Большая вода

Он принял решение оставаться на месте. Бальтазар уже слышал его шаги, он был уже совсем рядом. Чтобы остаться незамеченным, юноша плотно примкнул к стене в самой глубине ворот. Шарканье сапог было слышно всё лучше и лучше и теперь разносилось эхом под сводами башни. Бальтазар задержал дыхание и впился в красный кирпич стены. Приказчик быстрым, мерным шагом, не повернув головы, прошёл вперёд. Из ворот он вышел на широкую улицу, которая начиналась церковью с колокольней, продолжалась множеством домов зажиточных мещан, купцов, дворян и упиралась в стену, окружающую женский монастырь.

Бальтазар выглянул из-за ворот, зная о том, что эта улица удобна для обзора. Ему было необходимо выяснить, в какую сторону пойдёт Степан Матвеевич, а вариантов было несколько. Во-первых, он мог пойти дальше по улице в сторону монастыря и соборной площади, во-вторых, он мог свернуть налево и пойти до торговых рядов, которые уже пустовали, в-третьих, он мог свернуть к реке, сразу за колокольней, на маленькую пологую улочку.

Когда юноша выглянул, чтобы посмотреть на то, куда же всё-таки он пошёл, то обнаружил, что тот, никуда не сворачивая, шёл прямо и за то время, пока от него прятался Бальтазар, успел пройти перекресток, на котором можно было свернуть направо или налево.

Фонарей горело немного, один из них был совсем недалеко от ворот и чуточку ослепил преследовавшего и преследуемого, когда те выходили на улицу.

Нужно было догнать Степана Матвеевича, но в тоже время выдержать расстояние, хотя при таком освещении казалось маловероятным, что его смогут рассмотреть и узнать, по крайней мере так об этом думал сам Бальтазар.

Он шёл за ним, стараясь сильно не прибавлять в шаге и иметь расстояние между ними метров в сто. Они уже прошли с десяток домов, в окнах которых уютно горел свет, и, быть может, подавался поздний ужин.

Пасмурное небо скрывало звезды, иногда обнажая полумесяц, стремительно появляющийся и исчезающий, и поэтому почти неуловимый для взора человека.

Всё же вероятность, что приказчик обернётся и заметит Бальтазара, была, но по-прежнему казалась ему совершенно ничтожной. Он мыслил так: «Я всегда могу сказать, что иду своей дорогой и что наша встреча чистое совпадение. Да, и поверит ли он, что такой мелкий для него человек, как я, может его преследовать?»

Между тем, Степан Матвеевич, оставив за собой ещё один храм, вплотную приблизился к стене монастыря. Здесь можно было также свернуть направо и налево: один путь вёл к улице, на которой располагались кельи монахинь, другой вёл к ещё одной пологой улочке, уходящей вниз к берегу реки.

Он продолжил путь прямо и вышел на широкую площадь, называемую соборной по той причине, что главные храмы города находились именно здесь: большая белокаменная колокольня, вознёсшаяся в небо, и пятиглавый собор, блистающий золотом своих куполов. Войти в монастырь можно было, также попав на площадь, а напротив главных ворот монастыря стоял замечательный, двухэтажный купеческий особняк, отданный под гимназию.

Cтепан Матвеевич, не останавливаясь, шёл дальше, теперь, увидев его напористый шаг, становилось ясно – он куда-то спешил. К тому же Бальтазару удалось один раз заметить, как он достаёт из брюк карманные часы на цепочке, смотрит на них и кладёт обратно.

Они продолжали идти и уже прошли площадь, на пути им по-прежнему никто не встречался. Степан Матвеевич прибавил в шаге. Бальтазар также ускорил ход.

«В скором времени, – размышлял юноша, – если он так никуда и не свернёт, то мы дойдём до маленькой речушки, которую и рекой трудно назвать, она вся запружена, место это глухое, да, любопытно, что он там потерял, да и зачем он так спешит?!»

В душе Бальтазар радовался тому, как ему повезло, ведь слежку за Степаном Матвеевичем можно было бы списать на его мнительность, он мог ошибиться в своих предположениях на его счёт, и даже, если не мнительность и не ошибка его ума, то тот преспокойно мог пойти домой после работы. Не каждый же божий день ему замышлять что-то тайное?

Приказчик прошёл улицу до конца и теперь спускался к реке, к ней был пологий сход, и вёл он даже не совсем к этой запруженной речушке, а именно к мосту через неё.

Вообще же, он направлялся в одно из любопытнейших мест: сходя по склону, по левую руку от себя можно было наблюдать овитую плющом стену ещё одного монастыря, гораздо меньшего по размерам, чем тот, что был пройден ранее. Это стена вплотную доходила до самой большой из сохранившихся башен Кремля, она была внушительной и монументальной. Она имела двадцать граней, хотя издалека могло показаться, что она абсолютно круглая.

От башни тянулась высокая стена, сильно задетая временем. Её, как и весь Кремль, методично разбирали сами жители посада на протяжении нескольких веков. Под ней был ров, когда-то наполненный водой. Стена длилась до другой хорошо сохранившейся башни – Грановитой, она была ниже, чем соседняя, но казалась более массивной на вид.

Бальтазар шёл по пятам, но, как и раньше, был осторожен в своём преследовании. Когда Степан Матвеевич приблизился к башне, юноша выглянул из-за монастырской стены, чтобы посмотреть на то, куда всё-таки пойдет его начальник.

Как только Бальтазар выглянул и стал наблюдать, Степан Матвеевич вдруг остановился и стал озираться по сторонам, как будто почувствовал неладное, почувствовал, что за ним следят, и в этот миг Бальтазар отпрянул назад. Немного погодя, он выглянул снова, но уже никого не увидел. Он вышел из укрытия и быстрым шагом отправился вниз по склону, вдоль монастырской стены и башни, там, где только что проходил приказчик.

Спустившись по склону, он заметил в некотором отдалении от себя, метрах, быть может, в пятидесяти, спину Степана Матвеевича, он шёл прямо, мимо маленьких деревянных сараев, затем мимо каменных лачуг, построенных из добытого при разборе кремлёвской стены и башен кремля камня.

Наконец, он остановился перед домом, который был не схож с теми, что он проходил только что. Дом был двухэтажным, построенным не на скорую руку, как все остальные, а сделанным добротно, по правилам, но без благородной архитектуры. Все постройки на этой небольшой улочке были прилеплены друг к другу и стояли параллельно реке. Первый этаж дома имел облицовку из камня и три окна, выходящих на реку. Второй этаж был деревянным, видимо, более поздним строением, в котором также было три окна. Первый этаж представлялся нежилым, а на второй вела деревянная лестница. Другой своей стороной, фасадной, этот продолговатый дом выходил на широкую мощёную дорогу, которая, в свою очередь, пролегала параллельно кремлёвской стене, проходя мимо базарной площади, она вела через весь город. У дома имелось несколько пристроек из камня, и весьма неуклюжих, также выходящих фасадом на дорогу и уже почти вплотную примыкающих к мосту.

Степан Матвеевич огляделся, было заметно, что сам он здесь впервые, и что узнает эту местность по описанию, и ищет куда ему пойти. Заметив лестницу, ведущую на второй этаж, он словно что-то понял и начал восхождение по ней. Было уже совсем темно, фонарей за домом не было, и Бальтазар следил за чуть заметной фигурой приказчика изо всех сил. Увидев, как тот взбирается по лестнице, юноша тихими мелкими шажками стал приближаться и спрятался за углом, в небольшом промежутке между деревянной лачугой и домом.

Степан Матвеевич постучал в дверь, стуки были мерными, чеканными, между ними была пауза: один, два, три, четыре, пять. Постучав пять раз, он подождал и повторил комбинацию, но за дверью стояла гробовая тишина.

«Вы все уснули что ли там, а..?!» – выругался приказчик, стоя на месте и нервно шаркая ногами.

Импульсивным движением он вытащил из кармана брюк часы. «На кой чёрт было договариваться, если сам не придёшь и знаешь об этом, зла на вас не хватает, недоумки», – сквозь зубы процедил он.

Из кармана своего добротного, но местами потёртого сюртука, приказчик достал папиросы, извлёк из пачки одну из них, чиркнул спичкой и закурил.

Он постучал в дверь ещё раз: «раз, два, три, четыре, пять».

«Зачем я сюда притащился, чтобы, как собака, ждать у двери? Сейчас явно не май месяц», – на этих словах приказчик съежился, по лицу было видно, что по его телу его прошла дрожь.

«Добрый вечер! Вы давно стоите?»

«Что? Кто это?» – обернулся Степан Матвеевич. «А, это вы, Константин…» – прищурившись, посмотрел он в темноту. «Почему вы заставляете меня ждать под дверью, ведь мы же договорились с вами на время?!»

Приказчик был как бы не в своей тарелке, взволнован, и раздражен, и, как часто бывает у людей такого характера, особенно желчен.

«Дорогой мой, Степан Матвеевич, не волнуйтесь, прошу вас. Я не слышал, как в дверь стучали, надо пройти в дом и обо всём поговорить».

«Не принимается такой ответ, молодой человек! Надо быть внимательней! И запомните раз и навсегда, я не дворняга, чтобы скулить и ждать вас под дверью! Мы, кажется, партнёры, так давайте уважать друг друга!»

На сказанное в сердцах приказчиком Константин как будто не обратил внимание, со снисходительной улыбкой на лице он произнёс: «Степан Матвеевич, прошу вас пройти в дом, где мы всё обсудим, сейчас я открою дверь».

Дверь открылась со скрипом, который хорошо был слышен Бальтазару, как и весь их краткий диалог.

После того, как в дом вошёл хозяин, за ним последовал его гость. Дверь захлопнулась, но, очевидно, она не была заперта изнутри, звуков поворачивающегося ключа в замочной скважине слышно не было, и на засов её также никто не запирал.

Вероятно, дверь вела в сени, пройдя которые можно попасть в жилую часть дома.

Рискуя быть замеченным, но понимая, что он ничего не услышит, если останется на своём прежнем месте, Бальтазар, нагнувшись, чтобы его не обнаружили из окон, подкрался к лестнице и тихими кошачьими шагами поднялся по ней.

Взявшись за ручку, он открыл дверь, делал он это очень медленно, опасаясь, что та может страшно заскрипеть и обнаружить его.

С осторожностью он вошёл в сени дома, в них было темно и просторно, из маленького окна, расположенного под потолком, падал тусклый свет, зажжённый в комнате. Он освещал только маленькую полоску в сенях. Бальтазар вошёл и замер. Были хорошо слышны голоса говорящих за стеной.

«Итак, поговорим на чистоту. Степан Матвеевич, я позвал вас сегодня сюда, чтобы ещё раз удостовериться в том, что вы на сто процентов готовы участвовать в деле, для нас столь важном. Я знаю, что идейная сторона дела вас не интересует, а интересует финансовая…»

«Интересует-интересует», – прервал Константина Степан Матвеевич. Голос у приказчика был сиплым и резким, как у каторжника. «Но меня интересует и другое: какого чёрта мне никто не открывал, если здесь кто-то был внутри?!»

«Конспирация, друг мой, конспирация. Давайте я вас познакомлю с моим товарищем, Михаилом Петровичем. С ним можете быть откровенны, как со мной».

«Откровенны?! А что мне с вами откровенничать? Я не в церковь к попу, кажется, явился. Да, и чёрт бы их всех побрал! Что касается дела, то давайте обсудим, нужно взвесить всё и еще раз обсудить детали».

«Степан Матвеевич, – прозвенел молодой голос, – дело довольно серьезное, поэтому мы здесь и собрались сегодня. Для начала нужно выяснить, на что вы готовы, то есть как далеко вы можете зайти?»

«Хм… Понятно, к чему вы клоните, молодой человек, – усмехнулся приказчик, – вы, наверное, хотите меня спросить, согласен ли я с убийством моих благодетелей?! Ведь ограбить и предать, видимо, по-вашему я уже согласен?!..»

Злобный смех Степана Матвеевича немного удивил присутствующих, они переглянулись. Кончив смеяться, он продолжил:

«Господа, вы знаете, наверное, что я сейчас вам скажу… Хотя…» – тут его прервал кашель. «Хотя, может для вас это и ново – семье Карасёвых я многим обязан, но в то же время, чем я хуже их, господа..? Вы никогда не задумывались над тем, почему есть люди управляемые, а почему есть те, кто управляет, почему у одних власть и деньги, а почему кто-то должен горбатиться всю жизнь на дядю, у которого есть власть и деньги?! Но мне, полагаю, надо ответить на ваш вопрос о том, готов ли предать, ограбить и, если нужно, убить?! А что вы сами на это думаете?» – хитро улыбнулся тот.

«Каторги я не боюсь, для меня жизнь уже очень давно каторга, я не получаю от неё удовольствия, хотя ведь, наверное, должен. Должен? Аа? Убить человека – это грех?! Ну, для кого-то – да! Да – для тех, кто в жизнь, наверное, верит бесконечную, ну, фантазёры там разные, богобоязненные, но пусть они кого-нибудь другого этой кашей пресной кормят, а не меня. Может, совесть? Так это для тех, кто хозяином жизни быть не хочет, ни своей, ни чужой! А вы как думали?! Все вот эти сказки про угрызение совести, кровавых мальчиков и прочее – это для слишком мягкотелых людей или для тех даже, кто порисоваться любит «святостью» своей перед другими. Вот, дескать, посмотрите, какой я святой, всех вас выше. Все эти святоши набожные для меня всё равно, что щёголи пьяные в кабаке, которые выделываются перед женским полом, самоутверждения и восхищения ждут, за речь красивую, за вид приглядный, за карман, который деньга большая отпирает. Также и святоши восхищения от людей ждут за чистоту свою, за непорочность свою, за веру свою, и движет ими именно это, господа, а ничто другое… Ну, что-то я затянул, однако, с ответом. Вы спрашиваете, готов убить? Готов, отвечу вам, и не сомневайтесь».

«Что же, тогда продолжим, – вступил Константин, – теперь поговорим о конкретном, какой суммой они могут обладать, какие у вас есть сведения на этот счёт?»

«Точно я не знаю, но слышал, что у них может быть десять-пятнадцать тысяч. Не меньше!»

«Сумма приличная!» – вновь зазвенел неизвестный Бальтазару юный голос. «Куш хороший».

«А вы что думали..?» – с ехидцей произнес приказчик.

«Да, хороший, конечно, – одобрительно подытожил Константин, – на какое число, по вашим сведениям, назначена эта сделка?»

«На двадцатые числа апреля, совсем скоро, точную дату смогу сообщить накануне. Повторюсь для тех, кто не слышал, Карасёв по железной дороге отправляет большую партию скота в Москву, гурт голов в 200-300, может, больше, черт его знает. В Москве у него сделка должна состояться»

«Двадцатые числа апреля… значит, перед самой пасхой… хорошо».

«Что известно о деньгах, где они хранятся?» – продолжал Константин.

«В барском доме хранятся, где именно, неизвестно».

«Плохо, что неизвестно. Если заранее не установим, где деньги, на их поиски можно потратить много времени. Это, однако, риск…»

«А я не провидец и в спальне карасёвской не живу, чтобы точно знать, где деньги хранятся».

«В доме есть свои люди?» – резко отрезал молодой голос.

«Что значит свои? Вы тут что-то в шпионов заигрались, господа…» – с ехидцей, но как будто зевая и млея, произнёс приказчик.

«В том смысле, что нам нужен человек, который укажет, где именно лежат деньги, и будет в доле», – решительно высказал Константин.

Внимательно слушая и практически не шевелясь, Бальтазар впервые подумал о том, что ему вскоре понадобится отсюда незаметно выйти и что ему необходим план отступления. Мысль, вспыхнув в голове молнией, резко потухла, когда Степан Матвеевич продолжил.

«Есть на примете один человек… он работает в доме Карасевых, но ему надо предложить столько денег, чтобы крыша набекрень ушла, столько, чтобы замечтался он другую жизнь на них начать… самому барствовать после…»

«Предложите ему 1000 рублей, деньги немалые за одно только слово»

«Так, а со мной о деньгах вы поговорить не хотите? Сам должен понимать ради чего предавать буду. Ну, так что? Господа…» – странно повеселевшим голосом произнёс Степан Матвеевич.

«Наше предложение таково, убираем из суммы 1000 рублей, остальное делим из расчёта 70 на 30: 30 процентов вам, 70 процентов нам».

«Ну, нет, так дело не пойдёт», – с обидой произнёс Степан Матвеевич и даже покашлял вновь в кулак. «Вы что, – своим сиплым голосом сказал тот, – меня надуть хотите? Да шиш вам, с маслом! Я не согласен, слышите? Не согласен! – взбунтовался он.

«Так сколько же вы хотите?» – хладнокровно произнес Константин.

«Половина на половину! И, баста!» – хлёстко выпалил приказчик.

«Хм, со всем уважением к вам отношусь, но это неприемлемо для нас, могу предложить вам 40%, но не более».

«Мда… Вижу, господа, вы не нуждаетесь во мне. Ну, что же, очень жаль, конечно, я был так рад нашему неожиданному союзу. Но теперь, чувствую я, нам пора разойтись…»

Интонация его голоса говорила об обиде, только что нанесённой ему этим предложением. Стул под ним немного заскрипел, как бывает, когда с него резко встают».

Бальтазар вздрогнул, но по велению какого-то чувства остался на месте.

«Вы так спешите нас покинуть», – всё с тем же спокойствием продолжил Константин. «А ведь наше предприятие может сулить выгоду и нам и вам, и кто знает, может быть речь идёт о большем куше, до конца ведь неизвестно, на какие деньги мы можем рассчитывать?! Мы твердо уверены только в том минимуме, который у них должен быть во время заключения сделки. Так вот, может быть у них тысчёнка-другая и сверх лежит, не все же деньги в обороте».

«Да, но только дела это не меняет, деньги пополам, или я не с вами, господа!»

После резкого возражения Степана Матвеевича и паузы, последующей за ней, стало понятно, что Константин и его молодой напарник не ожидали, что всё может повернуться именно так, и явно не рассчитывали, по незнанию характера приказчика, на такие его аппетиты и что, в целом, придётся делить куш поровну.

«Хорошо, Степан Матвеевич, по рукам – 50 на 50 и ни процентом менее. Но бОльшая доля – бОльшая ответственность, поэтому вы должны сделать всё, чтобы найти человека в доме, который покажет вам, где деньги, без этого боюсь…»

«Не надо ничего бояться, молодые люди, – с живостью оборвал Степан Матвеевич, – человек такой будет, обязательно будет, здесь сомнений нет, а пока вынужден с вами попрощаться, господа, думаю, следующая наша встреча должна определить день, в который мы осуществим наш замысел, очень немаловажно выбрать такой день…»

На этих словах стул под Степаном Матвеевичем вновь заскрипел, и это послужило знаком для Бальтазара: он на цыпочках, как можно тише и как только позволяла его немалая фигура, вышел из сеней, ловко, в два прыжка, преодолел лестницу и с приличной скоростью бега направился в сторону дома купцов Карасёвых.

Глава 9. Голубятня

В городе по прошествии многих лет уже практически никто не помнил, когда и каким образом на улицах появилась странная седовласая женщина, говорившая небылицы, бредившая и без всякого такта нападавшая на прохожих, высказывая им всё, что ей заблагорассудиться. И некоторым могло показаться, что она настолько неотделима от этого места, что была здесь всегда.

Она была моложавой старушкой, на вид не более шестидесяти лет, её седые волосы были убраны в пучок, светло-голубые глаза смотрели пристально и с вызовом. Практически круглый год её можно было встретить в одной и той же одежде, длинная чёрная юбка в пол, такого же цвета вязаная шерстяная кофта и старые, с треснувшей кожей, издававшие скрип, по виду своему бывшие много раз в ремонте, башмаки. Вообще, если бы не её эпатажное поведение, можно было бы сделать вывод, что она носит по кому-то траур.

По имени её никто давно не называл, да и немногие знали её и интересовались ей, все говорили «помешанная», «юродивая» или «рехнутая», некоторые говорили даже «бесноватая», а мальчишки, бегавшие порой за ней, называли её «голубятня».

Так вот, никто точно не знал историю её жизни, как и на чём она помешалась, были только одни догадки и россказни. Говорили, что когда-то это была довольно зажиточная мещанка, попавшая в город случайно и оставшаяся здесь навсегда, что за один месяц она потеряла мужа и детей и, оставшись одна на белом свете, сошла с ума. Говорили, что она святая, кто-то утверждал, что в ней бесы, но большинство считало её юродивой, то есть блаженной во имя Господа Бога.

Была она крайне неусидчива, иногда могла провести весь день в ходьбе и даже не присесть. Порой ходила кругами, при том маленькими, могла часами ходить вокруг одного дома или небольшого куска улицы, шла, словно проходя лабиринты, неожиданно в сторону, так что цельного круга никогда почти и не получалось. Шла осторожно, смотрела себе под ноги, часто сопровождая это тихой бубнёжкой под нос, но было и так: шла тихо, даже размеренно и вдруг ни с того ни с сего взрывалась, начинала громко и с выражением петь, махать руками, топтаться на месте, прыгать, кричать…

Часто, а быть может и практически всегда, её можно было наблюдать в компании целой стаи голубей, до сих пор неизвестно, что именно послужило такой любви птиц к этой женщине, но любовь была совершенной и, по всей видимости, разделённой.

Голуби облепляли её со всех сторон так, что иногда было трудно увидеть за ними самого человека. К тому же необходимо привести тот факт, который, к слову, был общеизвестным, что птицы никогда на неё не гадили, и на её черной, как ряса, одежде не было ни пятна.

Иногда она смотрела куда-то вдаль, её взгляд был рассеян, она не видела ничего перед собой, взгляд проникал сквозь пространство, тогда она останавливалась в оцепенении на дороге и долгое время могла не пошевелиться.

Ранним апрельским утром горничная, служащая у купцов Карасёвых, отпросившись для похода на рынок, вышла из барского дома. Её внешний вид, если к нему присмотреться ближе, мог рассказать о том, что молодая девушка сегодня утром собиралась впопыхах, красивые локоны её волос были убраны наспех и торчали из под платка, обувь была не начищена, а симпатичное, круглое, чуть скуластое и сильно румяное лицо имело встревоженный вид, а, может, даже и оттенок той внутренней борьбы, на которую только была способна душа двадцатидвухлетней деревенской девушки. В руке она несла плетёную корзину, приготовленную для покупок.

Направляясь в сторону рынка, она словно не хотела быть замеченной. Опустив голову, смотрела исключительно перед собой или под ноги. Облик этой молодой девушки странным образом сочетал крупные черты лица с миловидностью, а узкий, почти татарский, разрез глаз придавал её, на первый взгляд, простому лицу хитринку, особенно обнаруживаемую тогда, когда она улыбалась.

В городе все знали, что она сирота и что по желанию Петра Михайловича, ввиду богоугодности этого дела, по выходу из богадельни поступила прямо на службу в дом Карасёвых несколько лет тому назад.

Сегодня утром Анфиса (именно так звали горничную) вызвалась сходить за рыбой, к празднику Благовещения Пресвятой Богородицы. Так как рыбой купцы Карасёвы не занимались, она в отличие от многих других товаров покупалось на рынке.

Задумавшись, девушка несколько раз чуть не повернула в другую сторону, хотя знала маленький городок наизусть. И тут на пересечении рыночной площади с одной из улиц, практически у начала самих торговых рядов, она натолкнулась на нечто странное: перед ней стояло пугало с распростертыми в сторону руками, на нём целой тучей громоздились голуби, создавая таким образом один сплошной единый образ. Эта стена из птиц могла бы быть монолитной, если бы голуби периодически не взлетали и не садились обратно. Но конструкция, на которой обитали птицы, была живая, это был человек из плоти и крови.

Зрелище заставило её остановиться и внимательно присмотреться к происходящему. Она заметила женщину под роем птиц, ей открылось её лицо. Их глаза встретились. Анфиса вздрогнула, увидев на глазах юродивой слезы. Женщина оставалась безмолвной, она продолжала смотреть на девушку, а та стояла как вкопанная и абсолютно ничего не предпринимала.

Наконец горничная отвернулась от приковавшего её внимание зрелища. Она резким движением отошла в сторону, удивленным, а потом злым, косым взглядом посмотрела на юродивую и нетвердым шагом побрела прочь. Пройдя несколько метров и выйдя на площадь, где стояли торговые ряды при немалом стечении народа, Анфиса, почувствовав, что ей становится дурно, и мрак застилает ей глаза, рухнула на землю.

Глава 10. Предательство

Упавшую горничную быстро привели в чувство, её подняли с земли пришедшие на помощь два молодых приказчика, служившие неподалёку, после чего проводили её обратно в дом Карасёвых. Её хорошо знали в городе как их домработницу.

Вчера она получила записку и решилась на важный шаг и встречу. Записка заинтриговала её, хотя была получена от хорошо знакомого ей человека.