Звуки родного двора

– Проще всего уйти, забыть, вычеркнуть из жизни, – тихо сказала она Соньке на ухо, – но мужиков-то нет. В основном, кто они, эти мужики, сегодня? Алкоголики, сутенеры, альфонсы с непонятной ориентацией… Хорошие-то под ногами не валяются. В прошлом году, на 8 Марта, я делала сюжет в одной из станиц нашего района. Героиня этого сюжета, простая сельская учительница, привела в дом бомжа, самого настоящего бомжа. Что поделаешь, судьба так сложилась у мужика. Так вот она его отмыла (а откисал он у нее где-то неделю), затем приодела и поручила вести все хозяйство: огород, стройку и т.д. А через год она родила ему сына. И ты думаешь что? Эта женщина с блеском в глазах мне сказала: «Счастье-то какое! Наконец-то мужиком настоящим в доме запахло». А все дело в том, Сонька, что она оказалась женщиной умной. Она поняла, что величие человека заключается не в карьере, славе и нажитых деньгах, а когда он более слабого доводит до своего уровня. Вот это женщина! Она помогла мужику обрести себя и судьбу свою устроила. Двух зайцев убила.

– Это совсем другое, – заявила Сонька.

– Почему другое? Не может Вадим справиться со своими слабостями, не может, не получается у него… – доказывала Лизка.

– Получается, что он тоже как бы слабенький, не физически, а привычками? – неуверенно спросила Сонька.

– Правильно. Мыслишь правильно. Главное, чтоб с головой у твоего Вадима да с… гм, надеюсь, ты понимаешь меня… со всем остальным было нормально, – Лизка при упоминании мужских достоинств Вадима замялась.

– Там все нормально, – подтвердила торопливо Сонька.

– Ну и слава Богу! Собственно говоря, судя по его подруге, я и не сомневаюсь.

В это время Лизкин мобильник дал о себе знать. Звонил Петька, слышно было плохо, но она успела понять, что в 8 утра они выезжают на очередную съемку в детский дом, расположенный в 30 километрах от города.

– Сонька, я пойду. Время позднее, нужно успеть решить домашние проблемы, а главное, выспаться. Может быть, завтра, во второй половине дня, сходим на море?

– Неплохо бы, – улыбнулась Сонька.

– Тогда до завтра! – Лизка махнула рукой и скрылась в темноте.

Сейчас ей, как никогда, хотелось одиночества.

Домой Лизка добралась быстро. Так как лифтов в домах старых проектов не было, пятый этаж показался ей недоступным небоскребом. Первое, что бросилось в глаза, – это записка в двери. Она была от Пашки.

«Лизуха! Весь день звонил, но мобильник не отвечал. Видно, не судьба. Срочно улетаю. Обязательно позвоню. Пашка».

У Лизки защемило сердце.

– Мог бы адрес или номер телефона оставить, – обиделась Лиза, но быстро взяла себя в руки, приняла ванну, выключила свет и легла на диван. Оставалось самое сложное – заснуть! Сон был самой большой проблемой в ее жизни без графика. Лизка страдала хронической бессонницей. Спать она не могла ни днем, ни ночью, а если под утро выпадало счастье и сон заходил в гости, то долго не задерживался, так как начинался новый день, и надо было бежать на работу. Лизка поражалась своему организму: ей было самой непонятно, как можно сутками не спать? Как выдерживала она большие нагрузки без сна? Но сегодня Лиза чувствовала сильную усталость, глаза слипались, сон медленно и незаметно овладел ею. Во сне Лизка улыбнулась. Ей грезился яблоневый сад. Все вокруг дышало жаждой необыкновенного, сказочного и таинственного. Высоко над деревьями щебетали птицы, а с неба лилась музыка. Она, расплескавшись над садом, была золотым ключиком к некой тайне. О, это великое таинство музыки! Оно явилось во сне и заставило Лизку улыбаться… Она четко слышала знакомую мелодию. Где-то она уже звучала, но где? Эта мелодия, до боли родная и знакомая, парила над садом. Ее чарующие звуки окутали деревья. Все вокруг пело: небо, птицы, листья… Лизка упивалась яблоневым цветом, а музыка звучала все громче и громче. Но вот уже звучит не просто музыка, а песня, слова которой доносятся откуда-то сверху. Лизка протягивает руки к небу и встречается с глазами. Они смотрят на нее! Эти глаза!!! Где она их встречала раньше? Этот взгляд! Она ощущает его всем своим спящим телом, она точно знает, что узнала бы его из тысячи… А в ушах звучит: «Летним вечером…».

Лизка проснулась в поту.

– Господи! Где я! Господи! – прошептала она в темноте и включила свет. Часы показывали три часа ночи. Лизка знала, что больше не заснет, но многое отдала бы за то, чтобы сон повторился. Ей хотелось еще раз увидеть эти глаза, хотя бы во сне. Время тянулось, а спать не хотелось. Сон пришел вместе с утром, но его покой нарушил отвратительный свист машины Вачика. Вся сигнализация этого ортопедического транспорта никаких звуков, кроме свиста, не издавала. Лиза подняла тяжелые веки, подошла к окну и стала жестами показывать, что через 10-15 минут выйдет к машине.

– Опаздываете, девушка! Есть причина? Дело-то молодое, – неудачно пошутил Петька. Однако при виде кислого лица Лизки молча открыл ей дверцу машины. Вачик за рулем своего драндулета восседал, как кинозвезда.

Дорога к детскому дому была нелегкой, так как пришлось ехать по объездной трассе, большая часть которой не была заасфальтирована. Сказалось и гробовое молчание в салоне машины, потому что все трое знали, что сюжет в эфире не был показан. Петька чувствовал, что Лизку в данной ситуации лучше не трогать. Но он также знал, что чем сложнее человек, тем с ним проще. Лизку нельзя было назвать простым человеком, вот и ждал Петька, когда она заговорит первой о несостоявшемся сюжете.

– Во сколько сегодня планерка? – озадаченно спросила она Петьку.

– Понятия не имею.

– Что ж! Сегодня я ей все скажу. В конце концов, не Зверевой решать судьбу моей ментальности. Для этого существует редакционная коллегия, коллективная цензура.

– Лиза! Брось говорить чушь. Сегодня гримаса демократии очевидна: народ освобожден условно, сотни несовершенных законов не дают ощущения полной свободы слова, печати, гласности. И потом, как ты не поймешь: при любом государственном устройстве, самом что ни есть демократичном, есть вещи, о которых не всегда говорят вслух.

Спор прервала песня магнитофона, в салон машины полилась знакомая мелодия. Лизка ее слышала ночью, во сне.

– Самая модная песня в нашем городе. Хит сезона. Композитор провинциальный, а музыка отечественная, для всех времен и поколений, – озадаченно произнес Вачик и притормозил машину, при этом напевая: «Летним вечером познакомились мы с тобой…».

Машина остановилась перед большим столбом, на который симпатичный парнишка что-то наклеивал.

Лизка, не успевшая отойти от «политических» дебатов и только что услышанной знакомой и чарующей мелодии, тупо уставилась на парнишку. Тот не обращал ни на кого никакого внимания и расклеивал плакаты очередного кандидата в депутаты.

– Вот так встреча! – вперемешку с пением произнес Вачик, выходя из машины, – а мне сказали, что ты в столицу подался, во ВГИК…

– Не взяли. Говор, сказали, кубанский! Все, говорят, видели, а чтобы армянин хэкал, как казак, – редкость… – ответил парнишка и показал улыбку доброго человека. Затем взял плакат с изображением кандидата и, обращаясь то ли к Вачику, то ли к Лизе, продолжил. – Как объяснишь им всем, что еще прадед мой на этой вот самой земле жил, трудился, защищал ее, когда нужно было. Как объяснить, что она для меня такая же родная, как и для казака.

– Так что, теперь ты решил в политику удариться? С театром завязал? – спросил его Вачик.

– Ха! Да что такое театр в сравнении с выборами?! Здесь такое телешоу, такие спектакли скоро начнутся!!! Ни в одном столичном театре такого не увидишь. Так что, как видишь, совмещаю…

– И много тебе еще клеить? – не унимался Вачик.

– Ты помочь хочешь?

– Можно. Если заплатят. Сам понимаешь, что бесплатно только птички поют.

– Ну что ж! Вечером заезжай, поговорим. У меня на примете еще пара кандидатов есть.

– Так ты сам-то за кого?

– Какая разница? Все, кто у меня на примете, – одномандатники и беспартийные, – улыбнулся парнишка. – Обещают все, но не понимают, что программа общая, одна на всех, выдвигают себя в пятый раз – одним словом, там все в порядке: бабки заплатят.

– Тогда до вечера, – Вачик заинтересованно пожал руку парнишке и сел в машину. Через 20 минут машина остановилась у детского дома.

Юная медсестра подошла к Лизе и вежливо спросила: «Вы с телевидения?». Вачик указательным пальцем ткнул на вывеску с надписью «Телевидение», которая слегка покосилась на нечистом лобовом стекле и ехидно переспросил: «А что, тут написано: «Оказываем услуги по размещению отдыхающих»?».

При виде видеокамеры девушка успокоилась и повела долгожданных гостей в кабинет к директору.

Наталья Николаевна, красивая женщина с голубыми глазами, стройной фигурой и доброжелательным взглядом, пригласила Петьку, Лизку и Вачика выпить по чашечке кофе.

Лиза отказалась, ссылаясь на нехватку времени, и попросила провести их к детям.

– Вы же понимаете, что у нас дети особенные, – предупредила Наталья Николаевна.

Лизка замахала головой в знак согласия, дескать, все понимает, ибо с подобным контингентом приходилось встречаться ей не раз. Она знала, что душа брошенного ребенка – загадка, самая непостижимая в мире тайна. Здесь нужен особый подход, особое чувство такта. Это целое искусство, которым она владела блестяще. В игровой комнате дети в возрасте от трех до шести лет мирно играли. И только один ребенок стоял у окна за занавеской, лица его не было видно.

– Здесь мы собрали самых талантливых, – сообщила Наталья Николаевна.

– Ребята, я с телевидения. Через неделю мы будем праздновать День города. День рождения бывает не только у людей, но и у городов. Если вы знаете стихи, песни или умеете танцевать, то, пожалуйста, – мы готовы вас прослушать и включить в городской концерт на Театральной площади, – сообщила Лизка.

Ребята с недоверием, но с любопытством посмотрели на нее. В глазах многих была незатихающая боль, отчаяние, ностальгия по родному дому, матери, просто человеческой ласке. За время журналистской работы Лизке пришлось повидать много горя, но с таким большим количеством грусти и неприкрытой тоски она встретилась впервые.

«В чем формула детского счастья? – подумала Лизка. – Быть согретым и обласканным родителями, это однозначно. А если их нет?.. То никогда, ни при каких обстоятельствах, даже самых благоприятных, счастье невозможно. Наипростейшая формула, не требующая никаких умственных затрат, была очевидна. Но как же быть? Что нужно сделать такого, чтобы хотя бы на несколько минут убрать леденящую боль из глаз обделенных любовью детей?!».

Лизка подошла к мальчику, стоящему у окна.

– Тебя как зовут? – спросила она.

– Степка… – ответил мальчик лет пяти.

– Ты знаешь песню или стишок?

И вдруг, к изумлению всех присутствующих, Степка красивым детским голосом очень тихо запел: «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко… из чистого истока я начинаю путь…». Лизка окаменела. Слезы стали душить ее. Ответ на вопрос о формуле детского счастья был найден мгновенно. Теперь она знала точно, что будет бороться за «прекрасное далеко» в короткой Степкиной жизни. Она сделает все, чтобы грусть в Степкиных глазах сменилась счастьем. Единственное, чего она не знала в ту минуту, – как все это сделать. Ребята выстроились в очередь перед Петькиной камерой. Многие не просто читали стихи или пели – они явно старались и хотели понравиться. Лизка вышла в коридор и невидящим взором окинула пустые стены. Ей вдруг все стало безразлично. Весь мир в ее сознании сжался в один маленький светящийся теплый комочек, из которого не по-детски серьезно улыбались счастливые Степкины глаза.

Распрощавшись с Натальей Николаевной, слегка подуставшие телевизионщики направились к машине, которая, как всегда, не заводилась. То ли под воздействием голубых чар директрисы, то ли от возмущенного причитания Вачика, но на этот раз машина не стала требовать к себе длительного внимания. После третьей попытки она засвистела, запыхтела и завелась.

Вачик важно сидел за рулем и с чувством исполненного долга напевал провинциальный хит: «Летним вечером…».

Домой возвращались той же дорогой. Не доезжая до города, на одном из дачных участков Лизка заметила парнишку, которого встретили несколькими часами раньше. За это время он успел проделать приличный путь, расклеивая плакаты с изображением кандидата в депутаты городского собрания.

– Вачик! А приятелю вашему небезразлична судьба города: настоящий патриот, в отличие от некоторых… – глубоко вздохнув, произнесла Лиза.

Вачик притормозил машину, вместе с Петькой подошел к парнишке. Затем внимательно изучил плакат и, недоумевая, обратился к юноше:

– Карен! Утром твой кандидат был блондином, а к вечеру… ты что, его перекрасил? Лицо вроде бы то же, а волосы черные.

– Так это же другой избирательный участок и, следовательно, кандидат другой, – пояснил Карен непонятливому Вачику.

– А! Так ты решил сразу взять быка за рога, – не унимался Вачик.

– Ха! Вчера в шестом округе весь день пропахали, взяли, как говорится, быка за рога. Козлом оказался: в два раза меньше обещанного заплатил. Он сказал, что не знает, может, и снимет свою кандидатуру. А мы причем? – пожаловался Карен.

– Так ты на кого работаешь? Чью политическую платформу разделяешь? – не сдавался Вачик.

– Да как тебе сказать?… Этот на десятку больше платит, – с серьезным видом заявил Карен.

– Да… По части экономической платформы – круто! – отметил Вачик.

– Деньги – это одно. Этот знает, что хочет, – защищал своего кандидата Карен.

– Если человек знает, чего он хочет, значит, он или много знает, или мало хочет, – вмешался в беседу Петька, – поехали! На планерку опоздаем!

– Скажите, пожалуйста, который час? – спросил Петьку мужичок, едва стоявший на ногах, с пачкой агитационных листов и бутылкой портвейна в руках. Он выплыл из-за угла настолько неожиданно, что Петька чуть было не сбил с ног Вачика.

– Я без часов, – ответил Петька.

– А что у вас на руке?

– Компас, – ответил Вачик.

– Тогда скажите, пожалуйста, где север? Мне приказали распространить эту макулатуру только в южной части города.

– Ребята! Опаздываем! – закричала Лизка. Она, пользуясь незапланированной остановкой, собирала желтые одуванчики и увидела валявшуюся в траве, совершенно новую табличку с надписью: «Осторожно! Злая собака!». Лизка подняла табличку и механически положила в сумку.

– Ребята, поехали! – требовала Лизка.

Усевшись в машину, Вачик облегченно вздохнул. Его удивило, что она завелась без посторонней помощи.

Машина медленно набирала ход, проезжая мимо высоких столбов с портретами кандидатов в депутаты.

– Дурак дурака видит издалека, – язвительно заявил Вачик при виде портретной галереи на высоких столбах.

– Не согласна! – заявила Лизка. – Дурак карабкается туда, откуда не может слезть, умный – откуда снимают.

– И что? Согласилась бы вот так висеть на столбах? – спросил Петька.

– Для пользы города – да! Только меня не выберут. Несговорчивая, – вынесла себе вердикт Лизка.

Десять минут ехали молча. По обе стороны дороги тянулись зеленые луга, усеянные одуванчиками. Их стебельки не ощущали тяжести желтых шляпок разных размеров и чувствовали в себе силу ликующей радости жизни. Они медленно покачивались в такт пению легкого ветра, заставляя одуванчики улыбаться проезжавшим машинам. Лизка держала в руках маленький солнечный букетик и с умилением смотрела по сторонам. Мысленно она купалась в желтой нежности.

– Господа! Конечная остановка, – с мрачной решимостью произнес Вачик, так как все трое предчувствовали последствия планерки. Лизка с замиранием сердца, вперемешку с чувством собственной правоты, поднялась по лестнице и открыла дверь главного редактора. К ее удивлению, никого, кроме Зверевой, в кабинете не было.

– Еще пять минут до планерки. Мы не опоздали, – с уверенностью в голосе произнесла Лизка и решительно посмотрела в глаза Зверевой. В дверях появились Петька и Вачик. На их лицах можно было прочитать недоумение.

– Шофер свободен. Оператору и корреспонденту – остаться, – выпучив недобрые глаза, прокаркала Зверева.

– Спасибо, но сегодня обещали аванс. Мне жена наказала купить шампунь и два килограмма костей для собаки, – неожиданно заявил Вачик.

– Должна огорчить жену и вашу собаку. Аванс задержится на недельку, – ответила Людмила Леонидовна и жестом попросила Вачика удалиться.

– Жаль. Жена поймет, собака нет, – ответил Вачик и закрыл за собой дверь.

– Наслышана, наслышана о ваших подвигах! – гневно заявила Зверева, злобно глядя на Петьку с Лизкой. – Пожалуйста, читайте, – не оставляла свой поучительный тон Людмила Леонидовна, тыча листком бумаги перед лицом Петьки, – вчера мне это заявление принесли и попросили принять меры… Здесь, как видите, подписи не только со стороны силовых структур, но и общественных организаций! Я неоднократно предупреждала, что ваше дело – отснять и описать то, что видите. Вас никто не просил давать свои комментарии, тем более – хамить представителям власти. Для нашего телевидения политика, линия, идеи администрации – святы!

– Господи! Для вас человек ничего не значит, тысяча людей – тоже мелочь. Главное – идеи, линия! В услугу им, идеям, уничтожали пятую часть населения три раза за столетие. Похоже, все повторяется. За окном 21-й век, а наш край по-прежнему – красный пояс, – задыхаясь, стала возражать Лизка.

– Коренева! Коренева! Я вас неоднократно предупреждала. Вы своей никому не понятной демократией полностью разложили Кичко.

– А я что Вам – маленький мальчик? – сказал Петька, слегка покраснел и опустил голову.

– Самое важное, чему должен научиться человек, – это умение отстаивать свою личность во всем: в мыслях, в поступках, в образе жизни, в праве, наконец, на маленький клочок земли. Человек должен, обязан быть свободным. Это формула жизни, которую вы, Людмила Леонидовна, к сожалению, никогда не поймете.

– Коренева… Коренева… Я думаю, вам надо… – пыталась вставить свое веское слово Зверева.

– А вы, вообще, думать умеете? Да, кстати, вам заявление об уходе – сейчас или завтра?.. Все равно судьба всех моих последующих сюжетов, судя по сегодняшнему разговору, предрешена!.. – уже не говорила, а кричала Лизка.

Она встала из-за стола, вытащила из сумки кассету с отснятым видеоматериалом о детском доме и положила ее перед самым носом Зверевой. Вместе с кассетой она случайно зацепила найденную в траве вывеску. Придерживая ее у груди, Лизка выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью, затем на гвоздик, вбитый рядом с табличкой «Главный редактор», прикрепила еще одну: «Осторожно! Злая собака!» и спустилась к выходу.

Ей хотелось бежать далеко-далеко и молчать, молчать, молчать… Она быстрым шагом шла по набережной. Время для Лизки остановилось. Все вокруг было неузнаваемо: улицы, киоски с цветами, лица людей. Тревожные чувства тоски и страха исчезли, осталась обида. Обида за то, что была не услышана, не понята. «А собственно говоря, на что я рассчитывала? – рассуждала Лизка, – ведь было бы наивно полагать, что дорога журналиста усыпана алмазами. Напротив, это путь, пройти который дано не каждому. Он доступен лишь избранным, тем, у кого хватает настойчивости, целеустремленности создать на нем самого себя. Он посилен настоящей личности, способной примерить на себя такие понятия, как честь и совесть, не выходящие из моды в разные времена и эпохи. Этот болезненный путь доступен лишь тем, кто способен ради правды смотреть смерти в глаза. Их мало, но они есть…»

– Настоящий журналист – это от Бога! Ему нет покоя ни днем ни ночью. А как же иначе? – успокаивала себя Лизка, но от решения покинуть не профессию, а Звереву – не отреклась.

Лизка шла по набережной куда-то в пространство… Обида, затаившаяся в ее душе, постепенно таяла, но ее еще было достаточно, чтобы лечь где-нибудь у моря и… умереть.

Лизка вышла к маяку – самому красивому месту в городе. Внизу величественно раскинулось море. Сегодня оно не будоражило, не волновало, а, напротив, успокаивало… Настроение свободной стихии передалось ей. Она вспомнила о встрече с Сонькой. Лизка спустилась по лестнице к морю и направилась в условленное место, на встречу с подругой. Высокий берег Лизка с Сонькой любили. Здесь отдыхающих было меньше, море чище и пахло детством, потому что проходило оно в летние дни в основном на Высоком берегу. Лизка не успела забежать домой за купальником, поэтому, не снимая платья, присела на нагревшиеся за день камни, которыми был усыпан весь берег.