Ангелы поют на небесах. Пасхальный сборник Сергея Дурылина

– В воскресенье нянька отпросилась со двора. Пойдет в ремесленную богадельню. Я уж велела Арине наложить десяток покрупнее в банку[28].

Чтобы всех так накормить, напоить, наделить и сделать то с красным яичком, то с моченым яблочком, то с рождественским гуськом или с именинным пирогом, надобен был огромный, непокладный труд, забота и самое пристальное внимание. И право, это внимание к кулебякам и их пышноте и вольному духу, смешное, может быть, на чей-нибудь взгляд, означало совсем не смешное, а достойное великой хвалы внимание к человеку. «Всякая душа калачика свежего хочет», – простодушно говаривала одна из временно проживавших в нашем доме старых девиц – Авдотья Николаевна Каржавина. И мама с отцом могли повторять ее изречение, они верно переводили его: «всякая душа – самая маленькая, малюсенькая – хочет ласки и привета, который есть не что иное, как внимание к человеку со всеми его слабостями и дорогими для него мелочами житейскими». И этому вниманью (а от него и пеклись все эти кулебяки и мочились с кардамоном все эти антоновские яблоки) строго верны были всегда и мать и отец и учили нас этому.

Часть 2, глава 4 «Няня Пелагея Сергеевна» (отрывок)

Вся наша жизнь – с младенчества до юности – прошла под любящим взором няни.

Когда ее зоркий и живой взор погас[29] – она умерла в 1908 году, 15 апреля, в четверг на Светлой неделе, – в мире потемнело для нас, и за всю дальнейшую жизнь никто для нас не возобновил этого света.

Из богадельни нам не дали вовремя знать о болезни няни, очень короткой: у нее была старая болезнь сердца, – и поздно известили об ее смерти. Мы приехали с мамой уже в день ее погребения, до заупокойной литургии. Она лежала в гробу в соборе Воскресения Словущего. Был пасмурный день, лил дождь, но над нею раздавались песни о Воскресении Христа. Светлые и ликующие песнопения ее любимого праздника сопровождали ее в могилу.

Я похристосовался с нею, прощаясь. Она сама выбрала себе могилу на том же Даниловском кладбище, где был погребен мой отец и ее выходок – Коля. Она захотела лечь под большой плакучей березой. «Тут найти меня легче, – говорила она, – и лежать хорошо под березой».

С тех пор прошло тридцать три года. Давно уже прибавилась на Даниловском кладбище другая могила – мамы, пережившей няню лишь на шесть лет. Обе могилы дороги мне одинаково, нераздельно, навечно.

Через два года после смерти няни, вернувшись с ее могилы в Светлый же день, я написал:

На дерн, весенне зеленеющий,Кладу я красное яйцоТебе, усопшей, мирно тлеющей,Гляжу в далекое лицо.И со святыми упокоенной,Что горесть поздняя тебе?Здесь слез воскресших удостоенный,Приникнув, плачу о себе.Залогом верного свиданияВручи мне крепкое кольцо —Твое пасхальное лобзаниеИ красное твое яйцо.

Эта просьба моя к няне – последняя просьба к ней – остается для меня в силе и до последнего дня.

Болшево, 8-16. XII. 1941

Из романа «Колокола»

Часть 1, глава 2

Второй по старине колокол был Голодай.

Он был с трещиной, не велик, не звонок, лит без всяких украшений и без вязи. Голос у него и теперь, с трещиной, и прежде, без трещины, был горький, зябкий, натруженный.

Последний звонарь, Василий Дементьев, звал его иной раз, осердясь:

– У, кашлюн старый! Другие поют, а ты кашляешь, другим петь мешаешь.

Но и в самый красный звон[30], на Светлое Воскресенье, когда колоколам надо петь «веселие вечное», Василий Дементьев припускал в общий перезвон и хриплый, старческий голос унылого Голодая.

В Светлую седмицу много охотников звонить на колокольне, и спрашивают, бывало, старого звонаря:

– Зачем ты, Дементьич, голоса портишь Голодаем? Хрип в нем. Весь красный звон он подхрипывает.

Строго отвечал звонарь:

– Молоды вы. Без Голодая нельзя быть красну звону.

Но не всем говорил звонарь, почему нельзя. А нельзя потому, что Голодай охрипнул на народной великой беде, взошел на колокольню после великих трудов. Все колокола родились для звона на колокольне, а он один для утоления народной беды. Темьяновскую область посетила беда. Зима была без снегу: хлеб вымерз, а весна перехватила жар у лета и всходы, какие и были, все выжгла. На самого вешнего Николу был зной, да такой огненный, что народ говорил с горем:

«Отдал пророк Илья свой день Николе[31], да не отдал своей тучи грозовой»: не было дождя.

Прогневался и Егорий-белоконец[32]: не радел в это лето о скотине – был большой падеж на скот. К первому Спасу голод начался.

Темьян – весь в слободах, и слобожане все хлебопашцы. Окружил голод зеленым кольцом весь Темьян, только те, кто вокруг собора жили, не голодали: городничий, попы, казенные люди, купцы. Христа ради подавали луковку да горох, сперва по горстке, потом по полгорстке, потом по щепотке, потом по горошинке, а там и на соль перешли: подавали по крупинкам. Но пришло время – стали на нищий зов выносить христолюбцы под окно ковшик воды и, потупясь, винились:

– Не взыщи. Испей, Христа ради.

И пил прохожий, и благодарил:

– Спаси тебя, Христос.

И, бывало, вода ключевая осолялась в ковшике крупной слезой.

Соль слезная у всех была, а хлеба ни у кого не стало.

Стали темьянцы зазывать к себе попов и просить:

– Приготовь меня. Я умирать скоро буду. Доедаю последнюю горсть муки.

Поп шел, а его на дороге перехватывали в соседний дом:

– К нам к первым иди: там доедают, а мы доели. Готовь нас, помираем.

Попы ходили из дома в дом до устали.

Голод и болезни косили народ, как траву. На кладбищах некому было могилы копать: на Божьей ниве от всходов тесно – гуще урожайных колосьев поднялись березовые кресты.

В то старинное время объявился в Темьяне человек незнаемый – средовек[33], в чистом белом азяме[34], в сапогах; глаза карие, борода светлая, лицом бел. Ходил он по площадям, по переулкам, по домам, по кладбищам и везде всем одно и то же говорил. Скажут ему: «Умирать пора, раб Божий», а он одно всем: «Зачем умирать? Бог жить велел. Мы жить будем».

Городничий Федорчук взял его на расспрос и вызнавал старого: кто? да откуда? да зачем? Все было в порядке: человек вольный, по собственному паспорту, из мещан московских, по рыбному делу, подать уплочена, все чисто.

– Что же ты у меня в Темьяне будешь делать? – спросил городничий. – Ты народ смущаешь. У нас голод, беда. У нас тебе не место.

– Я и не буду в Темьяне, – человек отвечал. – Я беду с собой увезу.

– Как увезешь? Ты не Бог.

– С Богом и увезу.

Городничий расспрашивать не стал, погрозил пальцем и отрезал:

– Увезешь или нет, а сам себя увози. Не то быть тебе в остроге.

На другое же утро выехал человек из Темьяна – выехал в кибитке: простая телега; полтелеги накрыто рогожей; под рогожей на перекладине подвешен малый колокол, совсем простой, веревка привешена к языку. А в кибитке, в глубине, один седок – Спасов образ.

Человек выехал на клячонке, перекрестился на все четыре стороны и ударил в колокол: повез Спаса-седока по русской земле.

Первый, кто встретился на дороге, шапку снял, заслышав его звон, и спросил человека:

– На колокол собираешь Спасов?

– Нет, – отвечал, – Спасу на голодный кус.

Вынул прохожий грош и положил к Спасову образу. Сделал почин.

Из деревни в город, из города в деревню едет в кибитке Спас-седок, а человек возле пеший идет и мерно бьет в колокол. У колокола зов жалостный, хриплый: плохо лит и без единой доли серебра, медь да олово, – настоящий голодный голос: доходчив и зазывлив. Слышат прохожие.

– На что собираешь?

– Спасу на кус. Алчет Спас Христов в Темьянском краю, страждет и наготует.

Укажет на седока в кибитке. Кто мимо пройдет? Всяк либо грош, либо хлеба кусок положит Спасу на снедь, либо холста конец – Спасу на наготу.

Дальше едет возничий.

– На что собираешь? На погорелое?

– Нет. Спасов дом цел в Темьяне стоит. Спасу на кус собираю. Наг он, бос, голоден.

Укажет на Спаса в кибитке. Кладут прохожие.

Проехал Спас в кибитке с колоколом многие сотни верст, объехал многие города и деревни. Собралась в кибитке мирская казна немалая. Повернула кибитка в обратный путь в Темьян. По дороге закупал возничий у купцов хлеб и слал его в Темьян. Шли возы с хлебом, с письмами-наказами от человека то к одному темьянскому боголюбцу, то к другому: «Раздай, раб Божий имярек, Спасов голодный кус, а кому – Спас укажет и о раздаче Сам с тебя отчет спросит». Ни одна копейка не пропала, ни одна крошка не затерялась: свят и строг был Спасов кус для каждого.

Время идет. Едет Спас в кибитке к Темьяну с казной: должны были прийти в Темьян о ту пору большие обозы с хлебом и нужно было его закупить на эту казну.

Вокруг Темьяна леса черны, широки, непросветны. В одной темной изложине остановили кибитку худые люди. Крикнул их набольший возничему – а ночь была черна:

– Стой! Что везешь?

– Казну.

– У кого казна?

– У Хозяина.

– Где хозяин?

– В кибитке.

– Спит?

– Сам посмотри.

Набольший подумал: «Возбужу хозяина, так не отдаст – булат выпросит. Возница не крепок – хозяину не защита». Полез под рогожу. Возница стоит у телеги спокоен. Кругом телеги разбойники. Ждут: что будет? Ничего. Тихо. Недолго пробыл набольший под рогожей. Вылез, шапку держит в руках, подошел к возничему, молвил ему тихо:

– Хозяин у тебя крут[35]. Стережет Свое добро, не дает взять. Да ты-то, смотри, бережешь ли сам-то Хозяиново добро? Не имаешь ли?

Гневно посмотрел набольший на возничего. Тот усмехнулся и ответил ему тихо же:

– Как Хозяйский кус имать? Сам знаешь. Ничего не ответил набольший, а разбойникам крикнул:

– Пропустить их. У старика нет ничего. Хозяин в болестях, без казны.

Пропустили разбойники кибитку. Выехал из леса возничий, глянул к Спасу в кибитку, а перед образом лежит кошель, а в нем червонцы.

Зазвонил тут возничий в колокол и воззвал про себя:

– Прими, Спасе Пречистый, Себе на голодный кус! И сего с разбойником благоразумным сопричти!

Приехал возничий в Темьян и развез Спасов кус по боголюбцам: стали они питать народ.

Весна пришла. Ржи дали буйный всход. Ожил народ.

А возничего и след простыл. Многие у городничего допытывались: кто он был таков? Городничий ответил, что бумаги были у него в порядке, а сам он московский дворянин, Панкратьевской слободы, а ездил по рыбному делу.

У одного из боголюбцев осталась на дворе кибитка, в которой ездил человек за Стасовым куском, а в ней Спасов образ и колокол. По осени, когда хлеб убрали – был урожай небывалый, – вспомнил народ, питавшийся Стасовым кусом, про Спасов образ и про колокол. Собрались на двор к боголюбцу, подняли с честью Спасов образ из кибитки, внесли в собор, поставили в притворе, отпели молебен и возжгли пред ним неугасимую лампаду, а в колокол ударили: звук дребезжащий, медный, надтреснутый.

Заплакали многие, вспомнили прошедшую беду и молвили:

– У колокола глас голодный. О беде голодной вещаючи, охрип наш Голодай-колокол. Послужил миру, прося на Спасов кус.

Порешили повесить колокол на соборную колокольню.

С той поры висел Голодай на колокольне и еще слабей и болезненней стал его зов. Редко звонили в Голодай. Но соблюдался у звонарей издревле наказ:

– Без Голодая красному звону не быть!

Часть 2, глава 9 (отрывок)

Но не одними Власовыми звонами славилась Темьянская колокольня. Славилась она искони и пасхальным целодневным красным звоном, и благовещенским приветным благовестом, и похоронным перезвоном над погребаемым Христом в утреню Великой Субботы, и архиерейской громогласной «встречей», и торжественным напутствием крестным ходам на Иордань. А все это стало еще красней, еще светлей, еще печальней, еще громогласней с тех пор, как зазвучал с верхнего яруса, из-под купола, тяжелый Соборный. В глубине души Николка это понимал, но никогда в этом не признавался.

Да и для того еще нужен был Соборный, чтобы заполнить пустоту верхнего яруса колокольни, строенной протопопом Донатом, возрадовался бы протопоп Донат, созерцая огромный колокол в верхнем ярусе, возрадовался бы и восхвалил достойное «исполнение высот», возвести которые до положенного им предела помешал ему аракчеевский городничий Толстопятов.

Когда темьяновцы вспоминали впоследствии, при конце времен, самые славные времена своих красных звонов, бархатного благовещенского благовеста и постного покаянного рыданья, они в один голос приговаривали:

– Это было еще при Николе, когда уж Соборный подняли…

– Да, – отвечали, поникнув головой, – были колокола, были звонари, были и звоны…

Хроника наша поведала и о колоколах, и о звонарях. Надлежит ей поведать и о звонах.

Часть 3, глава 7 (отрывок)

К тому времени на колокольню набиралось много народу.

Издавна в Темьяне был обычай у купцов: искать первого удара колокола к Пасхальной утрене. Кто первый ударит, тому будет во весь год удача в торговле:

– Первый удар со всего света денежку в мошну сзывает. На удар свят ответ злат.

Купцы искали ретиво «золотого ответа». Забирались на колокольню спозаранок, чтоб первому стать у большого колокола. Иные пытались добиться первого золотого удара золотым прошуном[36]: совали звонарям в руки синенькие бумажки на «красное яичко».