Мои токсичные коллеги. Как пережить abuse на работе?

Я впервые сказал это вслух. И началась буря. Эйчар и руководительница были настолько переполнены возмущением, что сначала подпрыгнули, а затем вскочили со своих мест. Я же продолжал сидеть. А они, перебивая друг друга, стали так орать, что их крик был слышен в коридоре и в других кабинетах. Напомню, что эти орущие женщины не торговки на рынке овощей – они сотрудники международной компании, проработавшие в ней много лет, прошедшие тренинги по этике и эффективным переговорам. Из обрывков их возгласов, которые мне удалось связать воедино, я вычленил следующее: это я оказываю давление на них лично и на всю компанию в целом (ее офисы и представительства функционируют на пяти континентах), это я невыносимый (новое для них слово), неадекватный и необучаемый (а это я уже слышал), и потому на все мои вопросы они теперь будут отвечать только в присутствии юриста (я даже обрадовался, услышав последние их слова, ведь до этого они вообще никак мне не отвечали). И, не успев завершить свою словесную атаку, обе выбежали из комнаты, не попрощавшись со мной.

Почти сразу после их бегства я вышел в коридор, до меня откуда-то издали донеслось окончание тирады эйчар, которая началась пару минут назад. «…Я не потерплю того, как он обращается с нами и как общается. Слава богу, у нас есть рычаги воздействия на него». Ее не смущало, что в open space многие сотрудники ее слышат. Вернувшись на свое место, я дождался окончания рабочего дня. Задач у меня не было. Руководительница, которая ранее писала мне о том, что отсутствие задач говорит о некомпетентности и ненужности работника, теперь сочла ненужным загружать чем-либо штатного сотрудника компании. Вероятно, именно такое продолжение травли, которой она подвергала меня, виделось ей наиболее эффективным в нынешних условиях.

Следующий день я провел дома, так как не получил никаких писем относительно выхода в офис или action plan. После обеда мне пришло требование от руководительницы являться в офис ежедневно, начиная с завтрашнего дня – той самой пятницы, которая должна была стать для меня последним рабочим днем, согласись я уволиться на условиях эйчар. В требовании также указывалось, что я обязан работать и постоянно находиться в той переговорной комнате, которую специально для меня забронирует руководительница. При этом абсолютное большинство сотрудников, в том числе и сотрудники моего грейда, работают в open space, а в соответствии с внутренними нормами компании переговорные комнаты можно бронировать лишь на весьма ограниченное время, требуемое для проведения коротких звонков и встреч. Снова проявились явные признаки давления, оказываемого на меня. Нельзя изменить режим работы сотрудника, просто полаяв на него. Для этого требуется юридически оформленный приказ генерального директора или директора по персоналу, который, опять же, некорректно издавать и подписывать задним числом. Никакого приказа не было; руководительница же, кипевшая злобой, пыталась таким образом еще больше усложнить мне жизнь. Мы с К. это зафиксировали. Далее, сотруднику, переведенному в офис на постоянную работу, должно быть обеспечено надлежащим образом подготовленное рабочее место, соответствующее нормам трудового законодательства, с определенным классом опасности и иными выполненными формальными требованиями по его организации. Это должно быть где-то прописано, а я, работник, должен быть ознакомлен с этим документом. Зафиксировали и это. Если раньше я надеялся на восстановление нормального режима работы и прочих условий для своего развития в компании, то позже я лишь тянул время, чтобы выжить. Теперь же я решил сконцентрироваться на тех формальностях, которые были необходимы мне для защиты. Я не сомневался в том, что мне придется уйти, но сделать это я должен был на таких условиях, которые не оскорбляли бы моего чувства собственного достоинства.

Ближе к вечеру я получил задание от руководительницы, написанное настолько некорректно, что здесь и далее я привожу сообщения руководительницы и свои ответы на них дословно, с соблюдением орфографии и пунктуации оригинала. Я думаю, что всем, кому не посчастливилось оказаться в похожей ситуации, будет небесполезно прочитать оригинальную переписку, из которой, как мне кажется, вам станет ясно, что напору агрессивного хамства можно противопоставить свою грамотную тактику, которой следует придерживаться, полагаясь во всем на разум и сдерживая эмоции. Вежливые конкретные ответы на грубые абстрактные сообщения способны вывести из себя истинного агрессора и заставить его совершить ошибку. И будьте готовы к тому, что противная сторона обвинит вас в совершении всех неправомерных действий, которые сама осуществляет против вас. Не поддавайтесь на провокации.

Руководительница писала мне: «Соберите все коммерческие условия контракта в эксель таблицу. Чтобы все было читабельно, не читабельное не высылать, принимать не будется. Жду до 16:45 сегодня». Вероятность успешного выполнения задачи находится в прямой зависимости от того, насколько точными были ее условия. Я указал, что мне требуется уточняющая информация: о каком контракте идет речь и где находятся исходные данные поставленной передо мной задачи (может быть, в самом контракте, которого я не видел)? Ответ я получил через три минуты: «Всех контрактов. Ваша не компетентность не вовлеченность не перестает удивлять меня, подумайте сами где вы можете найти все контракты и допники. Если все таки не найдете в своей памяти, поищите в почте, думаю писем 10 найдете с ответами на этот вопрос. Мне нужны только по последним допникам, если эти изменения вносились».

Все это начинало изрядно меня нервировать, но я напомнил себе, что после моего отказа увольняться по собственному желанию и всех криков руководительницы с эйчар давление на меня усилится. Я должен быть к этому готов и придерживаться той линии защиты, которую мы продумали совместно с К. Поэтому, в тысячный раз стиснув зубы, я выполнил задание так, как его понял, приложил документ к письму и отправил руководительнице следующее пояснение: «Так как вы давно сняли с меня все задачи по контрактам и исключили меня из соответствующих переписок, то у меня нет уверенности, что старые документы, в работе с которыми я был задействован, актуальны. В общей папке Х, к которой у меня есть доступ, последние доп. соглашения подписаны с тем-то и тем-то. Excel-файл, который вы запрашивали, содержит коммерческие условия из этих соглашений». Свое сообщение я отправил в 16:38. Уже в 16:47 я получил очередное гневное послание, на котором я, с помощью К., впоследствии более фундаментально обосновал свою позицию. «Подтверждаю что вы исключены и будете дальше исключены от взаимодействия с Партнерами по обращению Партнеров. По вашей некомплектности вы исключены из всех задач на сегодня. Далее мы составляем экшен план по которому будет фиксация вашей эффективности. Данная задача также будет входить в скоп и при не выполнении в срок, оттягивании искусственном и ином вашем поведении и не желании выполнять поставленные цели будут запрошены также объяснительные и вынесены соответствующие решения. Для выполнения задачи у вас есть все ресурсы. Если вы совсем ничего не понимаете это также дает мне основание запрашивать объяснительную для выявления не соответствия занимаемой позиции. Следующим письмом если не получу финального файла официально запрашиваю объяснительную».

Я до сих пор не понимаю, каким образом она сконструировала словосочетание «скоп задач»: то ли она использовала русский вариант английского слова scope (диапазон), то ли русское слово «скоп», которое сочла подходящим по стилистике для корпоративной коммуникации. Примечательно, что в ее гневливом ответе снова не было ничего о том, как она оценивает то, что я сделал, выполняя свою задачу. К этому я уже привык, однако был намерен отвечать на каждое ее сообщение, чтобы все эти эпистолы были у меня под рукой на тот случай, если дело дойдет до суда.

Следующее мое сообщение вызвало взрыв. Вот оно: «Насколько я понял из вчерашнего общения с вами и эйчар, вопрос о моей компетентности теперь будет подлежать независимой оценке. В части выполнения задачи, которую вы поставили сегодня в 15:52 (см. приложение), я готов самостоятельно осуществить поиск необходимой информации, если она действительно доводилась до меня в полном объеме и понятной форме. Однако, обращаю ваше внимание на то, что это может привести к увеличению сроков ее выполнения. Если данная задача поставлена вами в целях выполнения мною моих трудовых обязанностей, направленных на решение бизнес-задач компании, то прошу вас сформулировать ее более точно: например, вы указали, что вам нужны условия «только по последним допникам», – прошу уточнить, какой временной период считается последним и к каким странам он относится.

Считаю, что ваше последнее письмо содержит признаки давления на меня как на работника, так как, предположительно, заведомо направлено не на исполнение задач компании, а на необъективную оценку моей работы.

Я еще раз выражаю готовность надлежащим образом выполнять свои трудовые обязанности, но прошу вас воздержаться от дальнейшего давления и осуществлять взаимодействие со мной в соответствии с этикой, декларируемой компанией, а также более компетентно и добросовестно формулировать задачи и предоставлять необходимые данные для их выполнения».

Руководительница рвала и метала. На ответ ей понадобилось 12 минут. «Я считаю что вы ведете себя неадекватно. Для вас уже нормально угрожать мне, вы это делаете не в первый раз. Я фиксирую что вы оказываете на меня давление, однако я буду продолжать ставить перед вами задачи рассчитанные на данную позицию, а если вы не справляетесь не нужно меня пугать, запугивать и оказывать давление. Я все равно не готова вас прикрывать, хотя мне приходилось за вас делать работу. Вы не соответствуете позиции и не готовы это признавать и пытаетесь теперь оказывая на меня и на компанию давление прикрывая свою не компетентность удержаться на данной позиции. И вы не были готовы и не готовы сейчас выполнять поэтому не будьте голословным и качество работы не соответствует позиции. Об этом я говорила и буду говорить не надо меня пугать. Фиксирую, что вы не предоставили мне в формате эксель собранные условия по всем подписанным контрактам на сегодня, не внесли также условия из доп соглашений подписанных и выложенных в файл к которому вы имеете доступ. При этом вы втягиваете меня в вашу игру назовем это так, пытаясь меня запугать, в офисе вы также мне угрожали. Теперь, жду от вас объяснительных почему вы не сделали задачу которую я поставила перед вами а продолжаете меня запугивать. Объяснительная должна быть выслана мне не позже 17.00».

От безграмотности этого текста у меня рябило в глазах, но я, тем не менее, старался анализировать поток мыслей моей руководительницы. Оказывается, это я оказываю давление на транснациональную компанию! Комментарии здесь, как говорится, излишни, могу только заметить, что, прочитав это ее утверждение, я почувствовал себя титаном.

Руководительница пишет, что я угрожал ей в офисе. Но что это за угроза? И когда я ее произнес? Видимо, в паузе между одиозными репликами начальницы, требовавшей, чтобы я уволился по собственному желанию, и криками эйчар о том, что разговаривать со мной она будет только в присутствии юриста. Так или иначе, сверхэмоциональный ответ начальницы означал, что моя тактика работает: моя руководительница сохраняла бы полное спокойствие лишь в том случае, если бы я безоговорочно выполнял ее требования совершить профессиональное и личностное самоубийство. Виноват же я, как она считает, уже в том, что не могу согласиться с обрушившейся на меня клеветой. Подобное «упрямство» и делает меня «конфликтным».

Давление, оказываемое на меня, по крайней мере в переписке, усилилось – мы с К. верно это спрогнозировали. Для меня было бы непозволительно обнаружить перед руководительницей свою усталость и слабость, поэтому я отвечал ей формально и четко: «Указанная задача была выполнена мной в указанный вами срок до 16:45 в соответствии с тем, как она была поставлена, в частности, без предоставления исходных данных и конкретизации периода («последние допники») документов для анализа. По результатам выполнения был создан excel-файл в соответствии с вашим исходным запросом».

Руководительница, что называется, начала сдуваться. Еще один закон переговоров: если вы стоите на своем, противник резко усиливает давление, но если вы не поддаетесь и не отступаете – то противник отступит. Пусть ненамного или ненадолго, но отступит. В ответ на мое последнее письмо руководительница написала, что теперь ждет выполненную задачу к 19:00. Снова ни одного ответа на мой вопрос, ни одного конкретного комментария. Я же стоял на своем: отправил еще один запрос на предоставление исходных данных, дублируя часть предыдущих сообщений. Руководительнице потребовалось полчаса, чтобы написать мне одну строчку: ей требовались условия контрактов с партнерами по всем странам, с которыми мы взаимодействовали. И опять – никакой конкретики, ни единого указания о том, где брать документы, что именно требуется и пр. Я выполнил задачу с новыми данными и выслал руководительнице полученные результаты к тому сроку, который она определила. И получил ответ в хорошо знакомом мне стиле: «Вы не выполнили задачу в полном объеме. Все уточняющие вопросы были мною закрыты. Пишите объяснение почему не по всем партнерствам данные не были предоставлены. Данный файл нужен был для встречи с Партнером который вы сорвали, так как не подготовили данные. Жду объяснений». В этих неподражаемых строчках сквозило лелеемое руководительницей желание внушить мне чувство собственной вины и содержалась попытка не только обвинить меня в некорректном выполнении задания, но и возложить на меня ответственность за некие драматические последствия, якобы вызванные моими ошибками. Парировать эти обвинения не составляло труда. Отвечая ей, я ограничился одной фразой: «Считаю, что задача была выполнена максимально корректно с учетом обстоятельств: условий постановки задачи и игнорирования моего запроса по предоставлению исходных материалов».

Ответа не последовало, рабочий день завершился. Утром следующего дня я был в офисе, готовый продолжить борьбу.

Практические рекомендации

• В самых тревожных ситуациях сохраняйте лицо и ведите себя достойно. Возможно, это звучит чрезмерно назидательно, однако, находясь на грани, а позже – за гранью нервного срыва, я часто думал о том, что, в общем-то, неважно, как разрешится конфликт, в который меня втянули. Помни о смерти[40], как говорят жизнелюбивые европейцы. Все мы там будем. А пока мы здесь, не надо уподобляться лающей шавке, готовой на любые непотребства ради обглоданной кости. Будьте хладнокровны, вежливы и учтивы, даже если ваши оппоненты ведут себя совершенно иначе. Если такой способ общения и не спасет в долгосрочной перспективе вашу бессмертную душу, то он как минимум является эффективным в частных переговорах.

• Готовьтесь к изменениям. Если обстоятельства вынуждают вас изменить то, к чему вы привыкли (мне, например, пришлось за один день перейти с удаленного режима работы на офисный), то потратьте время на подготовку к новшествам. Проведите разведку, узнайте, что вам нужно для эффективного существования в новых условиях, и добудьте все необходимое для этого (а само ваше знание о том, что вам необходимо, станет для вас подспорьем в новых битвах).

Глава 16

Антракт в театре абсурда

Говорят, что любая, даже самая паршивая определенность лучше неопределенности. Неизвестность пугает, к ней невозможно подготовиться, поэтому готовиться надо сразу ко всему, что хотя бы с минимальной вероятностью может произойти. И по закону подлости случится именно то, что вы обделили своим вниманием, – значит, придется импровизировать.

Я принял решение строго придерживаться всех формальностей; опаздывать мне было категорически нельзя, поэтому я приехал в офис за сорок минут до начала рабочего дня. «Осмотрюсь», – думал я. Офис все еще представлял для меня terra incognita[41], я даже не знал, где находятся кухни и туалетные комнаты. Проведя небольшую разведку, в которой мне помогли мои новые знакомства с парой очаровательных коллег из отдела, начинавшего функционировать в восемь утра, я сориентировался в офисном пространстве и почувствовал себя увереннее. Мне был известен непреложный факт: родные стены укрепляют боевой дух, поэтому я считал очень важным освоиться на новом для себя месте и добиться метаморфозы: ледяные и неприступные своды офиса должны были превратиться в обычные стены open space, строгие и настороженные коллеги – в милых и улыбчивых людей, готовых идти на диалог. Я испытывал потребность в любой мало-мальски значимой поддержке в противостоянии с начальством, которое уже нанесло мне огромный вред.

Задач у меня по-прежнему не было, поэтому я в очередной раз взялся за изучение правил внутреннего трудового распорядка, принятого в компании. В числе прочего я отметил, что время, ежедневно выделяемое на обеденный перерыв, составляет 45 минут, а не один час. При входе в бизнес-центр, в котором располагался офис, находились турникеты, сотрудники проходили через них, используя персональные пропуска: чтобы пройти, нужно было приложить пропуск к считывающему устройству. Формально зафиксировать опоздание или ранний уход сотрудника с работы можно было только на основании данных этих считывающих устройств, а чтобы получить их, отдел кадров должен был своевременно направить соответствующий запрос в службу безопасности. Ничего этого сделано не было, поэтому те придирки руководительницы, с которыми я столкнулся в офисе позже, были лишены доказательной базы и, как все прочие ее действия такого рода, преследовали лишь одну цель – ухудшить условия моего труда. Сколько минут я провел в туалете или в переговорной комнате на звонке не имело никакого значения, если, по данным службы безопасности, я находился в бизнес-центре все то время, в течение которого обязан был работать в соответствии с условиями моего трудового договора.

В 09:02 я получил письмо от руководительницы, по тону которого я понял, что ситуация накаляется. «Добрый день жду вас в такой-то переговорке через 3 минуты!» Да-да, именно так, с восклицательным знаком. Не буду зацикливаться на форме сообщения, но смысл его был удручающим. Переговорная, в которую мне надлежало отправиться, находилась на другом этаже, и добраться до нее менее, чем за 7-10 минут, было физически невозможно. Тревожные мысли одолели меня. Почему я должен разбираться со всем этим вместо того, чтобы спокойно и качественно работать? Ведь я могу и хочу именно этого – работать без постоянного давления на меня и без ядовитой риторики моей руководительницы. Если каждую мелочь, каждую строчку любого сообщения я должен был пропускать через сложную систему аналитических фильтров и согласовывать с юристом, то разве мог я в такой обстановке полностью реализовать себя и избежать нервного расстройства? Во что превратилась моя жизнь?

Я начал расклеиваться. «Неужели мне нужно бежать в переговорную, чтобы успеть оказаться там в срок, обозначенный руководительницей?» – спросил я К. «Нет, бежать не надо, – сказал он, – но ты должен пойти туда и выполнять свои задачи, в полной мере соответствуя всем предъявляемым к тебе формальным требованиям». Ясная голова, продуманная стратегия.

В переговорной комнате, о которой говорилось в письме, было пусто. Проверив почту, я увидел новое сообщение от руководительницы. Она, оказывается, перепутала названия комнат, поэтому мне следовало встретиться с ней в другой переговорке. Это, конечно, мелкая ошибка, но она ярко иллюстрирует тот хаос и ту суету, которыми была пронизана деятельность моей руководительницы. Я собрал свои вещи и перешел в указанную ею комнату.

Руководительница проигнорировала мое приветствие и почти прокричала, что отныне я буду находиться в этой переговорной комнате и что мне запрещено из нее выходить. Она, руководительница, постоянно будет со мной, работать я буду под ее строгим контролем. Более того, свой рабочий компьютер я обязан подключить к общему монитору, находящемуся в переговорной комнате, чтобы у руководительницы был постоянный доступ к моим файлам и всему, что я делаю на ноутбуке. Каждый рабочий день – весь день – мы будем проводить вдвоем в этом помещении.

Свою тираду руководительница сопровождала какой-то странной сардонической улыбкой, которая врезалась мне в память из-за своей совершенной неуместности. Мы же не были на подмостках любительского театра. Моя начальница прекрасно знала, какие средства необходимы ей, чтобы оказывать на меня давление, и умело их использовала. Зачем же нужно было еще и демонстрировать свое удовольствие от ущемления моих прав? Мне это непонятно, так как я сохранил веру в то, что и корпоративные «злодеи», и обыкновенные подлецы все же придерживаются каких-то этических норм. Лишенный возможности переговариваться с К. по телефону, я быстро набросал для него короткие сообщения с просьбой определить варианты моей ответной реакции – и получил моментальный ответ. К. был на связи с восьми утра; мы заранее договорились, что если в сложившейся обстановке мне потребуется оперативная поддержка, то мы, отбросив привычные для отношений юрист – клиент прелюдии, сделаем наше общение максимально предметным и своевременным. Это, к слову сказать, довольно редкая ситуация, так как юрист-практик обычно «ведет» сразу нескольких клиентов, консультируя их в заранее оговоренное время и готовя для них проекты документов в те сроки, которые ему удобны. Всесторонняя поддержка К. лишний раз свидетельствовала о его гибкости, преданности делу и желании помочь мне. И я с радостью отмечаю, что благодаря сложностям, возникшим у меня на работе, наши отношения из доверительно-профессиональных переросли в дружеские. Чем не лимонад из лимонов[42]?

Я ответил руководительнице, что сделаю все, что она мне предписала, однако прошу объяснить, по какой причине мой компьютер должен быть постоянно подключен к общему монитору? Ее ответ был предельно лаконичным. Она сказала, что не обязана что-то мне объяснять и не собирается этого делать. Продолжив наш диалог, я напомнил ей, что по сложившейся практике работы в переговорных комнатах, компьютер отдельного сотрудника подключается к общему монитору лишь на короткое время, чтобы показать те или иные файлы всем коллегам, присутствующим в переговорной комнате, например, во время проведения презентации. Но зачем нужно на весь рабочий день делать содержимое моего компьютера всеобщим достоянием? Какова цель этого беспрецедентного распоряжения? Мне кажется, что бизнес-необходимость тут ни при чем, эта мера, так же как и все прежние, будет принята для того, чтобы создать для меня такие условия, в которых я не смог бы эффективно работать. На этих моих словах руководительница выбежала из переговорной. Вернулась через 15 минут, я же продолжал переписываться с К.

Теперь, нарочито тихо, почти шепотом (я не обратил бы на это внимания, если бы ее недавний крик все еще не стоял у меня в ушах) руководительница сообщила следующее: так как я не всегда знаю, где можно взять исходные документы для выполнения той или иной задачи, она будет следить за тем, что я делаю на компьютере, чтобы оперативно подсказывать мне и помогать. «Детский сад», – пронеслось у меня в голове, но я успел прикусить язык и не сказать этого вслух. «Хорошо, – согласился я с ней, – я готов подключить компьютер к общему монитору, чтобы посмотреть конкретные материалы под конкретные задачи, однако если вы по-прежнему обязываете меня в течение всего дня сохранять это подключение, то прошу вас, во-первых, сообщить мне, кто еще в компании работает в подобных условиях, а во-вторых, предоставить мне мою должностную инструкцию, чтобы мы совместно могли бы точно определить, какие задачи и с помощью каких навыков, материалов и запросов я должен решать». Эта моя реплика была выстраданной и не раз переносилась из одного древа решений в другое с мелкими корректировками. Чтобы в ответ на нее нанести сверхкомпетентный ответный удар, требовался ловкий рипост[43], на который моя руководительница была неспособна. Она, конечно, знала, что в компании никто не работает в таких условиях, следовательно, исключительность моего положения лишь подчеркивала факт оказания на меня давления. Если бы даже кто-то еще из работников корпорации оказался в таком же положении, что и я, то и о нем можно было бы сказать, что он тоже подвергается давлению. Любой возможный ответ руководительницы на первую часть моего вопроса был бы для нее проигрышным. Что же касается должностной инструкции, то я уже изучил ее и знал, что в ней нет ничего, представляющего для меня опасность. Мне требовалось лишь проверить, имеет ли руководительница представление о том, что в ней написано (я был уверен, что не имеет, тем более что сами эйчары, видимо, не считая этот документ важным, забыли дать мне должностную инструкцию на подпись). Если бы мы начали изучать этот документ совместно с руководительницей, мы бы выяснили, что при формальном подходе к делу половину всех задач, которые она когда-либо ставила передо мной, я не обязан был выполнять. Более того, в соответствии с должностной инструкцией, для выполнения этих задач я должен был выходить на связь с коллегами и делать соответствующие запросы, однако этой возможности я был лишен, так как руководительница запретила мне общаться с кем-либо и как-либо. На ноутбуке с момента его получения я занимался только работой, никаких личных файлов на нем не хранил, поэтому у меня не было ни малейшего опасения, что руководительница увидит что-то лишнее на общем мониторе. При этом я понимал, что такой интенсивный контроль с ее стороны неизбежно увеличит вероятность того, что она или обвинит меня в некорректном выполнении задач, или нагрубит, или придумает еще что-то. Я же, зная, что постоянно нахожусь под ее наблюдением, не смогу вовремя проконсультироваться с К.

Руководительница фактически проигнорировала мой вопрос. Она повторила, что я буду подключать компьютер к общему монитору на весь день, чтобы она могла мне помогать (как мило!), а должностную инструкцию я могу запросить в отделе кадров. Я же повторил, что своими действиями она оказывает на меня давление, так как никаких объяснений в связи с моими вопросами я не получил. В этот момент у руководительницы зазвонил телефон, и она вышла из комнаты. Было 09:48. Больше в тот день я ее не видел: в нашу переговорку она не возвращалась.

Что это было? Эмоциональный взрыв, желание наказать меня вынужденным одиночеством? Зачем нужно было так долго рассказывать про неустанный контроль и требовать, чтобы я в течение всего рабочего времени постоянно находился в одном помещении с ней, если в этом не было ни малейшей необходимости: восемь из девяти рабочих часов я провел в переговорке один. Снова хаос, суета, непоследовательность. Задач у меня не было, я занимался планированием своих следующих оборонительных шагов, продолжая переписываться с К. Звонить ему я не решался: у стен есть уши и глаза – в переговорной, пленником которой я стал, было три камеры видеонаблюдения.

Продолжая фиксировать нарушения и эмоциональные порывы руководительницы, я после ее побега первым делом написал ей такое письмо: «Сегодня вы сказали мне, что я обязан с этого дня (был такой-то день) находиться в переговорной комнате и не покидать ее пределов в рабочее время; мой личный рабочий компьютер должен быть всегда (в течение всего дня) подключен к общему монитору в переговорной комнате, чтобы вы в любой момент времени могли видеть то, что открыто у меня на компьютере. Подтвердите, пожалуйста, верно ли я все понял?» Если она проигнорирует это сообщение, то факт, письменно зафиксированный в нем, не пропадет. Если ответит, что все так и есть, то это станет прямым подтверждением нарушения ею правовых норм, что может пригодиться мне во время судебного процесса. Если же ответит, что ничего такого не было, то это явная ложь, а фиксирование явной лжи – тоже предмет для последующего анализа и использования.

Так как никаких задач передо мной не стояло, в течение почти всего времени, проведенного мною в офисе, я занимался подготовкой своего увольнения; это практически и стало моей основной деятельностью. Руководительница же так или иначе должна была продолжать свою работу, связанную с нашими проектами. Я же, отказываясь уволиться по собственному желанию, ей страшно мешал. Вынужденная из-за меня заниматься еще и разбирательством каких-то никому не нужных, по ее мнению, юридических и правовых тонкостей, она испытывала гнев и раздражение.

А ведь она уже давным-давно могла бы быстро и дешево расстаться со мной, однако выбрала другое: решила сломать меня и теперь была вынуждена тратить на это и свое рабочее, и даже личное время, а также призвать себе в помощь еще и эйчар, и юриста. И все эти бессмысленные трудовые затраты, естественно, оплачивала компания. Удобно и эффективно, ничего не скажешь.

Днем я получил очередное сообщение от руководительницы, продолжавшее переписку, начатую днем ранее и посвященную моей последней задаче с контрактами. Оно гласило: «Я правильно понимаю что вы отказываетесь выполнить задачу поставленную мною. У вас со вчерашнего дня была 1 задача которую вы не сделали в полном объеме. Подтвердите что вы не готовы дальше ее делать. Спасибо». По тону письма и по «спасибо» в конце сообщения я понял, что руководительница с кем-то советовалась при составлении столь искусного сочинения. Теперь, борясь со мной, она решила действовать, соблюдая необходимые формальности. Думаю, что рассуждала она примерно следующим образом: если теперь, когда ее действия формально безупречны, ее нерадивый сотрудник официально откажется выполнять свои задачи, то это еще более усугубит его служебные прегрешения, которые и так должны наказываться увольнением. Руководительница, наверное, считала меня идиотом, думая, что я откажусь работать (из нашей переписки, кстати сказать, никак нельзя было сделать вывод о том, что я не желаю выполнять предлагаемые мне задачи). Самое смешное, наверное, состояло в том, что я по-настоящему хотел работать независимо от ситуации, в которой находился, меня же постоянно пытались убедить в обратном. Так чего же хочет моя руководительница? Догадаться об этом было нетрудно: либо создать мне столь невыносимые условия, что я буду вынужден уйти сам, либо подловить меня на чем-то, что позволит официально уволить меня «по инициативе работодателя». Но я постараюсь воспрепятствовать ее планам. Не уволюсь сам и не дам повода для официального увольнения. На это потребуется время, но рано или поздно даже человек с интеллектом и воспитанием моей руководительницы должен был понять: вместо того, чтобы пытаться всеми правдами и неправдами уничтожить меня, гораздо проще по-хорошему договориться со мной. Так я думал. И сообразно своей стратегии направил руководительнице следующий ответ: «Я еще раз выражаю готовность выполнять поставленные передо мною задачи, в том числе и ту, которую вы направили мне вчера (из-за нее, как вы сообщили, произошел срыв встречи с партнером). Хочу подчеркнуть и прошу вас это зафиксировать, что я не отказываюсь от выполнения данной задачи, о чем неоднократно информировал вас. Задача была выполнена добросовестно, исходя из того, что исходные данные для ее выполнения так и не были предоставлены в полном объеме, несмотря на неоднократные запросы с моей стороны. Напомню, что в ответ на мои запросы и выражение готовности выполнять данную задачу вы указали на мою некомпетентность и неадекватность, так и не предоставив мне исходных данных».

Рано или поздно она поймет, что формально моя позиция гораздо крепче, чем ее. Мои ответы более грамотны, мои аргументы логичнее выстроены. Но раз она еще не поняла этого, то пусть тратит время на анализ и встречные сообщения. Следующее письмо моей руководительницы уже не было диким воплем неандертальца, как ее более ранние письма, в нем даже делалась попытка что-то конкретизировать: «Я вам высылала и контракты по остальным странам. Также повторюсь у вас был и есть доступ к папке в которой вы создавали подпапки по названиям вложений. С чем связано что вы не используете эти ресурсы для выполнения поставленной задачи. Со вчерашнего дня у вас была только одна задача свести коммерческие условия по странам в единый эксель файл в табличной форме. Компания вам оплачивает рабочие дни в полном объеме. Однако за 2 рабочих дней вы не сделали ничего. Дать вам следующие задачи я также не могу, так как вы не выполнили предыдущую. Что дальше?»

Это сообщение, наверное, следовало бы разобрать на каких-нибудь менеджерских курсах, поскольку в нем прекрасна каждая фраза. И дело вовсе не в пунктуации или орфографии. Те документы, которые руководительница когда-то мне высылала, не имели никакого отношения к поставленной ею задаче. Так же, как и «подпапки» (разве есть такое слово?), которые я создавал. Она, руководитель направления, даже не знала, какие контракты мы заключили с ключевыми партнерами, и не стеснялась демонстрировать это в письме неугодному сотруднику.

Так способна ли моя начальница обеспечить нормальное развитие того направления деятельности компании, которым она руководит? У меня нет ответа на этот вопрос…

Но вернемся к ее письму, поражающему своим неповторимым стилем: каждая фраза в нем – загадка: то ли это вопрос, неизвестно почему лишенный вопросительного знака, то ли утверждение, зачем-то представленное в виде вопроса.

В мой адрес вновь было высказано обвинение в том, что я много зарабатываю, но не приношу пользу компании. Что ж, за последние несколько месяцев я не раз это от нее слышал. Странно, однако, что она ожидает от меня выполнения задачи, которую я уже выполнил, перечислив в сопроводительном письме ряд вопросов, возникших у меня по поводу этой работы. Но моя руководительница проигнорировала их, не посчитав нужным снизойти до ответа… Еще более странно выглядят рассуждения об эффективности использования денег компании от человека, спускающего их в трубу, – этого я касался ранее.

Завершающий письмо вопрос «Что дальше?» в духе альтернативного названия для трудов Чернышевского, конечно, весьма патетичен, но в данном случае он свидетельствует о полном непонимании руководительницей своей менеджерской позиции и признании ею этого. Начальник всегда обязан с определенной долей вероятности предвидеть, используя сценарный анализ, что будет дальше, и готовиться к этому.

Я ответил лаконично и жестко, помня про то, что жесткость должна была быть пропорциональна спокойной вежливости, никогда не переходящей в приторность: «В отношении поставленной задачи: повторюсь еще раз, что данная задача была выполнена мною в том объеме, в котором позволяли это сделать имевшиеся в моем распоряжении данные. Проверив наличие у меня необходимой информации и не найдя ее, я запросил эти сведения у вас, как у лица, которое и поставило передо мной данную задачу. Кроме того, сама по себе формулировка поставленной задачи исключала возможность определить, за какой период требовалось выполнение. Я задал вам соответствующий вопрос, который остался проигнорированным. Сегодня, в течение всего дня, вы также не оказывали мне никакого содействия в решении данной задачи и теперь обвиняете меня в неисполнении порученного мне задания. Эти ваши действия, на мой взгляд, свидетельствуют о продолжающемся оказании давления на меня, что, как я указывал ранее, недопустимо. По поводу моей загруженности и объема выполненных работ: я неоднократно заявлял о готовности выполнять работу и перечислял все то, что требовалось для выполнения описанной выше задачи. Считаю, что низкий объем выполненных работ в этот период обусловлен отсутствием таких задач, поскольку я их от вас не получал, а также некорректной постановкой условий той конкретной задачи. Предлагаю вам вернуться к конструктивному диалогу и воздержаться от дальнейшего нарушения моих трудовых прав». Это мое письмо осталось без ответа: руководительница оказалась неспособной хоть что-либо обсудить со мной.

Однако в ответ на письмо, написанное мною ранее, я получил источающее подчеркнутую сладость сообщение, в котором были определены новые условия, в которых я теперь должен буду работать.

Оно, как и некоторые предыдущие письма руководительницы, было подготовлено с помощью юриста и эйчар. Определить же, какие из ее сообщений она написала сама, было очень легко: если сообщение было грубым, непоследовательным и безграмотным, значит, его автором была сама руководительница. Если же в письме встречались обращения, намеки на конструктив и конкретизированные рассуждения, значит, это письмо руководительница составила с помощью коллег, получавших зарплату за потраченное на эту помощь время. Но перейду к тому, что я прочел в том письме (в скобках внутри сообщения мои собственные комментарии): «Добрый день (уже виделись и не раз здоровались сегодня). Чтобы вы понимали без дополнений пишу в письме, можете перечитывать по мере необходимости. В связи с тем что компания выходит в очный формат работы, вы будете приходить в офис на ежедневной основе (как я упоминал ранее, должен быть отдельный приказ или иной документ высшего руководства, утверждающий изменение режима работы сотрудника – ничего подобного не было). Мы с вами будем бронировать переговорную и вести всю работу локализовавшись в переговорной, это даст мне возможность реагировать на все ваши вопросы быстро и качественно и вам выполнять поставленные задачи («неустанный контроль» заменен «неотложной помощью», поистине мастерская работа с эвфемизмами). Данная необходимость возникла в связи с тем что я как ваш руководитель оцениваю вашу работу как не соответствие ожиданиям и считаю необходимым вовлечься участвовать в выполнении вами заданий, чтобы понять в чем ваши сложности заключаются (смысл следующий: вы, дескать, идиот, работаете плохо, но я, как хороший руководитель, это заметила и не брошу вас, буду помогать вам во всем и, если понадобится, кормить с ложечки). Это поможет вам улучшить перфоманс и не впадать в уныние из за низкого перфоманса (одна эта фраза наводит уныние). Также вы будете по моему решению подключать рабочий, не личный ноутбук (очередной софизм: мой рабочий ноутбук является также и личным, так как на нем работаю я один, ни о каких других ноутбуках речи не шло) к экрану в переговорной и я буду при ощущении вами проблем видеть в чем ваша ошибка и буду незамедлительно вам помогать (милая, добрая, отзывчивая – интересно, в ее резюме в графе «Личные качества» именно это и указано?).

Это новые правила которые помогут вам оправдать доверие компании и мое доверие как руководителя, так как вы наняты компанией по моему обоснованию необходимости из за скопа задач. (а когда вы брали меня на работу, согласовывали прохождение моего испытательного срока, просили учить вас английскому и прочее, и прочее – вы мне не доверяли? Чем обусловлены новые правила? Какие внутренние локально-нормативные акты их определяют? Не нарушают ли они мои права работника? И т. д. и т. п.).

Вы наняты результата нет (а как же, например, защищенный бизнес-кейс и все, что ему предшествовало?), поэтому мы будем пытаться вам помочь понять ваши зоны для развития, если они есть (еще одно выражение готовности помочь – понятно, что эйчар и юрист поняли, зачем я отправил свое письмо, и стремились сделать свой ответ на него максимально корректным, мол, идет обычная переписка двух коллег, чуть ли не друзей).

Если есть вопросы буду рада ответить (эйчар и юрист тоже испытают радость, отвечая на мои запросы, я уверен)».

Что же, бумага все стерпит. Так как никаких вопросов в этом письме мне не задавалось, отвечать мне было не на что.

Я покидал переговорную комнату в тот день только для удовлетворения физиологических потребностей. Я даже обошелся без обеда: из-за сильного стресса есть мне не хотелось. Таким образом, весь день я провел на одном месте. И вот, в середине дня получаю звонок по электронному мессенджеру – звонок на ноутбук. «Почему вас нет на рабочем месте? – услышал я крик руководительницы в наушниках. – «Я искала вас, но вы отсутствовали!» – крик продолжался. Я сказал, что весь день находился в переговорной комнате. «Неправда, вас там нет, вы обманываете с целью удержаться на должности!» Последняя фраза не содержала вопроса, поэтому я молчал – отвечать было не на что. Про себя я подумал: «Если меня действительно искали, то почему не нашли, если я не отлучался за день больше, чем на пять-семь минут? И почему не позвонили на мобильный?»

«Послушайте, – сказал я, – я и сейчас нахожусь на рабочем месте и провел здесь весь день». – «Неправда!» – «Может быть, меня и сейчас нет в переговорной комнате?» – «Да, вас там нет!» Руководительница прокричала то, что я хотел от нее услышать, правда, не думая о том, что я мог бы использовать эту ее реплику в будущем суде, дойди до него дело.

Меня поразило это заявление моей руководительницы, в котором ее желание уничтожить меня дошло до крайней степени абсурда. «Вы и сейчас не в переговорке! Вас там нет!» – проорала руководительница и бросила трубку. Точнее, нажала на значок «завершить звонок» в мессенджере, который я видел на общем мониторе, висевшем в переговорной комнате. И через десять минут я получил входящее письмо с темой, цель которой была и мне, и К. абсолютно ясна: «отсутствие на рабочем месте без согласования с руководителем». «Я вас после обеда вашего, – гласило это послание, – прождала в такой-то переговорной около часу где вы должны были по договоренности находиться. При этом ваш рабочий ноутбук был в переговорной. Партнеры с вами не контактируют. У вас не было телеколов. Можете пояснить почему вы отсутствовали без предупреждения на рабочем месте где условились находиться? Спасибо!» Вдогонку за первым письмом руководительница сразу же отправила второе послание: «Дополню, у меня было срочное задание для вас, пришлось сделать самой, отменив встречу». Неужели она, по уже знакомой мне схеме, вновь пыталась заставить меня ощутить чувство вины?

Мне здорово помог К., после консультации с которым я дал руководительнице следующий ответ: «Ваше заявление о том, что я отсутствовал в переговорной комнате «около часу» – не соответствует действительности. Если вы считаете иначе, то предлагаю обратиться к соответствующим объективным данным, например, к записям камер видеонаблюдения, которые помогут установить истину. Затрудняюсь прокомментировать ваше заявление об отсутствии контактов с партнерами, поскольку вы наложили запрет на мои коммуникации с ними. Видимо, это было сделано для того, чтобы усилить давление на меня как на работника».

Больше эта тема не поднималась.

Примерно в 17:30 руководительница написала мне о своем требовании спланировать время ежедневного обеденного перерыва на две недели вперед. Я специально ранее обращал внимание, что на обед в компании выделялось 45 минут. Руководительница же указала, что на обед мне выделен один час. Возможно, она пыталась меня обмануть, а может быть, не читала правила компании. Конечно, я перестраховывался и впоследствии тратил на обед не более получаса, чтобы всегда находиться в установленной переговорной комнате. Вопрос был непринципиальный, но я понимал, что руководительнице совершенно неважно, когда я обедаю и сколько времени у меня уходит на это, тем более что никаких задач у меня не было. Но она хотела и здесь надавить на меня, доставив дополнительное неудобство. Решив следовать своей тактике абсолютно во всем, я ответил ей, что «в соответствии с Правилами Внутреннего Трудового Распорядка компании обеденный перерыв рекомендован в интервале 12:00–15:00. Если в локально-нормативных актах Компании не зафиксировано точное время, когда я могу воспользоваться своим правом на обед, то предлагаю уведомлять вас за час до моего ухода». Конечно, прочитав все нормативные документы компании, я знал, что более узкие интервалы времени для обеденного перерыва не предусмотрены. Но руководительница же ничего такого не читала, верно? Пусть продолжает тратить время, совершенствуясь в эпистолярном жанре. И она продолжила: «Увы я не могу планировать в таком размахе диапазоне. Давайте фиксировать его в определенное время. Пожалуйста заблокируйте в календаре время на две недели вперед время на обед который вы планируете. Это позволит мне при организации встреч и иных рабочих задач более эффективно планировать рабочие часы. Просьба планирование завершить до 18.00 сегодня. Спасибо!» Слово «увы» добавило шекспировского трагизма тону ее письма, но не повлияло на мой ответ: «Я поставил время обеда на следующий понедельник. Время для обеда в другие дни, с учетом отсутствия времени для принятия решения сегодня, предлагаю согласовать в понедельник». После этого ни письменно, ни устно руководительница никогда не возвращалась к обсуждению моего обеденного перерыва, что, опять же, свидетельствовало об отсутствии производственной необходимости в его планировании.

День завершился, но, что называется, добавил мне седых волос. То была пятница, предстояли два выходных дня, но отдыхать было некогда – следовало подготовить и реализовать следующий оборонительный шаг по рекомендации К. Я знал, что в понедельник, с раннего утра, руководительница снова набросится на меня. Если я сам не предприму неожиданные для нее действия.

Практические рекомендации

• Изучите все правила и бюрократические формальности, которые регламентируют ваши права и обязанности. В случае обострения корпоративного конфликта надо быть уверенным в том, что с формальной точки зрения вы безупречны. Вам надлежит безукоризненно соблюдать все нормы, принятые в компании, чтобы не было ни малейшего сомнения в том, что вы полностью им соответствуете. Не должно быть ни единой мелочи, из-за которой к вам можно было бы придраться. Очевидно, что наделенного здравым смыслом начальника будет в первую очередь интересовать, насколько качественно вы работаете, а не то, как вы соблюдаете общие правила. Действительно, не все ли равно, когда – в два или в четыре часа дня – сотрудник уходит на обед, если свою работу он выполняет точно в срок? К сожалению, в этой части своей истории я описываю ненормальную ситуацию, для выживания в которой требуется учитывать то, что в обычной жизни не имеет никакого значения.

Глава 17

Бои без правил

Еще Сунь-цзы учил, что ведение войны должно быть быстрым: длительная война не бывает выгодна государству[44]. Воевать дорого и сложно, военные действия отвлекают ресурсы, которые в мирное время могли бы быть направлены на нечто созидательное. Войне сопутствуют потери, очень часто максимальный успех в ней – это минимальный проигрыш.

Моя руководительница не читала Сунь-цзы. Она также не считала бесполезную трату ресурсов компании на возню со мной чем-то избыточным. Видимо, это объяснялось тем, что тратились деньги компании, а не ее собственные средства.

Мне было очевидно, что она пошла на непонятный мне принцип – возможно, она действительно поставила себе целью заставить меня поверить в то, что я трус и дурак, и потому не торопилась расстаться со мной.

Значит, мне нужно было обратиться к тем людям, которые поймут бессмысленность сложившейся ситуации и сумеют в кратчайшие сроки прекратить растрачивание денег компании и рабочего времени сотрудников на обслуживание затянувшегося процесса моего увольнения. Я должен был выйти на профессиональных менеджеров, умеющих, в отличие от моей руководительницы, считать деньги и планировать время, с которыми смог бы конструктивно договориться о своем уходе. Так как я был убежден в своей правоте, занимал открытую позицию и был готов, если это понадобится, в очередной раз доказать свою компетентность, то мне не следовало бояться широкого освещения моей ситуации в компании. Напротив, выход из искусственной изоляции, в которой я оказался стараниями руководительницы, мог только пойти мне на пользу. Убегать от собственной тени я не собирался.

Дальше блистал К.: он предложил мне применить эффективный и редкий прием, содержащийся в арсенале далеко не каждого корпоративного воителя, пусть даже юридически подкованного. Два дня – субботу и воскресенье – мы готовили официальное письмо на имя генерального директора компании, в котором подробнейшим образом сообщали все, начиная с моего трудоустройства и успешного прохождения испытательного срока, до сегодняшней невыносимой ситуации, в которой я оказался. В тексте были перечислены все инструменты руководительницы, которые она использовала для оказания на меня давления, и их последовательность, отдельно отмечалась «точка перехода» – мое письмо с просьбой обсудить приоритеты и организацию задач, оставшееся фактически проигнорированным. Наши встречи втроем с руководительницей и эйчар также были описаны; в нем, в частности, говорилось о том, что от меня многократно требовали, чтобы я уволился по собственному желанию, угрожая применить ко мне action plan (что означает эта формулировка, мне так и не объяснили), и что оказываемое на меня давление усилилось после моего отказа уволиться по собственной инициативе. Я просил обратить внимание на то, что мой режим работы был кардинально изменен – с удаленного на офисный – без надлежащей организации моего рабочего места. Письмо завершалось тем единственным, ради чего оно было написано, – просьбой «прекратить оказывать на меня давление и осуществлять свои функции работодателя добросовестно, в соответствии с законодательством РФ».

Переписка по электронной почте давно стала нормой в современном мире, может быть, поэтому письма, отправленные почтой регулярной, воспринимаются как нечто особо весомое. Как бы то ни было, но вещественные подтверждения из почтового отделения фиксируют, что письмо было отправлено в определенный день и по определенному адресу, а значит, они могут быть использованы в процессуальной работе, в частности, при формировании судебной позиции. По этой причине я распечатал официальное письмо на имя генерального директора компании, поставил дату и свою подпись и отправил его регулярной почтой РФ по юридическому адресу компании как ценное с описью. Предварительно я сделал скан-копии самого письма и почтовых подтверждений его отправки. Теперь, предполагал я, со мной должны выйти на разговор и о чем-то договориться, давление же, оказываемое на меня, должно быть прекращено.

Утром в понедельник я, следуя своей тактике игры с открытыми картами, отправил сделанные ранее скан-копии на официальный электронный адрес компании с короткой припиской: «В приложении – письмо на имя генерального директора, оригинал отправлен по почте РФ». В копию письма я поставил свою руководительницу. Таким образом я разрушил ее планы ввести с начала следующей недели новые репрессивные меры, которые должны были меня доконать. Я, можно сказать, ее огорошил. Позже я узнал, что она испугалась эскалации моей проблемы, что свидетельствовало о том, что она как менеджер была не в состоянии решить ее самостоятельно и потому была вынуждена постоянно прибегать к помощи юриста и эйчар вместо того, чтобы спокойно договориться обо всем со мной.

После отправки скан-копий я не видел свою руководительницу два дня. С понедельника до среды она не показывалась в переговорной комнате, которую, как уже упоминалось, руководительница забронировала специально для нашей совместной работы, чтобы иметь возможность «помогать» мне. С понедельника до среды у меня не было ни одной задачи, я не получил от руководительницы ни одного письма, что лишний раз доказывало отсутствие какого-либо смысла в выполнении якобы срочного задания с контрактными условиями и планировании моего обеденного перерыва на недели вперед. Давление же действительно почти прекратилось. «Мое письмо подействовало, – думал я, – видимо, мои руководители вскоре выйдут на новый разговор со мной». Показательно, что за неделю, прошедшую после моей последней на тот момент встречи с руководительницей и эйчар, я не получил ни разработанного action plan, ни хотя бы полного объяснения, что он собой представляет. Выходит, они блефовали: никакого action plan не существует; разработка подобного документа потребовала бы немалых усилий нескольких коллег, однако вряд ли кто-нибудь из них захотел бы этим заниматься в отрыве от своих основных обязанностей. С понедельника до среды я сидел в переговорке, приходя в нее не позже 09:00, покидая ее не раньше 18:00, и отлучаясь на обеденный перерыв, занимавший не более получаса в интервале с 12:00 до 15:00. Готовился к предстоящим переговорам, переписывался с К. и изучал документацию по продуктам компании. Если отбросить нервное напряжение, усталость и чувство неопределенности, можно сказать, что это были приятные два дня.

Вечером во вторник я получил приглашение на новую встречу с эйчар и руководительницей. «Прекрасно, – решил я, – теперь, наверное, они будут общаться конструктивно, может быть, даже предложат мне четыре оклада в качестве компенсации». Мысленно я был готов согласиться на это, так как был в высшей степени измотан. Длительность предстоящей встречи должна была составить один час, имя «большого директора» по-прежнему не фигурировало в списке ее участников. Снова блеф, снова я фиксировал попытку запугивания.

В лучших своих традициях руководительница трижды переносила встречу, так как была не в состоянии сделать что-то с первого раза, заранее все продумав и выверив все детали. В итоге обсуждение состоялось в среду, в 12:00. Поднимаясь на нужный этаж, я встретил нескольких коллег из департамента, к которому мы с руководительницей были формально причислены, хотя никак не взаимодействовали с ним по работе. Я знал этих ребят как весельчаков, предлагавших в свое время помочь мне освоиться в офисе, ознакомиться с бытовыми правилами и прочим в таком же духе. Мы не были близкими друзьями, всего только несколько раз пили кофе и общались по телефону, но у меня остались самые лучшие воспоминания о них. Каким же было мое удивление, когда двое из этих ребят отказались со мной здороваться, а стоявшая рядом с ними девушка, процедив сквозь зубы «здрасте», пробежала мимо. Это ранило меня в самую душу. Выходит, руководительница распространяла обо мне клеветническую информацию, надеясь, что, опорочив меня, она тем самым улучшит свою собственную репутацию.

Еще когда мы проводили бесчисленные часы в беспредметных обсуждениях, руководительница, пытаясь расположить меня к себе, рассказывала мне про коллег, неизменно давая им отрицательные характеристики. Это если выражаться завуалированно. Вернее сказать – она втаптывала их в грязь. Был всего один человек, которого руководительница считала относительно достойным, да и то в одной из приватных бесед назвала его слабаком, случайно занявшим свою должность[45]. Даже пытаясь хвалить людей, которым она была обязана, руководительница, возможно, неосознанно, отзывалась о них плохо, например, так: «Да, он хорошо для своего уровня провел переговоры, но на его месте любой бы достиг более значимого результата». Мне не следовало удивляться тому, что за моей спиной она поливала меня грязью, однако я был расстроен. Теперь благодаря моей руководительнице я стал не только «конфликтным», но и токсичным, поэтому со мной было опасно общаться. Вот и еще одна форма травли, еще одно испытание, через которое я должен был пройти. Неудивительно, что я пришел на встречу в ужасающе подавленном состоянии.

Эйчар улыбалась. Она заверила меня, что мое письмо получено и что мне будет дан на него официальный ответ, над которым сейчас ведется работа. Эйчар и руководительница в курсе всего, что написано в письме, я могу об этом не беспокоиться. Эти слова эйчар вновь меня удивили: если бы я хотел скрыть от начальниц свое письмо, то как минимум не ставил бы в копию руководительницу. К чему все эти реверансы? На этой встрече и эйчар, и руководительница несколько раз просили меня не волноваться. Видимо, сами они были взволнованы. По моему обращению, продолжала эйчар, будет открыт compliance-case[46], а ведь это именно то, чего я хотел. Я позволил себе вставить в монолог эйчар краткую ремарку: «Ни просьбы открыть compliance-case, ни даже самого слова compliance мое письмо не содержит, если вы его читали, то должны это знать. Единственная цель моего письма выражена в его последней фразе: “Пожалуйста, прекратите оказывать на меня давление и дайте мне спокойно работать”».

Эйчар сказала, что теперь руководительница будет ставить мне задачи в присутствии третьего лица – либо самой эйчар, либо привлеченного коллеги, – чтобы избежать недопонимания с моей стороны. Третье лицо будет определять корректность постановки задачи, а после того, как я ее выполню, это лицо в составе специальной комиссии, разрабатывающей для меня action plan, будет определять мою эффективность и профпригодность. Но перед тем, как приступить к работе, я должен – внимание! – подписать свою должностную инструкцию. Эйчар, упиваясь собственной безнаказанностью и продолжая улыбаться, сказала, что должностную инструкцию должны были предоставить мне при трудоустройстве, но кадровики забыли об этом, допустив ошибку. По этой причине я сейчас подпишу документ (это утверждение, а не вопрос), и мы перейдем к обсуждению задач. И руководительница, отвернувшись от ноутбука, от которого не отрывалась с начала нашей встречи, швырнула – бросила, кинула, метнула – мне скрепленную скрепкой должностную инструкцию. Документ шмякнулся об стол с глухим звуком, я заключил, что в нем было немало страниц.

Никакого положительного сдвига в переговорах я не ощутил, наоборот, было похоже, что давление на меня лишь усиливается.

Подтвердив свою готовность подписать документ, я сказал, что мне требуется время на ознакомление с ним. «Времени на это нет, читайте и подписывайте здесь и сейчас», – приказала мне эйчар. Этого категорически нельзя было делать, я знал это и без К., поэтому возразил, что мне нужно время, чтобы в спокойной обстановке ознакомиться с этим крайне важным для меня документом. «Дав его мне сейчас, – думал я, – они подтвердили, что восемь месяцев я работал вообще без каких-либо нормативов, следовательно, невозможно предъявить мне какие-либо формальные претензии».

На то, чтобы я ознакомился с должностной инструкцией, эйчар выделила мне всего 15 минут. Я понимал, что такого времени недостаточно для анализа столь объемного документа, однако спорить с эйчар не стал. Вернулся в свою переговорную комнату – в общении с К. я называл ее камерой – и стал читать инструкцию. То был день удивлений, потому что написанное вновь ошеломило меня.

Я ожидал увидеть тот вариант инструкции, который был мне предоставлен ранее в электронной версии. Однако документ, брошенный мне руководительницей (назовем его «новой инструкцией»), был составным: он представлял собой ту самую инструкцию, с которой я был ознакомлен (назовем ее «старой инструкцией»), но дополненную новой информацией. Старая инструкция занимала две страницы, новая – семь и была напичкана всем подряд: абстрактными терминами, написанными с ошибками, и конкретными задачами, которые я получал в разное время. Список навыков, которыми должен был владеть менеджер по развитию бизнеса (это моя должность), разросся настолько, что не только я, но, наверное, даже генеральный директор компании не мог бы сказать, что полностью соответствует всем требованиям новой инструкции. Что касается меня, то за всю свою жизнь я не встречал человека, в котором соединилось бы столько разнообразных знаний и умений; для этого нужно было бы получить несколько высших образований в разных областях, знать множество языков – иностранных и программирования – и быть «уверенным пользователем» мало кому известных специфических компьютерных программ.

Короче говоря, новая инструкция была специально составлена так, чтобы в любой момент можно было бы придраться к подписавшему ее сотруднику, обвинив его в некомпетентности и несоответствии своей должности. Эта старательно дописанная инструкция должна была использоваться как новый инструмент оказания на меня давления и «подведения под статью». Подписана же она была директором по персоналу «задним числом» – за две недели до моего первого рабочего дня. Но я-то знал, что эта инструкция лишь на днях была собрана лично для меня, как конструктор с плохо подходящими друг другу частями, иначе как объяснить, что до ее скоропалительного появления существовала старая инструкция, обязательная для всех менеджеров по развитию бизнеса? Для каждой должности может быть лишь одна должностная инструкция, следовательно, если бы я подписал новую инструкцию, то и все другие менеджеры по развитию бизнеса обязаны были бы подписать такую же, а старую инструкцию высшее руководство компании должно было бы упразднить. Ничего подобного, разумеется, не происходило. Наверное, был бы возможен еще один официальный вариант введения в силу новой инструкции. Наименование моей должности должно было быть изменено отдельным приказом генерального директора или директора по персоналу; в таком случае новая инструкция имела бы право на существование, но только при том условии, что в ней было бы установлено новое название моей должности. А в инструкции, которую я назвал новой, значилось нынешнее наименование моей должности – менеджер по развитию бизнеса; никаких приказов о смене названия должности издано не было. Получается, с какой стороны ни посмотри, действия эйчар и руководительницы напоминали то, что в рэперских композициях именуется «муткой»; они подсовывали мне на подпись неправильно оформленный и ничем юридически не обоснованный документ. Они «мутили по-тихому», надеясь, что я не стану ничего анализировать, что было, конечно, очень самонадеянно с их стороны, учитывая действия, предпринятые мною до этого. Я не знал только, участвовала ли директор по персоналу, чья подпись красовалась на новой инструкции, в этом сознательно или «не ведая, что творит». Менеджер такого уровня мог подписать стандартный на первый взгляд документ, не вникая в детали. Если же она сознательно подписывала документ «задним числом», имея представление об остроте ситуации, то это означает, что она поддерживала моих начальниц, которые в борьбе со мной без зазрения совести нарушали этические и правовые нормы.

О том, чтобы я подписал новую инструкцию, естественно, не могло быть и речи. Но что мне следовало транслировать оппонентам, как придерживаться своей тактики, не идя на открытую конфронтацию, которая принесла бы мне лишь вред? Времени на обсуждение не было, мы с К. обменялись несколькими сообщениями, после чего я был вынужден вернуться для продолжения переговоров.

Только бы не выдать свое беспокойство, не показать им, как я взвинчен. Мне казалось, что у меня повысилась температура, я чувствовал, что не могу в таком состоянии тщательно продумывать свои решения. «Я готов подписать инструкцию, но мне требуется время для анализа документа, – вновь и вновь говорил я эйчар, оглушавшей меня своими гневными выкриками. – Пятнадцати минут мне для этого не хватило. Если в компании каким-либо нормативным документом не определено, сколько именно времени выделяется работнику на ознакомление с должностной инструкцией, то я предлагаю перенести этот вопрос на завтра, одного дня для изучения этого документа мне будет достаточно». И все это я повторял на разные лады, отбиваясь от вновь поднятых криков эйчар, выражающих недовольство мной и моей позицией.

Для эйчар, конечно же, было бы намного проще, если бы я, не глядя, подписал подсунутую ею бумажку. Но я стоял на своем, и эйчар была вынуждена перейти к обсуждению задач. Руководительница подготовила какой-то файл, который, судя по ее ухмылке, должен был заменить собой эпитафию на моей могильной плите.

Как я отмечал ранее, мне было невыгодно возвращаться к обсуждению своих задач и навыков; поскольку я намеревался уволиться, то предметом нашего разговора должно было стать определение условий моего ухода из компании. Любые отсылки к заведомо невыполнимым задачам, придуманным моими начальницами так, чтобы, пытаясь их решить, я расписался бы в собственной некомпетентности, отбрасывали меня назад, ухудшая мою переговорную позицию.

Что же делать? Писать К. на глазах у оппонентов я не мог, однако и без его советов понимал, что не стоит отказываться от выполнения задач, поскольку мои противники истолкуют это как присущее мне нежелание работать, что было бы им на руку. Поэтому я спокойно спросил: «Скажите, а кому-то еще в нашей компании ставят задачи в присутствии третьего лица? Кто-то еще работает по action plan?». Эйчар, видимо, не подумав, резко ответила: «Нет, вы один такой». Я зацепился за это: «Значит, это форма оказания давления, так как такие условия исключительные и ненормальные. Кстати говоря, где я могу почитать про action plan или процедуру ведения расследований compliance?». Эйчар этого не знала. Но пока эти важные вопросы не были хотя бы как-то закрыты, мы не могли перейти к обсуждению новых задач. Не зная, что предпринять, руководительница начала заметно нервничать. Бессмысленное топтание на месте продолжалось минут двадцать. Вдруг эйчар посмотрела на часы, чертыхнулась и выбежала на другую встречу. Не успела дверь за эйчар закрыться, как руководительница, подхватив ноутбук, бросилась вслед за ней, крича: «Не оставляйте меня с ним одну!» В одиночестве, которое никак нельзя было назвать гордым, я провел минут десять. Не зная, следует ли мне уйти или остаться, я позвонил руководительнице на мобильный и спросил, должен ли ожидать продолжения встречи. Ответ был поразительным: «Делайте что хотите, у вас задач нет, вы не нужны компании». «В таком случае, – сказал я, – давайте обсудим новые задачи». Руководительница прокричала в трубку, что ничего обсуждать со мной без привлеченных коллег не будет, потому что я ей угрожаю и веду себя агрессивно. Ее голос был мне слышен не только в трубке: она была в open space и специально вела себя так, зная, что ее видят и слышат коллеги. Я спросил: «Могу ли я сейчас, если наша встреча завершена, воспользоваться своим правом на обеденный перерыв?» Она ответила, что ей все равно, я могу ходить на обед, когда пожелаю, и бросила трубку.

И я отправился на обед.

Практические рекомендации

• Не бойтесь эскалировать проблему на уровень высших руководителей. Ситуации, в которых два человека не могут найти общий язык и прийти к единому решению, не являются редкостью (даже в том случае, если оба они настроены на конструктивный диалог). Однако существуют методы, которые могут помочь в достижении компромисса. С этой целью можно, например, привлечь третьего человека в качестве модератора встречи. В корпоративной практике распространена система наставничества, согласно которой у каждого сотрудника должен быть личный ментор из числа его коллег, занимающий более высокую должность, нежели его подопечный. Такой ментор может также выступить как арбитр, чтобы принять решение, которое устроило бы обе противостоящие стороны. У меня ментора не было, поэтому я решил обратиться к высшему менеджменту для того, чтобы ускорить разрешение своей ситуации. Как я повторял много раз, моя позиция была максимально открытой, скрывать мне было нечего, я был убежден в своей правоте (как «понятийно», так и юридически), поэтому не боялся, что мои проблемы станут предметом обсуждения для моих коллег.

• Не поддавайтесь на провокации. Если, например, в ситуации обостренного конфликта оппоненты пригласили вас на встречу, но сами на нее не явились, вам следует остаться в том помещении, где должна была состояться встреча, и зафиксировать факт вашего присутствия там. Своим оппонентам вы можете написать письмо с таким примерно текстом: «Я был приглашен на встречу, однако все предназначенное для нее время провел в полном одиночестве, так как кроме меня никто на эту встречу не явился. Не могли бы вы сообщить мне, когда такая встреча, на которой будет удобно присутствовать всем ее участникам, все же состоится?»

• Готовьтесь к худшему. Помните, что во всех противоправных и неэтичных действиях, которые оппоненты осуществляют против вас, они при первой возможности обвинят вас самих. Не забывайте фиксировать все происходящее письменно, укрепляя свою доказательную базу для последующего взаимодействия с любыми инстанциями.

Глава 18

Фальсификация документов и подмена понятий

Вернувшись в офис после краткой трапезы, я обнаружил в почте приглашение на новую встречу в 16:00. Список участников оставался неизменным. Значит, мое письмо на имя генерального директора никак не подействовало на руководительницу, она по-прежнему хотела решить все вопросы со мной «по-плохому» и лишь усилила оказываемое давление, разработав для меня заведомо невыполнимые задачи и пытаясь одновременно с этим нажать на меня, используя нормативные документы. Правда, ни поставить мне задачи, ни заставить меня подписать новую инструкцию руководительница и эйчар не смогли, так ничего и не добившись почти за целый день неустанных трудов.

Мои начальницы не привыкли к тому, что подчиненные могут не выполнить все то, что они им говорят, даже если их запугивать и унижать. Не думаю, что общение со мной избавило их от этой привычки, однако прежний стереотип в их головах, как мне кажется, все же слегка изменился.

До встречи оставалось два часа, которые мы с К. потратили на подготовку к ней. Результат был неожиданным.

Впервые я пришел на встречу последним, несмотря на то, что всегда приходил за несколько минут до начала подобных совещаний. «Где подписанная инструкция?» – сразу же спросила меня эйчар. Я сказал, что по-прежнему готов подписать ее, однако мне требуется больше времени на ознакомление с ней. «Как я и предлагал ранее, могу подписать ее завтра». «Нет, – ответила эйчар, – у вас было достаточно времени, целых три часа». «Я ведь еще обедал», – напомнил я ей. «Тогда два часа, – уступчиво произнесла эйчар, – этого более чем достаточно». «Интересный расчет, – подумал я и продолжил: – Вы считаете, что этого времени достаточно для ознакомления с документом. А на мой взгляд, недостаточно. Повторяю свой вопрос, который задавал вам утром: есть ли какой-либо локально-нормативный акт, регламентирующий время для ознакомления с ним?» – «Вы просто тянете время», – вспылила эйчар. «Нет, – сказал я, – всего лишь хочу внимательно проанализировать критически важный для меня документ». И нанес coup de grâce[47]: «Тем более, что эта инструкция, – продолжил я, – разительно отличается от той, которая была мне предоставлена ранее». Глаза эйчар округлились. «Что такое вы говорите? Вам не предоставлялась никакая инструкция!» – «Ошибаетесь, – возразил ей я, – предоставлялась». «Но вы же подтвердили сегодня, что не подписывали должностную инструкцию». – «Да, и сейчас это подтверждаю. Однако, я был ознакомлен с инструкцией ранее». – «Но у меня есть информация, что при трудоустройстве вас забыли ознакомить с этим документом». – «Да, при трудоустройстве, вероятно, забыли». – «Так когда же вас с ним ознакомляли?» – «Не могу вспомнить, в какой именно день это произошло».

На эйчар было грустно смотреть, на ее лице были отражены такие же следы тяжкой мыслительной работы, как и на лице руководительницы, когда давным-давно я объяснял ей, что на ноль делить нельзя. «Кто ознакомил вас с инструкцией?» – «Кто-то из ваших коллег, имени не помню». – «Где эта инструкция сейчас?» – «Не знаю, должно быть, в отделе кадров. Вы же эйчар, полагаю, этот вопрос следует адресовать вам». – «Я имею в виду, ваша копия у вас на руках?» – «Да, моя копия находится у меня». – «Срочно покажите ее нам!» – «Хорошо. Я могу показать вам электронную версию, так как никаких бумажных документов у меня при себе нет». – «Срочно несите ее сюда!»

Я предположил, что лучше сначала обсудить новые задачи, которыми руководительница грозилась закидать меня утром, тем более что все складывается в пользу этого решения: вот и третье лицо, необходимое руководительнице для комфортной работы с подчиненным, присутствует в комнате. Предположение было решительно отвергнуто: пока не будет решен вопрос с должностной инструкцией, ни о каких задачах речь вестись не будет. На утренней встрече диспозиция моих начальниц была совершенно иной, но я не стал с ними спорить. Важно было не переборщить: мои реплики должны были укреплять мою позицию и путать мысли оппонентов, но мне следовало избегать любого намека на сарказм, прячущего под собой признаки хамства. Я отправился за ноутбуком, в котором на рабочем столе хранил старую инструкцию. По пути я консультировался с К.

Вернувшись в переговорную комнату к руководительнице и эйчар, лицо которой теперь выражало горечь и презрение ко всему сущему, я с улыбкой произнес, что не смог найти старую инструкцию и что на ее поиск мне тоже требуется время. Да, если это время регламентировано каким-либо… Ну, вы поняли. При отсутствии нормативов я готов пообещать, что завтра старая инструкция будет найдена. Эйчар заявила, что, раз я пришел с пустыми руками, значит, никакой старой инструкции не существует, а я лгал им. А раз это так, то я должен подписать новую инструкцию сейчас же, при них. В противном случае они созывают комиссию, в присутствии которой новая инструкция зачитывается мне вслух, после чего утверждается акт о моем отказе ее подписать. Это заявление здорово охладило мой пыл, я поддался навязчивым мыслям о том, что меня действительно уволят «по-плохому». И зачем только я ввязался во все это? Почему не взял один или даже три оклада, когда мне их предлагали? Кому я хотел что-то доказать? Панические мысли роились у меня в голове, сердце стучало, а температура тела – теперь мне не казалось, я был в этом уверен – явно превышала норму. В таком состоянии я не мог сосредоточиться на том, что трудовые комиссии, о которых я упоминал выше, создаются заблаговременно и весьма трудоемким способом; используются же они в случаях, четко определенных трудовым законодательством, которое наделяет их строго регламентированными полномочиями. «Комиссия», которой меня пугали на встрече, явно не соответствовала никаким трудовым нормам и была театральной постановкой, нарушающей мои права работника. В том состоянии, в котором я находился, мне было трудно разложить все это по полочкам, поэтому слова моих оппонентов подействовали на меня. Однако я решил стоять на своем, потому что отступать было уже поздно. В драке руки не опускают.

Я согласился на привлечение «комиссии», чем вызвал крайнее удивление эйчар и руководительницы. Пришла какая-то женщина-одуванчик из отдела кадров. «Здравствуйте. Сейчас вам, сотрудник такой-то, будет вслух зачитана ваша должностная инструкция. Это будет означать, что вы ее поняли и согласны с изложенным». Полная чушь. Совершенно очевидно, что факт прочтения документа вслух никак не может гарантировать, что слушатель понял все содержащееся в нем и тем более согласен с этим – свое согласие он может выразить только сам, по своей доброй воле и без какого-либо принуждения к тому, чего делать он не желает. Ну да ладно. Хотят поиграть в Следственный комитет – пусть играют. Несмотря на чувство страха, которое владело мною последние полчаса, я не мог не замечать всю курьезность происходящего; я ведь всего лишь отметил, что могу подписать инструкцию после того, как должным образом ознакомлюсь с ней, и готов сделать это завтра. Не подействовало. Процедура, задуманная руководительницей и эйчар, стала неудержимо раскручиваться.

Эйчар начала читать новую инструкцию вслух, руководительница продолжала сидеть, уткнувшись носом в ноутбук, одуванчик, уютно расположившись в кресле, моргала глазками, совершенно не понимая, что она тут делает. Вдруг меня осенило. «Прошу простить, что перебиваю, – сказал я, обратившись к эйчар, – но могу ли я задавать вопросы по ходу того, как вы зачитываете этот документ?» Выяснилось, что вопросы я задавать могу. Вот тут-то я и проявил себя. Эйчар и так читала, как пономарь, не понимая произносимого ею, а текст, в который было напихано бог знает что, изобиловал очевидными ошибками. Но чем глупее и бессодержательнее текст, тем больше вопросов он может вызвать – это известно любому консультанту. Такие вопросы я и стал задавать эйчар, время от времени прерывая ее. Ответить на них она не могла и потому попросила сделать это руководительницу. Та, оторвавшись от своего ноутбука, стала мямлить что-то несвязное, так как тоже была не в состоянии хоть что-то объяснить мне. Таким образом, вместо десяти минут, которые потребовались бы эйчар, чтобы без помех зачитать документ, ей пришлось затратить на это почти час.

Все тайминги были окончательно сбиты, но руководительница не должна была сильно пострадать от этого, потому что сама постоянно опаздывала. Меня вновь спросили, не готов ли я подписать новую инструкцию? Я вновь ответил, что готов, но позже, так как эта редакция значительно отличается от того варианта, который предоставлялся мне ранее. Был составлен акт, в котором указывалось время, затраченное на зачитывание документа, а также отмечались все счастливчики, присутствовавшие при этом. Таким образом, было засвидетельствовано торжество правосудия. Я попросил копию акта, мне отказались ее предоставить, однако не могли помешать сфотографировать документ: как лицо, к которому все это относилось непосредственно, я не мог быть лишен доступа к подобным материалам.

Эйчар и руководительница, придя к выводу, что вопрос, связанный с моей должностной инструкцией, им удалось утрясти, выслали мне приглашение на завтрашнюю встречу – в 09:00 – для обсуждения новых задач. Рабочий день подходил к концу…

Добравшись до дома, я измерил температуру – градусник показывал 38,2. Я никогда не относился к работе формально, напротив, всегда изыскивал возможность ставить интересы фирмы и коллектива выше собственных. Был случай, когда я пришел в офис через день после операции, которую мне делали под общим наркозом, потому что меня ожидали задачи, действительно требовавшие оперативного решения. Теперь же я словно бы находился в другом измерении, в царстве кривых зеркал: работать мне не давали, а единственным гарантом хоть какой-то стабильности был бюрократический формализм. Мысль взять больничный казалась мне абсолютно верной. В другой ситуации я, конечно, заранее известил бы и своего руководителя, и своих коллег о том, что заболел. Однако в Трудовом кодексе РФ не указано, в течение какого срока работник должен уведомить работодателя о необходимости взять больничный лист, есть только статья 15, обязывающая работника подчиняться правилам внутреннего трудового распорядка компании в части, не противоречащей законодательству. Правила компании рекомендовали уведомлять непосредственного руководителя о своем невыходе на работу по причине болезни в первый час первого рабочего дня, на который приходится больничный[48]. Вспомнив о назначенной на утро завтрашнего дня встрече, я лишь укрепился в принятом решении взять больничный, точно соблюдая все формальности.