Большая вода

Анфиса была непростой крестьянской девушкой. Психиатр, если бы обследовал её, назвал бы её характер амбивалентным. В доме Карасёвых она была на хорошем счету, её знали как милую, аккуратную, исполнительную и кроткую. Впрочем, Анфиса была такой.

Дарья относилась к ней, как к сестре. Делилась украшениями, платьями, мыслями и никогда не смотрела свысока. Да и никто не смотрел в этой семье на неё свысока, так что она давно стала её частью.

Но в душе её такой тёплый приём производил другой эффект, её пытливый ум, в сочетании с самомнением и мнительностью, заставлял её, сидя у себя в комнатке темными вечерами, думать про себя: «Кто я для них?!»

В глубине души она видела за всем этим отеческим теплом, исходящим почти от каждого в этом доме, вежливость господина, повелевающего своему слуге, она не чувствовала себя равной, а чувствовала себя униженной этими людьми. Униженной добротой, искренними теплыми чувствами, мягким обращением тех людей, которые дали ей пищу, кров и заработок.

Никогда не показывая это на людях, она была оскорблена Карасёвыми. Любезничая с Дарьей, словно её хорошая подруга, она презирала её за красоту и за то состояние, которое оставят ей родители. Она знала, что ей никогда не сделаться такой же, и горько винила судьбу за то, что была рождена нищенкой.

Как нередко бывает с двуличными людьми, Анфиса была, когда ей было нужно, человеком открытым и обаятельным. И к этому следует добавить, что горничная была талантливой актрисой.

Внутри же себя, она презирала весь мир, весь этот город и каждого обитателя дома, презирала, когда улыбалась, когда прислуживала или кротко смотрела в глаза отцу семейства. Но лицемерие, даже самое искусное, не может продолжаться вечно, и поэтому записка, переданная ей вчера поздним вечером, попала точно в цель и сильно её взволновала.

В записке было нечто интригующее, высказанное, конечно, полунамёками. Человек, её написавший, говорил о возможности изменить её судьбу.

В этот же день, сделав все намеченные домашние дела, она, сославшись на хорошее самочувствие и на желание прогуляться по городу, второй раз вышла из дома. Так как она не пришла по известной нам причине на встречу, она решила сама найти человека, который ей эту записку передал.

Появившись через некоторое время около бакалейной лавки Карасёвых и не желая входить, она стала прогуливаться рядом.

Внутри магазина был Бальтазар. Он, со вчерашнего вечера знавший о проделках Степана Матвеевича, решил выждать время и не только не показывать вида, но и никому не говорить ни слова о происходящем. Приказчик был немного более задумчив, нежели обычно, но в принципе оставался самим собой: с теми, кто был выше по социальной лестнице – до подобострастия вежлив, учтив до приторности. Настоящий лакей. А с теми же, кто был ему ровня или хуже того, кто был в его подчинении – груб, заносчив, хамоват, часто говорил с укором и претензией.

За время это время Бальтазар успел возненавидеть Степана Матвеевича и презирал его, как существо низкое и подлое. Часто он думал о том, что его начальник достоин пули и что он без раздумий эту пулю бы выпустил.

Покупателей в лавке не было, и Степан Матвеевич вышел на крыльцо покурить папиросу, где, неожиданно для себя, встретил горничную.

«Ах, это вы?» – он огляделся по сторонам, предчувствуя, что кто-то мог их услышать. «Почему вы не пришли в назначенное время?» – немного лукаво спросил он, убедившись, что их никто не слышит.

«Утром я почувствовала себя плохо и упала в обморок, когда шла к вам», – боязливо и с горечью произнесла Анфиса.

«Да, это случается с такими юными барышнями, как вы…» – сально улыбнулся приказчик.

«Вы передали мне записку, из текста которой я сделала вывод, что вы имеете ко мне дело. Я говорю верно? Если так, то я готова с вами поговорить прямо сейчас».

Приказчик насторожился, ему надо было как можно быстрее принять решение на тот счёт, где и когда ей обо всем рассказать. С одной стороны – улица совершенно пуста, и их никто не услышит, с другой – уместно ли говорить об этом здесь и в такой час…

«Нет, милая барышня, для этого разговора нам лучше увидеться сегодня вечером у монастыря, у той части, что выходит на почтовую улицу. Давайте в 7 вечера. Сможете?» – довольно произнёс Степан Матвеевич, всё же предчувствуя, что он не обманулся и правильно сделал ставку на эту юную дуру.

«Хорошо, я очень постараюсь быть, Степан Матвеевич. Только вы не могли бы заранее сказать, какого дела будет касаться наш разговор?»

Приказчика стало раздражать то русло, в которое зашло их общение, и это неуместное преждевременное любопытство. Но ради поставленной цели он сдержался.

«Спешу вас заверить, что, как и было сказано в переданной вам записке, тема разговора очень важна для вашего будущего. Скажем так: для будущей карьеры такой красивой, молодой и умной девушки, как вы».

«Хорошо. Я приду», – тихо ответила Анфиса.

По пути к дому с лица Анфисы время от времени спадала маска нежной девичьей кротости, и появлялся самодовольный огонёк в глазах вместе с честолюбивой ухмылкой, но этого никто не успел заметить.

День прошёл, и теплый апрельский вечер повлиял на характер Анфисы не лучшим образом, её природная мнительность как будто расцвела в тёплых и влажных сумерках, она стала пессимистом, думающем о том, что её обязательно обманут в чём-то и что старт этому обману будет дан сегодня. Её рефлексия продолжалась весь день вплоть до вечера, и она несколько раз меняла своё решение по поводу сегодняшней встречи. Но она всё же решилась и вышла из дома без четверти семь.

Подойдя к высокому кирпичному забору, отделявшему улицу от женского монастыря, и обогнув этот забор, она оказалась на ещё одной узкой улице, выходившей прямиком к зданию почты. Фонари освещали ей дорогу, и вдалеке горничная увидела кого-то очень похожего на Степана Матвеевича. При ближайшем рассмотрении это оказался именно он.

Приказчик весь день, проведённый в лавке, думал о предстоящей встрече, думал, какие именно подобрать слова и как склонить юную девушку в пользу своего дела. Но всё же его внутреннее чутьё старого лиса подсказывало ему, что его предложение будет принято и его ждёт успех.

Анфиса подходила всё ближе и ближе, и с каждым шагом ей становилось тяжелее идти. Она пыталась взять себя в руки, но кажется, что тщетно.

«Добрый вечер, Анфиса», – сладкая ухмылка появилась на лице приказчика. «Я очень рад, что вы пришли… Знаете, а я бы хотел задать вопрос в самом начале нашей беседы. Я буду с вами крайне откровенен, и в нашем разговоре я бы хотел, чтобы вы также были со мной крайне откровенны, ну, и конечно, всё должно быть строго между нами… Считайте, что я вам доверяю свою жизнь – не меньше!»

Такое бурное начало со стороны приказчика несколько смутило Анфису. Она была не готова к подобным решениям здесь и сейчас и не хотела бы быть обязанной чем-либо этому человеку.

«Вы хотели бы поменять свою судьбу, милая барышня?» – отчётливо, выделяя каждое слово, произнес Степан Матвеевич, заглянув в глаза горничной, не понимая и не видя, как взволнована она, и что несмотря на усилия над собой каждое слово или каждое движение доставляет ей мучение.

«Ну, так что же вы молчите, Анфиса?!»

«Степан Матвеевич, – взяла себя в руки горничная, – не сочтите за дерзость, но я бы хотела попросить, чтобы вы мне рассказали, что это значит, то есть что означает ваш вопрос?»

«Я бы хотел предложить вам сделку, сделку выгодную для вас и для меня», – со сдерживаемым раздражением произнёс Степан Матвеевич.

«И что это за сделка?»

Приказчик инстинктивно понизил тон, хотя на улице не было ни души.

«Анфиса, вы человек, который уже порядочное время живёт в доме Карасёвых, вы знаете и обитателей дома и то, где и как в доме всё располагается. Верно?»

«Верно…» – с небольшим удивлением произнесла горничная.

«Итак, барышня, я готов предложить вам целую тысячу рублей, а это немалый куш, за информацию о том, где Карасёвы хранят свои деньги…»

В глазах молодой девушки сверкнул огонёк, но в тоже время её словно обухом ударили по голове. Ей было трудно подобрать слова, и поэтому она долго молчала.

«Степан Матвеевич, что же вы мне такое предлагаете…» – залившись краской на лице, пролепетала Анфиса. «И скажите на милость, зачем вам это нужно, зачем вам это знать?!»

«Какая, однако, эта Анфиса дура… или притворяется дурой?! Как бы она этой своей тупостью не запорола всё дело», – подумал про себя он. Хотя, хотя, может, оно и к лучшему. «А что, если она побежит и доложит обо мне?! Надо дать понять, что я отнюдь не шучу по поводу таких больших денег».

«Милая барышня, – начал с ещё большей улыбкой он, – от этой тайны зависит судьба слишком многих людей, включая и мою судьбу. У меня есть капитал, этот капитал я готов потратить на вас, точнее на услугу, которую вы могли бы мне оказать с большой лёгкостью. Вы готовы?» – Степан Матвеевич достал две пятисотрублевые купюры.

Беглый взгляд горничной прошёлся по билетам. Они смутили её ещё больше прежнего.

«Эти деньги могли бы изменить вашу жизнь. Хотите вы этого? Вы могли бы превратиться из горничной в хозяйку… и выйти замуж, в конце концов, за достойного человека, а не жить в качестве слуги у Карасёвых. Вы понимаете, что эти деньги могли бы вам дать? Свободу! Вот, что дают большие деньги, милая моя».

Кажется, приказчик употреблял всё свое красноречие и был собой доволен, ему было очень любопытно, как Анфиса отреагирует на его слова.

«Степан Матвеевич, давайте начнём с самого начала, – потихоньку стала брать себя в руки Анфиса, – вы знаете, я девушка скромная и небогатая, и деньги мне, конечно, нужны. Вы задаёте вопрос, готова ли я поменять свою жизнь? И я отвечу, что готова. Но мне нужно понять, ради чего я получу эти деньги, и чем, возможно, мне придётся пожертвовать?! Так вот, скажите мне, зачем вам знать то, где Карасёвы хранят свои… Вы хотите их ограбить, верно?..»

Анфиса запнулась на этом слове, как человек, у которого слетает с языка что-то неприличное в хорошем обществе.

«Хватит уже заигрывать с этой вертихвосткой. Деньги она любит на самом деле, о как посмотрела на пятисотрублёвки!» – решил в своей голове приказчик.

«А что, если да – вы боитесь? Вам страшно?» – принял серьезный вид Степан Матвеевич.

«О чём вы говорите? Вы предлагаете мне поучаствовать в ограблении дома, в котором я живу. Вы предлагаете ограбить людей, которые по милосердию своему взяли меня к себе сиротой?! Мне отнюдь не страшно, страшно должно быть вам из-за того, что вы на это решились. Вы же тоже работаете у них долгое время, они доверяют вам, и это ваша к ним благодарность?»

Анфиса, высказавшая это в сердцах, теперь внимательно смотрела на него, как бы ожидая ответа.

«Нет, она не дура, она моралистка, что в принципе ещё хуже. Зачем же я ей доверился…» – начал расстраиваться приказчик.

«Отвечу вам так, милая барышня. Я всю свою жизнь в лакеях у Карасёвых ходить не хочу и вам не советую. Нам выпал шанс сделаться людьми наконец, и я повторю вам ещё раз, что человека человеком могут сделать только деньги. Вы что думаете, вы или я им ровня?! Да, побойтесь бога, если будет надо, они перешагнут через нас, как через бревно в лесу, а если господам будет угодно – раздавят нас, как насекомых одним хладнокровным движением. Благодарность?! Вы знаете, в нашем мире человек должен думать только о себе, если нет, то пропал человек. Должен о себе, потому что никто другой о нём не подумает, без корысти, конечно, а не думать о том, насколько он благодарен другому. Итак, спрашиваю у вас ещё раз: вы хотите человеком стать или до гроба будете прислуживать за Карасёвыми и платья старые за их дочкой донашивать?»

«Деньги мне нужны, прислуживать за Карасёвыми до старости я и вправду не хочу, но и предателем я быть не желаю».

«А кто говорит о предательстве?!..» – голос Степана Матвеевича осёкся от долгой болтовни, и он прохрипел в кулак, чтобы прочистить горло.

«Кто говорит о предательстве… Мы могли бы сделать это и без вашей помощи, поверьте, просто это заняло бы больше времени. Мы предлагаем вам дело, в котором вы, по сути, не участвуете, и мы даём возможность заработать большие для вас деньги, только лишь сказав нам два слова. Вы даже ничем не рискуете в отличие от меня, вы это понимаете?»

На мгновение лицо Анфисы словно засияло, но благодаря какому-то неведомому внутреннему движению она вновь стала такой же, какой и была.

Она погрузилась в свои мысли, желая до конца обдумать всё, на что ей предлагают решиться.

«Значит, вы говорите, что я ничем не рискую, и готовы дать мне 1000 рублей за то, что я вам назову место, в котором хранятся деньги?! Я готова назвать это место, если вы мне пообещаете, что все они останутся живы».

Степан Матвеевич внутренне торжествовал и, забывшись, стал довольно потирать руки.

«Честное слово даю вам, барышня, все они останутся живы, да и в мыслях другого не было».

«Я готова буду назвать вам это место завтра при встрече, деньги я хочу получить вперед, тоже завтра».

«Хорошо, завтра так завтра. Встречаемся на этом же месте, барышня, как и сегодня, ровно в семь часов вечера».

Глава 11. Любовь

Бальтазар пребывал в нерешительности, он ненавидел это чувство и всегда злился на себя в такие мгновенья.

Иметь благородное сердце опасно. В целом, судьба довольно холодна к благородству, если не губительна для него. Поэтому, во многом, как думал сам Бальтазар, благородный человек обращён в сторону вечности за пределы действительности.

Впрочем, действительность этого юношу занимала мало, по сути, она ему даже претила, в том смысле, что он не получал удовольствия от её каждодневной рутины и цикличности всего происходящего. Он считал, что этот мир оправдывают только три вещи: юмор, философия и женская красота. Он был созерцателем, но считал созерцание действием, он был человеком действия, но считал любое действие эфемерным. Он никогда не хотел завести семью, так как считал, что семья и связанный с неё быт убивает самое лучше в человеке – любовь.

Вместе с тем, он не был оторванным от реальности, многие бы могли назвать его романтиком и сказать о том, что он видит всё в розовом цвете, но если он и был таковым, то потому, что его угнетала серость и банальность бытия.

Люди, события оставляли у него странное послевкусие, оно было горьким, и эта горчинка как нельзя странно успокаивала его во время тоски, когда бессмыслица жизни напирала на него со всей силы.

Дарья, когда он впервые её увидел в тот морозный мартовский день, показалась ему абсолютно небесным существом, первозданным светом, который зажег для него Бог. Это был тот самый пушкинский «гений чистой красоты». И подумать только, разве мог этот гений произойти от обезьяны? Юноша часто всматривался в лица людей на улице, и некоторые ему прямо говорили о своём животном происхождении. Но эту девушку мог сотворить только Бог.

Он думал о своём положении узника собственных чувств и мыслей и решился во чтобы то ни стало рассказать обо всем сегодня. Но как это сделать?

Надо каким-то образом встретить Дарью сегодня вечером и начать с ней разговор, но только, чтобы никого рядом не было. Но мыслимо ли это? И как это устроить?

Возвращаясь после закрытия лавки в свою келью, он больше всего на свете мечтал увидеть свою возлюбленную где-то рядом с домом. Но, даже если он её встретит, то что он скажет ей?

Только сейчас ему стало понятно, каким беспомощным становится мужчина, когда он влюблён.

Бальтазар мечтал увидеть свою возлюбленную, но при этом боялся внезапного появления перед ней прямо здесь и сейчас.

Возвратившись, во дворе он никого не встретил: ни Дарью, ни кого-либо ещё, и сразу расстроился до самых потаённых глубин своей души, и с мрачным видом присел на лавочку рядом с крыльцом дома.

Сегодня было звёздное небо, и какой-то неповторимый отпечаток имело всё вокруг, как будто очень скоро что-то изменится в мире, и мир этот станет лучше.

«Ах, какая же странная штука – жизнь, а вот смерть, наверное, ещё более странная. Господи, зачем всё это? Мне? Ей? Ему? Им? Работать ради того, чтобы прокормить себя, отдать свою жизнь ради обслуживания собственных потребностей. Или потребностей чужих?! А потребности, потребности-то зачем, чтобы насытиться ими и выработать в себе новые, для всё будущих насыщений. Какой чудесный замкнутый круг! Подумать только. Смерть, я думаю, гораздо более честная вещь, она не водит тебя за нос, не заставляет разгадывать бредовые, а иногда и дешёвые ребусы, она указывает тебе на дверь с самого твоего рождения, только молчит, когда эта дверь откроется. Хотя ты можешь и сам её открыть, никого не спрашивая, даже её – смерть. Помню, в детстве я читал про одного самурая, который перед тем, как покончить с собой, говорил о том, что, убивая себя, он убивает весь мир».

Каждое небесное тело, видимое им этой ночью, представлялось забытым и пройденным этапом мироздания, архетипом, являющимся ступенью человеческого развития. Миллиарды звезд, миллиарды лет. Несметное количество душ, населявших и населяющих вселенную. Хоровод вечности. Он подумал, а что может быть её музыкой, из каких нот, или аккордов должна состоять эта мелодия. А, может быть, музыка вечности – это абсолютная тишина?

Мечтая и уходя в своих мыслях далеко-далеко, он перестал замечать реальность. Но что-то должно было вернуть его на землю. Бальтазар услышал приглушенные тихие всхлипывания, c трудом разносившиеся по двору. Если это был плач, то плачущий делал всё, чтобы его не обнаружили. Он оглянулся, но с первого взгляда никого не заметил. Всхлипывания ненадолго прекратились, и тогда ему подумалось, что, может быть, это тоже плод его фантазии. Но человек, который плачет, с трудом себя сдерживал. Всхлипы становились сильнее и сильнее. Бальтазар приподнялся и решил пройтись по периметру тёмного двора. И в каком же он был изумлении, когда понял, что девушка c самыми дорогими на свете чертами лица сидела на лавочке в противоположной от него стороне, закрывшись руками от остального мира.

Осторожными шагами, чтобы не выдать себя, он подошёл как можно ближе. Он чувствовал, как внутри всё клокочет, как напряжены нервы, как дико бьется сердце, норовив выпрыгнуть из грудной клетки. Его тревога была сладостной, как если бы он, будучи кладоискателем, лицезрел перед собой заветные сокровища такими, какими он себе их представлял во сне и наяву. Он говорил себе, что эта встреча сегодня для него подарок. Его не покидало ощущение судьбоносности происходящего.

Плач продолжался, Бальтазар еле слышно присел рядом. Какие главные слова в жизни человека? Что можно и нужно сказать, чтобы не сделать пошлыми самые сокровенные мгновения жизни, самые милые и интимные её минуты. А, может быть, именно так появляются на свет молитвы? Именно в такие мгновенья? Когда любовь превращается в слова настолько монументальные, твёрдые, как алмаз, прозрачные, как родниковая вода, восхитительные, как летнее солнечное утро.

Убирая руки от заплаканного лица, Дарья наконец увидела его рядом собой. От неожиданности она вздрогнула. Потом закрылась вновь. Юноша спокойно наблюдал за ней, заворожённый происходящим. Потом быстро встал и пошёл в сторону своего жилища, поднялся на второй этаж, отпер входную дверь, оглянулся в комнате, взял коробку спичек со стола и зажёг рядом стоящую свечу, вставленную в бронзовый дешёвый подсвечник. Подумав несколько секунд, с подсвечником в руках он спустился со второго этажа, во двор усадьбы. В его отсутствие ничего не изменилось, он направился туда, откуда ушёл только что. Со свечой в руках в тёмном дворе он показался бы странным любому, кто бы его ни встретил. Но он остался незамеченным.

«Если вы уберёте руки от лица и откроете глаза, то увидите в моей руке свечу».

Это фраза, сказанная вкрадчивым, чуть слышимым голосом, словно разбудила юную девушку. Красными от слёз глазами она поглядела на Бальтазара.

«И я буду держать ладонь своей другой руки над пламенем до тех пор, пока вы не перестанете плакать».

Над свечой появилась ладонь. Не понимая до конца, что происходит, Дарья смотрела на свечу, потом на юношу, потом снова на свечу. Вскочила со своего места и схватила рукой подсвечник, затем набрав в лёгкие воздух, одним выдохом задула её.

«Я бы не хотела вам этого говорить, но вы дурак, дурак, какого я не видела на свете ещё никогда, как вам пришла в голову такая идея?! Вы что не в своем уме?! Видите, у меня больше нет слёз, и не потому, что вы решили измучить себя, и мне непременно вас жалко, а из-за того только, что я больше не хочу видеть это».

«Вы спасли меня от ожога, на который я себя обрёк. Понимаете, я не могу смотреть, как девушка плачет, и никогда не мог вынести женских слёз. Позвольте, я вам кое-что расскажу. Вы юная, красивая, цветущая барышня. А теперь представьте, что вся ваша жизнь – это полёт упавшего с дерева осеннего листа, и вы в начале это полёта, вы только оторвались от ветки и летите себе спокойно, даже не подозревая, что от приземления вас отделяют считанные мгновения. Я такой же осенний лист, как и вы, только оторвался чуть раньше, и, видимо, чуть раньше окажусь на земле. Это наша судьба. Но ещё наша судьба или судьба таких, как я, трепетать перед божественной красотой. Когда Яков Бёме нашёл её в отблеске солнца на старом медном чайнике, его мир перевернулся. Когда вы вытащили меня из холодной воды, и я впервые мог увидеть ваше лицо – мой мир перевернулся тоже».

«И что же сделалось с вашим миром, как он изменился? Зачем вы мне это говорите?»

«Я вижу, своим высказыванием я заставил вас смутиться. Это черта прекрасного сердца – такое смущение. Позвольте узнать о причине ваших слёз?»

«Я не должна вам это говорить. Обстоятельства складываются не в мою пользу. Как вам у нас живётся?»

«С тех пор, как мы гуляли, прошло так много времени. Мне запомнится это на всю жизнь. А может и после?! Никто же не знает, что будет после?! У меня есть для вас небольшое письмо, и я вам очень доверяю, и прошу вас раскрыть его, если я пропаду, и вы обо мне больше не будете ничего знать. Вы принимаете моё предложение?»

«Да, принимаю. Там что-то важное для вас?»

«Да, важное для меня. Мне также есть, что сказать вам, это касается ваших родителей и вас. Их хотят ограбить. Я твёрдо знаю об этом. В этом замешан мой начальник, Степан Матвеевич. У него есть сообщники. Я тоже знаю их. Но сейчас это перешло черту. Я попал в этот город из-за них, а встретил вас. Вам надо рассказать всё родителям».

«Я боюсь, они не поверят в это, и потом, отец и мать сегодня утром уехали на три дня по торговым делам в Москву. Я смогу им это рассказать только по приезду».

«Напишите им!»

«Они не поверят».

«Я буду искать встречи с вами», – произнес Бальтазар после недолгого молчания.