на грязный пол кареты и уткнулся покрывшимся испариной лбом прямо в колени Агнии. И не было для него большей радости и большей ласки, чем легкие касания ледяных пальчиков и острых ноготков. Агния гладила его медленно и задумчиво, словно он был не графом Горисветовым, а левреткой, беззаветно преданной своей хозяйке.
Август понимал, что большая часть из написанного в письме была всего лишь художественным допущением Свирида Петровича, но и собственное живое воображение рисовало именно такие картинки. Он знать не знал графа Горисветова, но представлял, как могла повести себя Агния в сложившихся обстоятельствах. А еще он вполне допускал, что пожар, унесший не одну невинную жизнь, был делом ее рук. Та Агния, которую он знал, была способна на многое. Человеческие жизни не значили для нее ровным счетом ничего, она мыслила совершенно иными категориями и почему-то была уверена, что Август непременно поддержит ее в этом сумасшествии. Или то было не сумасшествие?
Августа прошиб холодный пот. Он вспомнил, каким взглядом смотрела на него Агния, вспомнил, какие у нее были глаза. Такие глаза он видел почти каждый день. Черные дыры… Бездонные колодцы, в которые лучше не заглядывать… В этих глазах нет души, одна лишь алчность и неуемная жажда. Агния Горисветова была таким же чудовищем, как и албасты. Разве только свое обличье она не меняла, оставаясь прекрасной девой на радость своим будущим жертвам. В том, что граф Горисветов стал такой жертвой, Август знал задолго до того, как прочел письмо Свирида Петровича до конца.
«Чтобы узнать то, что происходило дальше, мне пришлось отправиться сначала в Пермь, а потом и в Чернокаменск. Простите великодушно, Август Адамович, что не навестил вас. Не решился нарушить ваше добровольное уединение, да и времени, признаюсь, у меня было в обрез».
Август усмехнулся. Оставаясь непревзойденной ищейкой, Свирид Петрович был деликатнейшим человеком. Вполне возможно, что на Стражевой камень он все-таки явился, но застал хозяина в крайне непотребном виде. Их дружба не была настолько крепкой, чтобы Свирид Петрович позволил себе вмешиваться в планы Августа по уничтожению собственной жизни, но достаточно долгой, чтобы с максимальным старанием исполнить его просьбу.
«Вскоре после возвращения графа в усадьбу состоялась свадьба. Уж не знаю, по какой причине и по чьему желанию, но прошла она скромно и почти незаметно. Я пишу «почти», потому что кое-что, заслуживающее внимания, все-таки случилось. Ночью, следующей за венчанием, разразилась страшная гроза. Церковь, в которой венчались молодые, сгорела дотла».
Август оторвался от чтения, задумался. Сначала дом несостоявшейся невесты графа, потом церковь. Не слишком ли много пожаров на одну юную провинциалку? Ответа на этот вопрос у него пока не было, но он надеялся найти его в письме Свирида Петровича.
«А вскоре и в усадьбе начало твориться нечто странное. Насколько странное, мне сложно судить, ибо сведения я черпаю исключительно из воспоминаний свидетелей тех событий, а свидетели, надо признать, не спешат делиться с чужаком.
Челядь свою новую хозяйку встретила с великой радостью. Молодая, красивая, добрая, детишек любит. Вот с детишек, дорогой Август Адамович, все и началось. Своих детей молодоженам Господь давать не спешил, оттого, наверное, юная графиня и возилась с чужими. Собирала в усадьбе всю окрестную детвору, играла с ними в прятки. Поначалу, эта невинная забава всех умиляла. Странности начались спустя несколько месяцев. Детишки один за другим начали сначала хворать, а потом и помирать. Надо сказать, не все детишки, а только те, что играли с молодой хозяйкой в прятки и пятнашки. Вот как запятнает Агния ребятенка, как поймает, так и наваливается на того неведомая хворь. Вроде, ничего особенного. Дите делается бледным и квелым, играться не хочет, работать не может. А графиня за ним ухаживает, конфетки и пряники приносит, у постели часами сидит. Удивительная забота! Не находите, Август Адамович?»
Знавал Август таких, что любили малых деток. Далеко ходить не надо, она сама явится. Вот уже и явилась. Прознала, видать, про письмо, не утерпела. Август поежился от холода, натянул плед до самой маковки.
Албатсы была из тех демонов, что не брезгуют поживиться невинными детскими душами. Или он все-таки ошибается, возводит напраслину?
– Не ошибаешься, старик. – А голос звонкий, девичий. И коса скользит по плечу Августа, разве что не шипит по-змеиному. – Вот только радости мне от того никакой нет. Одни только муки.
– Опять мысли читаешь? – спросил он, стряхивая косу с плеча.
– Все твои мысли у тебя на лице написаны, старик.
Албасты встала напротив. Нет, не встала, а зависла в вершке над полом. Косы ее расплелись, рассыпались по плечам серебряной пряжей. Красота – глаз не оторвать! Или не от волос, а от костяного гребня, что неспешно скользит по ним, разбирая на тонкие пряди. Смотрел бы и смотрел…
– Не смотри. – Гребень замер на полпути. – Не смотри, а то остатки души потеряешь.
– Нечего терять, ведьма. – Он отвернулся. – Ни тебе, ни мне.
– Даже мне еще есть, что терять. – В голосе албасты послышалась грусть. – Есть, с чем бороться.
Это она сейчас о том, что страшило Августа в ней больше всего. О собственном проклятье. Такая, как она, родное дитя, плоть от плоти, пощадить не может. Что уж говорить о чужом? Сердце привычно заныло, Август поморщился, потер грудь. Неправ он! Неправ и несправедлив! Однажды албасты сдержалась, все сделала, чтобы остаться… Нет, не человеком! Нет в ней более ничего человеческого! Или что-то все-таки еще есть?
– Нет, – сказала, как отрезала. – Нет во мне больше ничего человеческого, старик. Придумываешь ты все. Дальше читай, интересно мне.
– С самого начала? – спросил он, расправляя письмо на столе.
– Не надо, начало я знаю.
Значит, и в самом деле читает мысли. Нежить, что с нее взять…
«Заботу о больных детках молодая графиня проявляла немалую, но вот беда: после очередного ее визита, заболевшему ребенку становилось все хуже и хуже. И месяца не проходило, как несчастный умирал. А графиня снова созывала детвору для игры в прятки. Здесь, Август Адамович, если позволите, мне хотелось бы поделиться с вами некоторыми своими рассуждениями. Не кажется ли вам, что графиня была носительницей некой заразной и смертельно опасной болезни, которую детский организм был не в состоянии побороть? Современная наука не отрицает подобный феномен. Оттого и эта череда странных смертей, которые местный люд за неимением разумного объяснения называл ничем иным, как проклятьем».
Август задумался. Та Агния Горисветова, которую он знал, виделась ему безнадежно больной. Но во взгляде ее черных глаз не было той усталости от жизни, которая выдает всякого, кто помечен черным крылом смерти. Он оторвал взгляд от письма, посмотрел на албасты.
– Что, старик? – спросила она с горькой усмешкой. – О чем задумался?
– Ты всегда была такой? – спросил он.
– Какой – такой? – Кажется, ему удалось ее удивить. От удивления она снова превратилась в юную девчонку. Почти человеческую, почти живую.
– Эти твои две ипостаси. – Август указал на нее пальцем. – То красна девица, то старуха. Так всегда было?
– Нет, – она покачала головой.
– А когда началось?
– Странные вопросы ты задаешь, старик. Я так давно не-живу, что уже и не припомню.
– А как тебе проще? – Ему хотелось докопаться до самой сути. Что-то свербело в мозгу, какая-то еще не сформировавшаяся до конца мысль. – Старухой или молодухой?
Пришло ее время задуматься. Пока думала, состарилась прямо у Августа на глазах. Не перекинулась в ведьму в мгновение ока, как раньше, а старела, словно бы жизнь вокруг нее ускорилась в сотни, если не тысячи раз.
– Старухой, – просипела албасты.
– Скажи, почему так? – не сдавался он. – Чего тебе не хватает, чтобы оставаться молодой и красивой?
– Плоти, – сказала албасты и осклабилась. В темноте сверкнули острые зубы, волосы снова заплелись в косы, а косы тут же превратились в змей. – Человеческой плоти мне не хватает, старик! – Одна из змей обвилась вокруг ноги Августа. – Поэтому берегись, не дразни меня глупыми вопросами.
На змею он не обратил никакого внимания, просто легонько дернул враз онемевшей ногой.
– Я не дразню, я пытаюсь уразуметь. Плоть – это ведь энергия. Не будет энергии, не будет жизни.
– Я не живу, – отозвалась албасты, а змея оставила ногу Августа в покое.
– Но ты есть, и ты сама только что подтвердила, что для сохранения твоего более приятного обличья тебе нужно… – Он сглотнул колючий ком.
– Мне нужно охотиться. – Албасты снова усмехнулась.
– Ей тоже! – Август вскочил с лавки, в возбуждении закружил по комнате, натыкаясь на мебель. – Она их тоже ест! Не так, как ты…
– Она их выпивает. – Албасты возникла прямо перед ним, прекратила его сумасшедший бег по кругу. Август отшатнулся и едва не упал. Упал бы непременно, если бы косы-змеи не обхватили его за талию, не давая рухнуть навзничь. – Я не знаю, какого рода ее проклятье. – Албасты говорила задумчиво. – Она не такая, как я.
– Не мертвая? – уточнил Август. Этот момент казался ему очень важным.
– Она живая. – Албасты кивнула. – Я думаю, живет она уже очень много лет.
– Этого не может быть. – Он помотал головой. – Это противоречит…
– Чему? – не дала она ему договорить. – Чему противоречит моя не-жизнь?
Он не нашелся, что ответить, просто молча попятился, опустился обратно на лавку, взял со стола письмо.
– Она красивая? – спросила албасты, и в голосе ее Августу вдруг почудилась самая обыкновенная бабья зависть.
– Очень, – ответил он честно и тут же добавил: – Не такая красивая, как ты, но все же.
Албасты, теперь снова прекрасная дева, кивнула. Это не был победный жест, это было всего лишь признание очевидного.
– Значит, ей нужно много, – сказала она.
– Много чего?
– Много еды.
– Детей?
– Если она питается детьми.
– И как долго это продолжается? – Августу не верилось, что он всерьез обсуждает с албасты всю эту дичь. – Как долго она их… ест?
Ответом ему стала тишина. Албасты исчезла. Август вздохнул, потер глаза и принялся читать дальше.
«Слухи поползли после смерти третьего ребенка. А после того, как от неведомой хвори умер шестой, деревенские бабы наотрез отказались отпускать своих детей в усадьбу. Да и сама усадьба начала приходить в упадок. Граф Горисветов по-прежнему обожал свою ненаглядную Агнию, но потерял всякий интерес и к домашним делам, и к ведению бизнеса. Он днями просиживал в своем кабинете, не подпуская к себе никого, кроме супруги. Начал дичиться не только слуг, но и деловых партнеров. Дошло до того, что все дела перешли в руки Агнии. К тому времени Дмитрий Венедиктович совершенно сдал, из еще не старого, крепкого мужчины превратился в больную развалину. И в этой странной метаморфозе обитатели Горисветово тоже узрели дурной знак. К слову сказать, слуг в усадьбе оставалось все меньше и меньше. Так что умирал граф Горисветов почти в одиночестве. У его смертного одра была лишь юная супруга да верный глухонемой камердинер. Может быть оттого смерть эта осталась почти незамеченной.
К тому времени, как тело графа предали земле, Агния Горисветова уже держала все бразды правления усадьбой и бизнесом в своих маленьких, но хватких руках. Один из бывших деловых партнеров графа во время частной беседы за рюмочкой коньяку убеждал меня, что Агния Витольдовна святая женщина, беззаветно любящая своего супруга и искренне переживающая его уход. В качестве доказательства он приводил внезапный и тяжелый недуг, сваливший молодую вдову почти сразу после смерти графа. Агния слегла на несколько месяцев, а когда снова появилась в обществе, вид имела самый что ни на есть ужасный. Постарела и подурнела. Все эти метаморфозы списали на болезнь и душевные страдания, связанные с утратой опоры в жизни. За ее спиной шептались и злословили. Светское общество не любит и не прощает выскочек, особенно, когда выскочка теряет былую привлекательность. Наверное, Агния Витольдовна уловила эти незримые флюиды, потому что почти на целый год исчезла из светских хроник.
Ее затворничество прервалось так же внезапно, как и началось. Она появилась на балу, который традиционно устраивал пермский губернатор, и своим появлением произвела настоящий фурор. Говорят, на том балу графиня Агния Горисветова красотой, умом и изяществом затмила всех присутствовавших дам. Говорят, на том балу сразу несколько офицеров решили стреляться из-за прекрасной вдовы. И даже у самого губернатора случилось некоторое недопонимание с супругой. А еще говорят, что на том балу сама Агния заключила несколько весьма выгодных сделок и привлекла немалое внимание к своей новой затее.
Затея была благотворительного характера – создание приюта для одаренных сироток, коих Агния Витольдовна уже начала собирать по всей стране. Как ни странно, на ее страстный призыв помочь юным гениям откликнулись многие весьма влиятельные господа. Жилые комнаты и учебные классы в Горисветово обустроили в максимально короткие сроки. По всему видать, на это обустройство и ушла часть вырученных денег. Еще одна часть ушла на торжественное открытие приюта с благотворительным ужином и освещением этого знаменательного события в прессе. Можно было бы предположить, что затею графини ждет великое будущее. При ее уме, обаянии и деловой хватке «доить» щедрых жертвователей и радетелей за будущее России можно было годами, но сразу же после открытия приюта графиня Горисветова снова ушла в тень.
Что же касается вашего вопроса по поводу ее здоровья, спешу сообщить, что графиня Горисветова пребывает в здравии, к врачам за последние полгода не обращалась ни разу. Те же, кому довелось видеть ее лично, в один голос твердят, что она дьявольски красива».
Дьявольски красива… Какое точное определение подобрал Свирид Петрович! Но Августа заинтересовало не это, а заверение сыщика в абсолютном здравии Агнии. С чего бы случиться такому удивительному исцелению?! Не с того ли, что прекрасная вдова снова начала хорошо питаться? К горлу подкатил колючий ком, Августа замутило.
Вот и складывается головоломка. Для такой, как она, сиротский приют – это прекраснейшая возможность отдаваться собственным порокам и… кормиться.
Август напряг память. Все гениальные детишки, которых он видел в Горисветово, вид имели бледный и малахольный. Тогда он не обратил особого внимания на эту малахольность, но сейчас начинал понимать, что на самом деле происходило в усадьбе. После кончины графа Агния потеряла не только опору, но и возможность потакать собственным порокам. Детей в усадьбе не осталось, а взрослыми, надо думать, питаться не получалось. Или получалось, но не так хорошо. Август вспомнил холод, что веял от Агнии, и собственное инстинктивное желание от нее отстраниться. Возможно, общение с албасты сделало его чуть более чувствительным, чем обычные люди, но и обычные люди, наверняка, тоже чувствовали темные флюиды, исходящие от графини Горисветовой. Чувствовали и старались держаться на расстоянии. А дети… А детям, бедным сироткам, просто некуда было деваться!
Опять же, нужно признать, что Агния обладала притягательным обаянием хищного зверя. Собственно, она и была своего рода хищницей, только очень умной и изощренной. Вот откуда эта затея с приютом. Детей много, все сироты, никто искать и убиваться не станет. Вот так все удачно!
Август рассуждал, а лоб его покрывался холодным потом. Он оставил Леонида в лапах чудовища, отвернулся, когда мальчишка буквально молил о помощи. Да что там отвернулся! Ему было проще умереть, чем сделать что-то хорошее другому человеку. Права албасты. Нежить не только читает его мысли, но и видит его насквозь.
Август снова вскочил на ноги, снова закружил по комнате. Ему было нужно подумать, разложить все по полочкам, разобраться в том, что происходит. Одно он знал наверняка: важную роль в происходящем играет Свечная башня. Он сам вложил в руки Агнии смертельно опасный инструмент, пусть до сих пор и не понял, как этот инструмент работает.
Он вернулся к столу, взял в руки недочитанное письмо.
«Касаемо еще одного вашего поручения, Август Адамович, хочу сообщить, что я связался со своим приятелем, сделавшим какую-никакую карьеру по дипломатической части. В Дюссельдорфской академии художеств нет ученика с указанными вами именем и фамилией. Мой приятель в этом абсолютно уверен, и у меня нет оснований ему не доверять. Куда бы ни отправился означенный юноша, в Дюссельдорф он так и не прибыл. Я продолжу свои изыскания и как только обнаружу что-то по-настоящему важное, непременно вам сообщу. Искренне ваш, С.П. Самохин».
Август уже и думать забыл, что просил Свирида Петровича разузнать, как сложилась судьба воспитанников, которые, по словам Леонида, покинули стены приюта после инициации. А вот Свирид Петрович ничего не забывал и выяснил то, о чем Август уже и сам начал догадываться. Воспитанники Агнии Горисветовой не покидали пределы усадьбы, они просто исчезали, словно их никогда не существовало. Они исчезали, и никому не было до этого дела. Наивного Леонида можно было накормить байками про светлое будущее и исполнение заветной мечты, но Август уже давно перестал считать себя наивным.
Порывшись в ящиках рабочего стола, он вытащил бумагу и письменные приборы. Пришло наконец время написать Леониду!
* * *Август был взволнован до такой степени, что не пил до тех пор, пока на маяке не появился мальчишка-посыльный. Он сунул мальчишке конверт и мелочь, потребовал, чтобы тот без промедления отправлялся на почту. Мальчишка, привыкший к его чудачествам и обрадованный щедрым вознаграждением, тут же прыгнул обратно в лодку и погреб к берегу с таким усердием, словно за ним гналась албасты. А Август откупорил привезенную бутыль с самогоном и принялся ждать.
Ответ не пришел ни через несколько дней, ни через неделю. Расстояние до Горисветово по здешним меркам было небольшое, погода стояла чудесная, дорога была в хорошем состоянии. Это зимой расстояние в несколько миль может стать непреодолимым препятствием, но не в самый разгар лета! Тревога Августа с каждым днем делалась все сильнее и сильнее. Наконец он решился!
Ему не привыкать появляться незваным гостем. Ему нет дела до общественного мнения и прочих условностей. Сказать по правде, этот визит он должен был нанести гораздо раньше. Причиной всему его бездушие, почти такое же, как у албасты. Он бросил мальчишку в беде в логове голодного зверя, уговаривая себя, что поступает правильно. Уговоры закончились, пришло время действовать.
Соблазн напиться во время пути был велик, но Август давно научился управляться с собственными демонами, поэтому к тому моменту, как экипаж въехал в ворота Горисветовской усадьбы, он был трезв, как стекло. Трезв, встревожен и зол. В больше мере на себя самого.
Кажется, его приезд остался незамеченным. Август расплатился с извозчиком и, сунув под мышку потрепанный дорожный саквояж, пошагал по подъездной дорожке. С его предыдущего визита прошло чуть меньше года, но взгляд то и дело подмечал случившиеся в усадьбе перемены. Надо сказать, перемены эти были не к лучшему. Чувствовалось какое-то общее уныние и запустение. Начать с того, что никто не охранял ворота. Они даже не были закрыты. Тяжелые створки раскачивал туда-сюда ветер, и несмазанные петли пронзительно скрипели. Парк тоже выглядел заброшенным. Кусты давно не стрижены, трава не кошена, на некогда роскошных клумбах буйствовали сорняки.
Август прошел мимо фонтана, который прошлым летом работал вполне исправно, а нынче белая мраморная чаша покрылась паутиной трещин, а на дне ее лежали прошлогодние листья. Но больше всего его смущала тишина. В месте, где живут дети – много детей! – не должно быть такой гнетущей, такой напряженной тишины.
Он уже начал подумывать, что усадьба необитаема, когда в одном из окон первого этажа увидел худенький, очевидно детский силуэт. Кто-то следил за ним, слегка отодвинув в сторону занавеску.
Здесь, вблизи дома, присутствие людей сделалось чуть более заметным. На скамейке у оранжереи лежала кем-то забытая книга. Листы ее пожелтели и сморщились, из чего Август сделал вывод, что книга лежит так уже довольно давно. Через раскрытую дверь оранжереи были видны оставленные на дорожке садовые инструменты: воткнутая в землю лопата, грабли и ржавая лейка. Растения в оранжерее были почти такими же неухоженными, как и снаружи, но инструменты давали надежду на то, что оранжереей кто-то занимается. Тут же поблизости стоял мольберт. Его деревянные ножки утопали в густой траве. Август подошел к мольберту, посмотрел на то, что воодушевило невидимого художника. Взгляд уперся в глухую стену конюшни. Из конюшни тоже не доносилось ни привычных звуков, ни привычных запахов. Очевидно, это здание пустовало.
Август в раздумьях постоял перед мольбертом, зачем-то заглянул в оранжерею, проверил, есть ли вода в лейке. Вода была на самом донышке, мутная и тронутая зеленцой. На некогда белой дорожке тоже виднелся зеленый налет то ли плесени, то ли мха. Пахло сыростью и запустением. Словно бы он зашел не в оранжерею, а в склеп.
От возникшей вдруг ассоциации Августа прошиб холодный пот. Из оранжереи он почти выбежал. И тут же нос к носу столкнулся с Тихоном. Старик мазнул по нему равнодушным, лишенным узнавания взглядом и прошел мимо. Двигался он мелкими шажками, смешно и неуклюже размахивая длинными руками. Август хотел было его окликнуть, но тут же вспомнил, что старик глухой. Значит, придется являться пред ясные очи Агнии без доклада, по-простому.
Агнию он нашел там, где и рассчитывал найти – в кабинете. Она сидела за огромным письменным столом, углубившись в чтение каких-то бумаг. Кабинет казался единственной по-настоящему жилой комнатой в этом полном уныния доме. Август заприметил даже букет каких-то неведомых цветов в хрустальной вазе. От цветов шел тяжелый горьковато-ладанный аромат, от которого у Августа тут же разболелась голова.
Сама же Агния была чудо как хороша! Прав был Свирид Петрович, когда заверял Августа в ее исключительном здравии. От недавней болезни не осталось и следа. Нет, пожалуй, о ней напоминала бледность. Но бледность эту запросто можно было списать на дань моде. И лихорадочный румянец мог быть вовсе не лихорадочным, а наведенным искусственно. И губы, слишком яркие, слишком сочные, на общем бледном фоне казались алыми, словно бы перепачканными в ягодном соке. Или крови…
Август отшатнулся в тот самый момент, как Агния подняла на него взгляд. Вот что не изменилось – ее глаза! Черные, как уголья, равнодушные. Если бы у албасты была сестра, Август бы поклялся, что это Агния. Дело за малым – за сплетающимися в живые косы волосами и саблезубой улыбке.
– Мастер Берг! – Агния улыбнулась. Зубы у нее оказались самые обычные – мелкие и белые. И уложенные в небрежную домашнюю прическу темные волосы не стремились ни к каким пугающим метаморфозам. – Я не слышала, как вы вошли! Чем обязана?
Она продолжала улыбаться Августу, но взгляд ее оставался настороженно-холодным.
– Да вот… – Он решил, что не станет стоять на пороге, как ничтожный проситель, поэтому вошел в кабинет и, не дожидаясь приглашения, уселся на неудобный стул с высокой резной спинкой. – Захотелось проведать своего протеже.
– Которого из них? – Черные глаза Агнии сузились, превратились в щели. Губы искривила недобрая улыбка. – Мне думалось, что все здешние дети – мои, а не ваши протеже, мастер Берг.
– Один все ж таки мой. – Август покачал головой. – Я говорю про Леонида. Леонида Ступина. Во время работы над башней мы сблизились с этим юношей.
– Сблизились настолько, что вы решили проведать его лишь спустя год?
– Мы вели переписку.
Это было вранье, но вряд ли Агния знает абсолютно все о жизни своих воспитанников.
– Если вы вели переписку, мастер Берг, то должны были знать, что Леонид покинул стены приюта. – Она смотрела на него одновременно снисходительно и насторожено.
– Когда? – Сердце екнуло и болезненно сжалось.
– Недавно, меньше месяца назад. Леонид отправился в Санкт-Петербург. Он мечтал и дальше учиться архитектуре, совершенствовать знания, полученные от вас. – В голосе Агнии звучала неприкрытая насмешка. – Вы не знали?
