Ангелы поют на небесах. Пасхальный сборник Сергея Дурылина

Это был внезапный, горький вскрик боли. Его сменило молчание. Потом опять вскрик, стон – и опять молчание: не длинней, но глубже первого; и еще стон; и еще глубже молчание; и еще зовущий всплеск горя; и вновь зияющая глубина молчания. Казалось Василию: эти молчащие перерывы между отдельными всплесками рыданья звучат больней и громче, чем сами рыдающие вскрики и стоны.

И ночь померкла, приглушилась, притихла перед этим рыданьем и пред этими глубинами немого, упорного горя.

Рыданья прекратились. В соборе шла утреня. Читали над плащаницей.

Заря бледно и неуверенно занималась за рекой.

На колокольне повеяло едким предрассветным холодом.

Никола спустился в собор: слушал утреню на паперти. Василий зашел в каморку, прилег. Но ему не спалось, даже не дремалось. Он обвязал горло шарфом и вышел. Рассвет окружал колокольню ласковым светлым кольцом: из бледно-розового оно густело в золотое.

В это время Николка вернулся из собора.

– Скоро понесут плащаницу.

Из собора вынесли хоругви. Вышли кучки народа. Совсем рассвело. Огоньки свечей дрожали живыми алмазиками в толпе.

Никола перекрестился на восток и дернул за веревку. Он опять сделал то, что делал, призывая к утрене: опять плакал горько и, подавленный горем, умолкал, чтоб вновь плакать и опять умолкать, – плакать от горечи драгоценной утраты, умолкать от невозможности выразить плачем всю глубину и непереносность ее.

Когда крестный ход с плащаницей, сопровождаемый огнями алмазиков и яхонтов свечей, показался из паперти, Василий и Чумелый присоединились к Николке, и надгробный плач, не прерываемый уже никаким молчаньем, погасивший своей горестью всякое молчанье, изливался горьким потоком над сияющей белизною плащаницей, несомой священнослужителями высоко над толпою. Надгробный плач над погребаемым Христом незримо опускался смоченною слезами пеленою над городом, над рекой, над лугами.

Юродивый Сидорушка, идя в крестном ходе, тыкал пальцами в старые, молодые, зрячие и слепые лица и, довольный, частил, частил:

– Богородицыны! Богородицыны!

А Тот, над Кем плакали, возглашал из безмолвной плащаницы:

– Не рыдай Мене, Мати, зрящи во гробе: возстану бо и прославлюся!

Часть 3, глава 7 (отрывок)

В Великую Субботу, после обедни, на колокольню поднимался Гриша Потягаев, купеческий сын. Два подростка из лавки несли за ним корзину со стеклянными шкаликами разных цветов, с плошками, свечами, проволокой, гвоздями, молотками. Гриша снимал суконную поддевку и, размазывая широкую добрую улыбку, как всхожее тесто, по всему лицу, весело поздравлял:

– С наступающим Светлейшим днем!

– Обратно и вас, – отвечал Никола.

– Разрешите к действиям приступить?

– Как обыкновенно, – разрешал Никола и уходил полежать в каморку.

Потягаев с Васильем, Чумелым и подростками принимался мастерить иллюминацию. Это было его право, признанное за ним всем Темьяном. Сам настоятель, отец Павел Мате-горский, христосуясь после утрени с Гришей, во всеуслышанье заявлял:

– У тебя, Григорий Евлампиевич, талант. Шествовал я с крестным ходом и любовался: огни твои воистину светозарны!

Тоже говорил Грише и губернатор:

– У вас есть вкус, молодой человек. – Грише было за тридцать, и долго считалось, что он – Гриша и ему за тридцать, как вдруг оказалось, что ему пятьдесят и он – Григорий Евлампиевич; до этого один отец протоиерей звал его по отчеству: его самого величали Евлампиевичем[17]. – У вас есть вкус – вещь чрезвычайно редкая в этом городе!

И, любуясь на Гришины кресты и огромные «ХВ», сиявшие над колокольней, губернатор отмечал:

– Красиво, но не аляповато! Ярко, но без Азии!

Когда в городе начал издаваться «Темьянский листок», Гришина иллюминация описывалась так: «По принятому обыкновению, во время утрени на соборной колокольне зажжена была великолепная иллюминация по инициативе одного просвещенного негоцианта, не пожалевшего на это средств и трудов».

В эту ночь Гриша торжествовал.

В течение же всех остальных трехсот шестидесяти четырех дней Гриша стоял за прилавком в посудной лавке, удил рыбу в Темьяне и пил кислые щи. Еще с начала поста он начинал готовиться к своему дню. Это служило для гостинодворцев календарем:

– Скоро Пасха: Гриша шкалики принялся промывать.

Гриша осмотрел тщательно все деревянные кресты и «ХВ», на которые нужно было нанизать изумрудные и алые фонарики. Все оказалось в порядке.

Гриша распределял кресты:

– Большой, с копием, – над западным пролетом. Свет Христов просвещает всех. Белые фонарики.

– А Пасха-то красная, поют, – домекнул Василий. – Не красные ли сюда?

Но Гриша знал твердо:

– В белых ризах Христос воскрес. Белые надо.

– А красные куда?

– Красные на «ХВ», на восточную сторону, к алтарям. «Яко тает воск от лица огня».

Василий отобрал красные.

– Синие куда? Зеленых вон сколько у Чумелого!

– Без всяких яких, пустим в разноцветные, на боковые пролеты, в звезды.

– А как распределить? Куда – зеленые, куда – синие, куда – желтые?

Гриша не сразу ответил, хитро посмотрев на Василья:

– А как звезды в полуночи играют?

Василий не понимал, А Чумелый засмеялся.

– Игра у звезд какая? Голубая или золотая?

Не ответил никто. Сам Гриша ответил:

– У звезд переливчатая игра. Разный налив в игре, цветливый. В осеннюю ночь выйдешь на улицу – все звезды играют. Звездится в глазах. Смотришь: вот, думаешь, поймал игру: в изумруд звезда играет – зеленая! Глядь, она в алмаз обратилась, слезой дрожит. Всеми камнями самоцветными, что в земле от нас утаены, дает Бог звездам поиграть. Надо нам, Василий Дементьевич, без всяких яких, под игру, под звездистость эту действовать.

Наклонившись над деревянными звездами, Гриша долго распределял разноцветные шкалики. Он вставал с полу, всматривался в звезды сверху и с боков, менял расстановку шкаликов, сердился на советчиков, предлагавших переместить тот или другой шкалик, иногда соглашался с ними, вновь сердился и, когда успевал измаять своих помощников, вдруг решал:

– Так будет хорошо. «Звезда бо от звезды разнствует во славе»[18].

Веселый и довольный, приказывал:

– Валяй крепи.

Василий с Чумелым, с помощью лестниц и веревок, укрепляли крест, «ХВ» и две звезды над назначенными Гришей пролетами. Тогда начиналось самое трудное, что Гриша делал всегда сам: установка цветных шкаликов в проволочные держалки. Василий с Чумелым поддерживали лестницу, молодцы подавали шкалики, у Гриши кружилась голова, сердце билось от волнения, но он внимательно и бессменно вставлял шкалики в держалки. Обставив всю звезду или крест, он опутывал шкалики пороховою нитью, чтоб они сразу зажглись от огня, поднесенного к концам нити. Потом уставляли плошки по карнизам колокольни и вокруг соборного купола и распределяли, где и кому жечь бенгальские огни. Гриша совещался со всеми, выслушивал не только Василия и Чум ел ого, но и молодцов, но, как истинный художник, решал всегда по-своему.

– Белый огонь жечь – как выйдет крестный ход из собора, сейчас же: «И одежды его были белы, яко снег»[19]. Воскрес Христос! Красный огонь – как будут огибать южную сторону: «Да воскреснет Бог и расточатся вразй его»[20]. У алтаря – зеленый: «Веселие вечное»[21]. Цвет весенний. С северной стороны как пойдут – надо желтый. «Возрадуемся и возвеселимся в онь»[22]. Солнышко будет играть. Без всяких яких. Золотое. Возрадуется. А как опять к дверям подойдут – опять красный: «Пасха красная!»[23]

Сам Гриша должен был жечь белый и второй красный огонь, молодцы – первый красный и желтый. Зеленый огонь Гриша опять брал себе: мало ему было двух огней.

– Как выйдет крестный ход из собора – ракета! Высочайшая! Брильянтовая! «Да веселятся небесная!»[24] А ей во встречу, без всякихяких, от алтаря другую ракету пустим: в небе похристосуются!

Гриша сиял.

– Ракет вон сколько!

Молодцы распаковывали ящик.

Но Грише всего этого было мало.

– В Москве в этот день из пушек палят. Сто один выстрел. Веселье! У нас тоже можно б, говорят, в Обрубе, на горе, много пушек закопано, пугачевские. Я говорил обрубчанам: отройте, без всяких яких, палить будем на Пасху. Смеются: какой ты пушкарь! Тебя пушка разорвет. Глупость одна. Палили бы с весельем.

– И так хорошо, Гриша! – улыбнулся Василий. – Какой свет загорится сиятельный!

– Свет светом, а надо и грому быть. Воскресение Христово как было? Земля восколе-балась. Так бы и у нас, в воспоминание. Так нет! Всего боятся. Носы бы им не оторвало, а и рвать-то нечего: курносые все.

Гриша озирал еще раз все приспособления и шел домой с молодцами. Он возвращался задолго до полночи.

Перед Пасхой[25]

Что же сердцу означитсяВ вешнем радостном дне?Сердце малое плачетсяОбо мне, обо мне.Царство Господа чудитсяТрудно, темному, мне.Сердцу злому что сбудетсяВо святом Его дне?

1911

Пасха Христова

Алексей Хомяков

Кремлевская заутреня на Пасху

В безмолвии, под ризою ночною,Москва ждала; и час святой настал:И мощный звон промчался над землею,И воздух весь, гудя, затрепетал.Певучие, серебрянные громыСказали весть святого торжества;И, слыша глас, ее душе знакомый,Подвиглася великая Москва.Все тот же он: ни нашего волненья,Ни мелочно-торжественных заботНе знает он, и, вестник искупленья,Он с высоты нам песнь одну поет, —Победы песнь, песнь конченного плена.Мы слушаем; но как внимаем мы?Сгибаются ль упрямые колена?Смиряются ль кичливые умы?Откроем ли радушные объятьяДля страждущих, для меньшей братьи всей?Хоть вспомним ли, что это слово – братья —Всех слов земных дороже и святей?

1850

Сергей Дурылин

Из книги «В родном углу»

Часть 1, глава 1 «У Богоявления в Елохове» (отрывок)

Как густо было заселено простым народом, мастеровыми и фабричными (слово «рабочий» в широком просторечье редко употреблялось) Елохово, можно было видеть, если войти в церковь Богоявления в храмовой праздник или, еще лучше, в Светлую заутреню.

В Великом посту, особенно на первую, Крестопоклонную (4-ю) и Страстную неделю, был в церкви [Богоявления] неисчислимый наплыв исповедников и причастников. В пасхальную ночь только начинали ударять в большой – легко сказать, стопудовый! – колокол на высокой колокольне, на самом верхнем ярусе, на котором испокон веку было гнездо сокола, а церковь уж полным-полна: стоят плечо с плечом, грудью в спину, спиной в грудь. Несколько тысяч человек в церкви – и все «простого» народу: в армяках, в чуйках, в высоких сапогах, с волосами в скобку, густо промасленными деревянным маслом. Истово крестятся, низко кланяются. Теснота была так велика, что свечи чадили и гасли от спертого воздуха, капало с потолка, со стен текло. Для порядка при свершении религиозных церемоний (раздача вербы или святой воды, прикладывание к «празднику» – к вынесенному на середину церкви образу, христосование с духовенством) в церковь вводился наряд полиции во главе с околоточным, и городовые были сущими мучениками: так сжимала, давила и теснила их необъятная толпа.

Когда церковный староста – это почетное звание долгие годы находилось в роде крупных мясников Калининых – в большой праздник шел по церкви с емким блюдом, на его сюртуке не оставалось в целости ни одной пуговицы, с него градом лил пот, и на середине церкви ему посылали на смену другое запасное блюдо: под первым у него деревенели руки, до того оно было наполнено.

Для воров тут был простор; в жуткой тесноте они проделывали невероятные вещи: например, наметив даму в чернобурой лисьей шубе или ротонде, они, плотно прижавшись к ней сбоку, спереди и сзади, преблагополучно вырезывали из ротонды большой клин драгоценного меха и исчезали с ним в толпе.

Теснота в церкви Богоявления на Пасхе и в большие праздники была так велика, что нечего было и думать идти туда с детьми. Нас с братом не прежде, как мы достигли 10–11 лет, решились взять к Пасхальной заутрене к Богоявленью, а до того, по большим праздникам, мы ходили в домовую церковь при 2-й мужской гимназии.

Для освящения пасок и куличей на «монастыре», в церковной ограде, строился большой временный навес со стойками и полками, еле вмещавший принесенные горы куличек, пасох, яиц с зажженными на них свечами: так их было много!

Приход был так велик и обилен народом, что, начав пасхальный обход прихожан с первого же дня Пасхи, причт еле-еле заканчивал его к Фоминой неделе, а иногда и не успевал закончить: все охоче и приветно принимали причт с крестом, все, от первостатейных богачей до обитателей углов в сырых полуподвалах на Немецком рынке.

На Страстную и Светлую неделю немало фабрик в Елохове – особенно небольших ткацких и бумагопрядильных, – немало ремесленных заведений (бондарных, слесарных, столярных и т. д.) прекращало работу, и мастеровые уезжали на праздник в деревню, под Москву, где же, на Фоминой неделе, в этих фабриках и заведениях вновь начинали работать, мастеровые «поднимали» иконы. За образами в церковь Богоявления шли девушки и женщины в пестрых, в шелковых платках или полушалках, шли мастеровые, в новых чуйках и расшитых рубахах и несли иконы, весело пестря цветистыми нарядами, вея яркими розовыми и палевыми лентами и оглашая весенний воздух молодыми, звонкими голосами: «Христос воскресе из мертвых…» Бывало, смотришь в окно на эти пасхальные «ходы», а няня либо мама скажет: «Вон щаповские пошли за Владычицей» или: «вон кондрашовские Николу-угодника подняли».

Всю Фомину неделю и всю Мироносицкую каждый день идут по переулку эти добровольные крестные ходы на фабрики и мастерские, и сколько народу за ними увидишь, все, даже пожилые люди, принаряжены, все в обновах, и черного ни на ком нет, все в цветном, в розовом, в палевом, а кто постарше – в густо-синем (в «кубовом», как тогда называли) либо в темно-малиновом. Несут образа, поют и то с одним, то с другим встречным, знакомым и незнакомым похристосуются.

Часть 2, глава 1 «Бабушка и мама» (отрывок)

В праздники – другая страда.

Сколько надо напечь куличей, приготовить пасох из творогу, масла и сметаны на огромную семью. Тут нужен строгий расчет: «священную» пасху со «священным» куличом, которые

носили освящать к Богоявленью в заутреню, надо сделать таких размеров, чтоб всей семье, каждому человеку хватило по куску на каждый день в течение всей Светлой седмицы; задача не только кулинарно, но и математически сложная! Кроме «священной» надо наготовить пасох «для еды». Пасха так вкусна и нежна, так ароматна и сладка (сколько ванили, миндалю, сахару, коринки, цукатов пошло в нее!), что ее едят как пирожное, как сливочный крем или пломбир. Но разница та, что крему дадут в конце обеда по небольшой порции, а пасхи можно сколько угодно есть и заутренним, и за дневным чаем, и так в течение семи дней. Но мало того, «неосвященная» пасха делалась и разрешалось ее есть в течение всех шести недель «Цветной Триоди»[26], вплоть до Вознесенья. О, как широко пользовался каждый из нас этим правом законного, торжественного, свыше благословенного обычаем и обрядом лакомства! И какое трудно исчислимое количество пасох приходилось делать матери с Петровной! Пасхи делались по разным рецептам, разных составов: вареные и невареные, сметанные и творожные, шоколадные и фисташковые. Это было сложное искусство, требовавшее напряженного внимания и уменья.

Но дело с пасхами не ограничивалось кругом семьи. Отец, бывало, спросит дня за три, за четыре до праздника: «Мамаша, а ты не забыла, что надо Катерине Ивановне пасху и кулич?» – «Нет, не забыла». – «А в богадельню?» – «Помню». – «А Серафиме Павловне?» – «Помню».

Но иногда он ничего не спросит заранее, а просто на первый день праздника осведомится: «Послали пасху с куличом Серафиме Павловне?» И мать ответит так же просто: «Послали». Но, чтоб так успокоительно ответить, ей, обремененной заботами о семье в тридцать человек, необходимо удержать в памяти всех Серафим Павловн, Катерин Ивановн, всех бедных родственниц, богаделок и просто чужих людей и семей, которым тайно помогал отец, и вовремя послать им пасху, кулич, крашеные яйца – «дорого яичко к красному дню», и у матери всегда оно было готово к утру Великой Субботы, так что все эти полуродные, чужие и совсем безвестные люди и семьи встречали праздник с красным яичком, полученным из ее рук. И яичко это было ничем не хуже того, которое оставалось в ее собственном доме.

То же бывало на Рождество.

То же бывало и в неуказанное время.

По осени скажет, бывало, отец:

– Мамаша, Устинье Петровне в приют (это была мать сестриной гувернантки, почтенная старушка дворянка, лично видавшая Пушкина) послать бы моченых яблочков! Удались они у тебя в этом году. Порадовать бы старушку.

– Третьего дня няня отнесла, ходила к ней с детьми, – ответит мать.

Нянино посольство напомнит отцу нянину тетушку Елену Демьяновну, чудесную старушку.

– Да кстати бы послать Елене Демьяновне. У них богадельня бедная. Сухими снеточками их, я чай, кормят[27].

И на это ответ готов: