Звуки родного двора

В это время один из детей громко заплакал. Лизка не выдержала и в резкой форме прервала рассерженную женщину: «Хватит! Я сказала: хватит! Кто вам дал право?»

– Я, милочка, выполняю приказ, и вы мне не указывайте! – закричала паспортистка на Лизу.

Петька, не желая скандала, подошел к Лизе: «Не надо, Лиза. Их действия основаны на законе».

– Изложите свои мысли по поводу происходящего, – обратился Петька к стоящему рядом милиционеру и протянул ему микрофон.

– Сомневаюсь, что в этой башке вообще когда-либо ночевала мысль, – громко выплеснула накопившуюся обиду и злобу Лизка.

– Но-но… Вы мне это дело бросьте! – грозно подался навстречу Лизке оскорбленный милиционер.

– Все! Уходим! – сказал Петька Лизе и потащил ее к сидящему в машине Вачику.

– Ты хоть что-нибудь успел снять? – спросила она в машине.

– Что надо – снял, – ответил Петька.

– Господи! Насколько нам всем в жизни не хватает добра! На самом деле его не много и не мало – ровно столько, сколько мы сами делаем.

Сегодня доброта Лизки зависела от ее честности. Если она расскажет правду в своем репортаже о насильственной депортации семьи турка-месхетинца, о том, в какой грубой форме это происходило, если его честно смонтирует Петька; если честно, без всяких помех он пройдет в эфире, значит, она, Лизка, сможет привлечь общественное сознание к проблеме незащищенного человека. И, как знать, может быть, она сумеет отстоять несколько людских судеб. Но Лизка понимала, что это невозможно, потому что не дадут ходу сюжету в том виде, в котором задумала она. Так что же получается? Не всегда доброта и честность зависят от тебя?

– Лиза, ты пойми, – прервал ее мысли Петька, – приток мигрантов на территорию края создал серьезные социально-экономические проблемы. Весь край и, в частности наш город, испытывает значительные перегрузки. Растут цены на недвижимость, обостряется конкуренция на рынке труда, снижается уровень жизни населения, криминализуется обстановка в районах и городах края. Эту несчастную семью, которая живет не один месяц без прописки, выселяют на основании закона «Об иммиграционном кодексе Краснодарского края». Кстати, нравится нам закон или нет, но Законодательное собрание края его утвердило.

– Тебе при таком знании законов не с камерой надо работать, а тексты писать, – нервно заметила Лизка, – как ты… не можешь понять, что им некуда идти, что они не виноваты в появлении так называемых прозрачных границ с возникшими странами на постсоветском пространстве. Для них Россия по-прежнему ассоциируется с СССР, и на наш край они смотрят как на свою Родину. Они намного умнее нас, потому что не могут понять законы, по которым нет места человеку на Земле.

Вачик, внимательно наблюдавший за диалогом двух коллег, вмешался в беседу:

– А я хочу понять, о чем думают чиновники, когда принимают законы, по которым человека отправляют в никуда. Ведь им действительно некуда ехать. Я эту семью знаю по рынку. Хозяин с женой продают выращенные своими руками помидоры, огурцы. Они не перекупщики, как некоторые наши местные «коммерсанты», а труженики. Ви обратили внимание, как было обработано поле, на котором находилась их халупа. Колодец с водой далеко. Люди вручную носят воду, создают товар своими руками. Да и жители города могут купить не турецкие овощи, у которых токсичность зашкаливает, а наши местные, выращенные на кубанской земле.

– Сколько человеческих судеб искалечили законы. Разве их сочинителям понять нужды простых людей? Никогда!!! Побыть бы им в шкуре этого курда и тысяч ему подобных! Как знать, может быть, и законы наши были бы мягче! – продолжала возмущаться Лизка.

Ее воображение рисовало картину грустную. Она вспомнила, как представители городской общественности насильно заталкивают вещи и тех, кому они принадлежат, в машину. Лизка четко видела огромные, полные боли глаза главы семьи. В них она читала: «За что? Что такого преступного мы совершили?». Эти глаза, как и ее сердце, не могли найти ответа, потому что он сводился только к закону. В этот момент Лизка ощутила чужую боль как собственную. Для нее нет чужой боли. Она знала только одно: у каждого человека должна быть Родина, а если в силу каких-то исторических событий человек вынужден ее покинуть, то он сам вправе решать, где ему жить.

Ее мысли нарушил Вачик:

– Ребята, ничего, если я на несколько минут заеду домой, а потом на студию?

Гробовое молчание означало, что Петька с Лизкой согласны.

Вачик при въезде в город свернул в Алексеевку, один из самых застроенных районов курорта. Красивые дачи, одна лучше другой, с вьющейся виноградной лозой, красивыми, ухоженными дворами, пестрящими цветами на клумбах вернули Лизу к действительности. Вачик остановил машину перед домом. Группа подростков из пяти человек решала возникшую между ними проблему. Вальяжный черный пудель мирно наблюдал за ребятами.

– Арсен! Уведи Семена в сарай, сейчас дядя Гриша придет копать огород, – приказала из окна своего дома молодая красивая женщина.

Семен быстро отреагировал на свое имя и знакомый голос, громким лаем дал понять, что дядю Гришу он встретит достойно, так, как и подобает сторожу дома.

– Пусть идет. Собака его не тронет! – ответил Арсен. Женщина увидела в окно Вачика и улыбнулась на его приветствие. Лиза поняла, что она жена Вачика и мать Арсена. Вдруг Семен истошно залаял и бросился на мужчину, который пытался открыть ворота дома, где жил Вачик.

Дядя Гриша, мастер огородного дела, попытался спрятаться за Вачика.

– Уберите своего волкодава! Он вчера порвал на мне новые брюки, – задыхался от возмущения дядя Гриша.

– Это потому, что вы мою собаку обзываете «армяном кучерявым», – пожаловался Арсен.

Дядя Гриша от волнения чихнул так, что у стоявшей рядом с домом машины сработала сигнализация. Сосед Вачика – хозяин машины – выскочил из дома:

– Если еще раз угонят – не вынесу! – нервно выпалил он.

При виде человека в строгом черном костюме, затемненных очках и с кейсом в руках Семен перестал лаять и бросаться, а напротив, уселся на задние лапы и уставился на соседа.

– Как он благодатно влияет на собачью ярость! Прямо волшебник, – заметила Лизка, оценив респектабельный вид импозантного соседа.

– А ты думаешь, наш Семка дурак? У Виктора Ивановича Икоткина депутатская неприкосновенность. У Семена свое собачье чутье на мандат, – похвастался Вачик.

В это время у Лизки зазвонил телефон.

– Лиз! Ты не забыла? – Лизка услышала знакомый и родной до боли голос Соньки, самой верной и надежной подруги. Конечно же, она, Лизка, помнит, что сегодня день рождения у самого родного человека в ее жизни – Соньки. Последние десять лет Сонька была не просто подругой – она была праздником в рутинной жизни Лизы.

– Сонька, дорогая, поздравляю! Вечером буду у тебя! Обязательно! – задыхалась от радости Лизка.

Семка подполз к Лизке и лизнул ее ногу. Она погладила черную вьющуюся, как каракуль, шерсть и оценила умные, немного грустные глаза Семена.

– У тебя верный друг и защитник. Я б не прочь иметь такого, – сказала она Арсену.

– А у нас скоро будут щенята. Правда, его избранница – дворняжка. Живет у Саньки на даче, – заявил Арсен.

– Зато «сердце – чистейшей породы», – по-асадовски, языком поэта, парировал Санька – худощавый парнишка, который вместе с ребятами наблюдал за происходящим.

– Я обязательно возьму щенка, если подарите, – пообещала Лизка.

За это время Вачик успел решить все свои семейные и огородные проблемы и в хорошем настроении вернулся к машине, поинтересовавшись у сына, успел ли он выучить заданные на дом уроки.

– Эта химичка достала меня, – прошипел Арсен.

– А ты не химичь, и все будет в порядке, – приказал Вачик сыну. Затем сел в машину, включил заезженную кассету, и машина рванула на телевидение.

Впереди было самое сложное: успеть смонтировать и выпустить в эфир сюжет.

До студии пять минут езды. Но Лизке хватило и двух минут, чтобы оценить прелесть родного города. После дождя в небольших лужах смеялись солнечные зайчики. Они приветствовали прохожих, весело глядя на них снизу. С листьев деревьев на прохожих капали дождевые слезы. Бабочки летали во все небо. Они звали Лизку с собой, убеждая своим сказочным полетом, что всю прелесть города можно увидеть лишь сверху. Только оттуда можно услышать мелодию лета, уже узаконившего свое царство в городе на три месяца.

Целых три месяца солнца, моря, золотого песка, звездного неба и удивительного, беззаботного покоя на лицах счастливых отдыхающих! «Я никогда не уеду из родного города, – рассуждала девушка, – как бы не складывалась жизнь. Никогда!».

Какими аргументами, фактами убедить в этом Пашку?! Ведь еще не поздно. Его можно остановить. Мысли, как бабочки, летали в голове Лизки. И только голос Вачика вернул ее к действительности.

– Приехали, – сказал он громко.

Ее профессионализм позволил написать текст и смонтировать сюжет за 30 минут.

Довольные собой, они с Петькой отдали кассету на эфир и, попрощавшись, разошлись.

Домой Лизке не хотелось. У нее было такое чувство, будто тело ей не подчиняется. «Это от усталости. День был нелегкий, – подумала она. – Ничего, главное, что сюжет успели не только отснять, но и смонтировать к эфиру. Пусть город знает, что в нем еще живут честные журналисты, выполняющие свой гражданский долг. Лишь бы Зверева материал не запорола». При мысли о главном редакторе Лизке стало не по себе, но она сумела найти в себе силы, чтобы победить чувство неуверенности за чрезмерно откровенный и смелый сюжет. Лиза прекрасно понимала, что быть смелым – не значит не бояться. Это значит – делать то, что нужно, даже тогда, когда страшно. То, что она и Петька сделали, было важно и нужно многим… всем тем, кому небезразлична судьба семьи турка-месхетинца и многих ему подобных, – рассуждала Лизка, направив свой взор на ларек с красивыми цветами. Она, выбрав любимые Сонькой ромашки, вошла в продуктовый магазин, где был неплохой отдел «Подарки». Здесь Лизка купила Соньке в подарок духи «Climat» и уже направилась к выходу, как в глаза бросилось знакомое лицо. Варька, ее школьная подруга, несла свою трудовую вахту за прилавком винно-водочного отдела. И как-то неестественно вежливо обслуживала клиентов, раздаривая налево и направо улыбки.

– Варька! Вот так встреча! Ты что ушла из культуры?

– Надоело играть Бабу-Ягу да на метле летать. Наша новая директриса, Варежкина, оборзела вконец. Представляешь, на прошлой неделе я опоздала на спектакль, благо все под рукой было: костюм, метла, ступа. Переоделась за три минуты, осталось только грим наложить, так Варежкина в присутствии моего мужа заявила: «Зачем грим, ты что, в зеркало не смотришь, и так все понятно». А он, мой Жорик, третий брак, и дался нелегко. А здесь… здесь я, Лиза, королева…

– Ты прекрасно выглядишь, – прервала ее минорный монолог Лизка. Варька отреагировала на комплимент игриво и с благодарностью в глазах. Наклонившись над Лизкиным ухом, она тихим голосом поведала секрет своей «неписанной красоты»:

– Я на прошлой неделе сделала подтяжку лица. Врач порекомендовал на первое время воздержаться от улыбок. Больничный мой еще не закрыт, но вчера вечером позвонили из налоговой и предупредили, что где-то здесь, в помещении (Варька начала импульсивно показывать глазами на все углы магазина), установили скрытую камеру. Директор срочно вызвал на работу и приказал не только быть вежливой, но и улыбаться каждому клиенту. Вторые сутки скалюсь. Все! 500 $ насмарку. – Варька взялась за лицо и смачно сплюнула. Наказ директора, по-видимому, она выполняла добросовестно, потому что улыбнулась даже двум пьянчужкам, вежливо подав портвейн, на что один из них заметил: «Ишь, улыбаться, курва, стала….».

Русское языкознание вперемешку с фольклором завела Лизкины мысли в тупик, но отвлекла от пережитого тяжелого дня. Она посмотрела на часы, стрелки показывали 21.00. Время не раннее, нужно успеть поздравить Соньку. Распрощавшись с Варькой, Лизка направилась к остановке, но, не дождавшись маршрутки, решила пройтись пешком. До дома, где жила Сонька, минут двадцать ходьбы. Летний вечер – блаженство, не насладиться которым Лизка никак не могла. Позволить себе такую роскошь, как пройтись по вечерним улицам летнего города, может каждый, но не всякий пользуется этой возможностью. Лизка воспользовалась. Она шла по красивой аллее и жадно вдыхала свежий воздух, исходящий с моря. Легкий морской бриз бархатом ложился на лицо, волосы, руки. Облака над головой нагромождались и распадались. Это означало, что дождя уже не будет. Природа готовилась ко сну. Засыпающие деревья и цветы вызывали умиление. Жердели и слива, падая на землю, разбивались и растекались «золотом». Кузнечики и стрекозы издавали сказочные звуки. И все это бормотало, лепетало, но не могло обрести человеческого голоса, чтобы высказаться. В эти минуты тысячи неуловимых чудес нашли отражение в Лизкином сердце.

– Следующий сюжет посвящу природе, – тихо прошептала Лизка, – назову его просто «Летним вечером».

В подтверждение придуманной темы Лизка услышала песню, которую пел симпатичный мужчина в кафе, мимо которого она проходила. Кафе под открытым небом – одна из многих достопримечательностей любого курортного города. В этот вечер отдохнувшие после жаркого дня на море гости курорта ужинали за уютными столиками и с восхищением слушали песню местного автора в его собственном исполнении. Знакомая мелодия назойливо не отпускала. «Летним вечером познакомились мы с тобой…, а вечер был удивительно хорош…» – тихо подпевала Лизка певцу. То ли красивая песня, то ли что-то другое заставило ее остановиться, вернее, замереть. Чувствительная по своей природе, она оказалась под гипнозом чьих-то глаз, которых не видела, но чувствовала каждой клеточкой своего тела. Слегка обернувшись, она увидела среди посетителей кафе красивого мужчину в темных очках. Очки мешали понять, куда он смотрит, но Лизка знала точно, что он смотрит на нее. Она вытащила из сумки красивую заколку и заколола ею свои вьющиеся каштановые волосы, чуть не выронив при этом ромашки, предназначенные Соньке. Затем она еще раз обернулась и увидела, как незнакомец снял очки и пристально разглядывал ее. Лизка была хороша, особенно в этот тихий летний вечер. В зеленом шифоновом платье с букетом ромашек, она больше походила на тургеневскую барышню, нежели на современную журналистку. Но именно этот романтический лоск заставлял многих оборачиваться, удивляясь ее утонченности.

Лизка еще раз обернулась, встретилась с глазами незнакомца и, не выдержав его взгляда, опустила глаза. В этот момент ей показалось, что все бывшее в ее жизни, – это одно, но скоро случится что-то другое – иное, новое, совсем не похожее на прежнюю жизнь. Это новое перевернет все с ног на голову, и начнется новый отсчет времени, именуемый новой жизнью. Подобное чувство в последний раз она испытала при встрече с Пашкой, но оно было родным, по-детски трепетным и бесконечно желанным. Здесь все было по-другому. Мелкая дрожь пробежала по всему Лизкиному телу. Она еще раз обернулась. Этого лица раньше Лизка никогда не встречала, но что-то ей подсказывало, что знала она этого человека всю жизнь. Сердце учащенно забилось в груди.

Резко свернув за угол, она быстрыми шагами вошла в подъезд Сонькиного дома и дрожащей рукой позвонила. Дверь открыл Сережка, сын Соньки.

– Привет! Мама дома? – спросила Лиза.

– Она час звонит вам на мобильник, а вы не отвечаете, – ответил Серега.

– Заходи! Заходи! – услышала Сонькин голос Лиза.

– С днем рождения тебя, родная! – торжественно произнесла она, обнимая и целуя подругу.

– Спасибо! Спасибо…

– Ты что, замерзла? Отчего дрожишь? – спросила Сонька.

– Да так, переволновалась… Весь день сплошная напряженка.

Из спальни вышел Вадим, муж Соньки.

– Мы тебя заждались! – с упреком в голосе сказал он и стал откупоривать шампанское.

– Все за стол! – повелительно приказала Сонька. – Серега, ты руки мыл? Целый день с кошками да собаками…

– Так что я сегодня одна? – как бы извиняясь, спросила Лизка.

– А кто еще нам нужен? – кокетливо спросил Вадим.

– Лиз, я никого не приглашала. Звонков – море. Безусловно, многих разочаровала, так как ресторанный кутеж не состоялся. На следующий год – юбилей, тогда и будет настоящий кураж … – Сонька трагически закатила глаза. – Что-то вроде подведения итогов…

– Еще рано! – в один голос высказали свой протест Лизка с Вадимом.

– Лиз, с каждым днем все больше и больше осознаю, что время летит, а я не успеваю сделать что-то важное, нужное. Не хочется считать себя случайностью, пустяком, недоразумением. Ведь пришла же сюда я не просто так, а выполнить какую-то, свою, миссию! Должно же быть у меня на Земле этой свое предназначение, – с грустью в голосе заявила Сонька.

– Встретить меня, родить Серегу – это и есть твое предназначение, – отпив из бокала шампанское, нежным голосом уговаривал Вадим, глядя на хрупкую супругу. – Осталось только дерево посадить, но это пустяк. Учитывая твою весовую категорию, тебе достаточно и куста смородины.

– Серега! Почему грустный такой? – спросила Лизка, видя тоскливые глаза ребенка.

– Я роль учил. Поздно лег спать… и не выспался!

– И что же это за роль у тебя такая?

– Скоро праздник урожая. Ирина Сергеевна сказала: «Вермешелькин, будешь сорняком!». А я хочу быть урожаем! – сверкая глазками, поведал о своих проблемах Серега.

– Представляешь, я плачу бабки за театральный кружок, чтобы мой сын играл Сорняка, – возмутился Вадим.

Сонька ласково погладила по голове «непризнанного урожая» и включила телевизор. Диктор краевого телевидения объявил, что после «Ералаша» зрители смогут увидеть региональные новости.

Лизка поддерживала разговор, но все ее внимание было приковано к экрану. Она ждала сюжет.

– Дорогая, за твои… гм… гм, – Вадим несколько раз кашлянул, затем произнес тост за Сонькины семнадцать лет.

– Мама, мамочка! За тебя! – Серега полез целовать Соньку.

– Сонька! Поверь мне, все только начинается… Ты еще скажешь свое слово в этой жизни… За тебя! – торжественно произнесла Лизка.

Все трое почти одновременно поцеловали именинницу, наперебой желая ей «здоровья», «много счастья» и, конечно же, «любви», так как все понимали, что жизни без нее, окаянной, не может быть.

Серега переключил канал на музыкальный, и с экрана полилась знаменитая песня Nostalgy в исполнении вездесущего Хулио Иглесиаса.

Вдруг дворовая собака, которую приютили Вадим с Сонькой после недельного плача и просьб Сереги, завыла… Пес выл так жалостно и страстно в такт песне, что Лизка была сражена его талантом. Все зааплодировали, оценив певческие способности далеко не породистой собаки… Но Лизка попросила переключить канал на прежний. Единственное, что ее интересовало в тот момент, – это новости.

Просьба была выполнена мгновенно, однако после 20-минутного эфира «Вестей» все поняли, что произошло что-то непоправимое, о чем знала только сама Лизка. Это можно было прочитать на ее лице.

– Зверева в эфир сюжет не выпустила, – прошептала она тихо.

Лизка для приличия посидела еще минут десять и, ссылаясь на сильную головную боль, попросила Соньку проводить ее домой.

В подъезде они встретились с моложавой и вызывающе модно одетой женщиной. Главной «достопримечательностью» этой милой женщины была на редкость огромная задница, не вмещающаяся в укороченную юбку. Женщина, горделиво подняв голову, одной рукой держала руку трехлетней девочки с большими бантами в жиденьких косичках, а другой пыталась открыть металлическую дверь, которая никак не поддавалась заметно нервничавшей хозяйке.

Сонька презрительно посмотрела в сторону явно чем-то провинившейся соседки.

– Это она? – тихо спросила Лизка и тупо уставилась на ее зад.

Сонька молча кивнула головой, затем выдавила:

– Второй год путается.

– Сонь! Да ты посмотри на нее. Это разве измена? Да такую… Господи! Это, поверь мне, не измена, это, Сонька, подвиг!

Сонька то ли поверила в слова Лизки, то ли в подвиг Вадима, но взяла себя в руки. Она выпрямилась, поправила челку, дав понять всем своим видом, что сумеет достойно перенести обрушившуюся на ее хрупкие плечи измену.

Лизка обняла подругу и поцеловала.