Песнь моряка

После этой истории Мирна стала заводить разговоры, что надо бы Алису утопить. В семействе Краббов даже начали собирать по секрету деньги. К счастью, именно тогда подули светлейшие ветра и занесли Майка Кармоди в пенную береговую линию Алисы Левертовой.

В ту зиму большие лодки ушли на два месяца за тунцом, и расположенный у бухты дом Майка Кармоди облюбовало медвежье семейство. Видимо, решили поквитаться за Машу из «Трех Медведей». Каши в доме не нашлось, но, процарапав когтями пол в кухне, мишки добрались до подвала с морозильником. Там они почувствовали себя как дома. Оценщики сказали Кармоди, что ремонт будет стоить почти столько, сколько он заработал на тунцовом заплыве, и займет почти столько же времени. Или дольше, если он будет торчать в доме и мешать рабочим. Так что Кармоди собрал вещи и, оставив жилье плотникам с медведями, снял комнату в «Медвежьем флаге».

Конечно, Алиса его знала – этого старого толстопузого моремана знал весь Куинак. Круглый, красноносый, с пушистой и когда-то, вероятно, рыжей бахромой над ушами, он был одним из самых популярных городских персонажей. Помесь Старого Моряка и брата Тука, – таково было Алисино мнение, если бы его сыграл Пончик Пиллсбери[19]. Она лишь пожала плечами. Очередной чертов белый батон, только черствый и жесткий. Но когда скользящим движением он взял ключ из ее ладони, что-то в его прикосновении вынудило ее глаза подпрыгнуть и встретиться с его. Будь она проклята, если этот старый лысый резиновый мяч не подмигнул ей так коротко, что она не могла в это поверить, пока он не дошел по ковру до конца коридора. А тогда засмеялась – вышло глупое тявканье. Давно никто не заставлял ее так смеяться.

Кармоди был хорошим жильцом. Легким и нетребовательным. Он питался продуктами из «Горячо-быстро» и слушал коротковолновое радио. Он любил свою трубку, ирландский рекон и ирландский кофе. Но это должен быть хороший кофе. Кармоди провел слишком много тунцовых сезонов у южноамериканских берегов и знал толк в хорошем кофе – редкость для урожденного британца.

Алиса едва взглянула на этого человека, когда он только пришел снимать комнату, – еще один мореман, за которым придется убирать. Тонкость, однако, заключалась в редком качестве Кармоди: этот мореман добивался настоящего успеха и оставался на вершине рынка при всех переменах окрестных течений. Кармоди находил рыбу, когда весь город таскал пустую воду, а после находил для нее покупателя. И не сбегал на Мауи, чтобы потратить выручку. Он выбирал свободные квоты. Он инвестировал. Он владел небольшой консервной фабрикой, специализировавшейся на копченом лососе, соленом лососе и соленой лососевой икре. Он также владел коптильней. Старомодный просоленный рыболов всегда напоминал Алисе старомодного резинового пупса – круглого, розового и лысого. Но это веселое подмигивание…

Подняв на следующее утро взгляд от бумаг, она увидала в дверях кабинета его ухмыляющуюся физиономию: одной рукой он прижимал к себе пятидесятифунтовый мешок с кофе, другой – чайник, кружку и пакет фильтров… у самого рта болталась огромная электроплитка, шнур застрял в его дурковатой ухмылке… определенно в Кармоди было что-то такое, от чего она не могла не улыбнуться в ответ. Оттого что интересный способ переноски, рассуждала она потом. Особенно пуза. Выпирающее из-под пуговиц клетчатой рубашки пузо Кармоди было на вид тяжелее мешка с кофе у него же под мышкой и тверже электроплитки. Брюхо настоящего моремана, куда там, но он тащил его перед собой с, хм, недоуменной гордостью. На ум ей пришел Хотэй, смеющийся будда.

– Кык нафот кыфе? – спросил он. Алиса непонимающе на него посмотрела. Он сгрузил свою ношу на стиральную машину и вытащил из зубов шнур. – Хотите кофе? Свежесобранный, из Боготы?

Она догадалась, что ему нужны двести двадцать вольт для электроплитки, но кофе пах действительно свежо, и пусть он лучше включает плитку здесь, чем изобретает приспособы у себя в номере.

Он прыгал среди стиралок и сушилок, подключая плитку, насыпая кофе и болтая. Алиса отметила, что старый толстопузый англичанин на самом деле проворен и ловок – так мог бы двигаться медведь, у которого быстрота движений прячется внутри неповоротливого на вид мяча из плоти. Кармоди закончил молоть кофе в собственной ручной кофемолке точно к тому времени, когда закипел чайник. Под его поддразнивания Алисе пришлось признать, что она не пила ничего подобного со времен Сан-Франциско. Подобной болтовни она не слыхала с тех же времен – ни напора, ни заигрываний, без которых мужчины Аляски не представляют себе разговора с женщинами, обычное утреннее перебрасывание словами, заполняющее паузы между глотками кофе. При этом мило. При этом легко. Она улыбалась.

После полудюжины утренних сидений среди барабанной дроби сушилок и хлюпанья стиралок – под кофе, небылицы и околесицу старого морского волка – Алиса Левертова стала замечать, что пламя Алисы Атвязного Алеута понемногу гаснет. Через три недели она отправилась помогать ему стелить новый линолеум на полу кухни. Через месяц она стояла рядом с ним на церемонии в той же церкви, где ее когда-то крестили, и заливалась краской так, что стала розовой, как и он. Она понимала: главной в этом браке была практическая сторона – старому Кармоди понадобилась американская супруга, чтобы не попасться в лапы миграционщиков. Поездка в родной Корнуолл каким-то образом выволокла из правительственного компьютера тот факт, что всеамериканская знаменитость Майкл Кармоди не является американцем, даже натурализованным. Брак превращал его в полноценного гражданина. Алиса, со своей стороны, становилась полуобладательницей процветающего предприятия со всеми его зданиями, лодками, квотами и недвижимостью, а еще полноценной обладательницей возросшего до небес социального статуса. Она была теперь миссис Кармоди. Таких снизу вверх взглядов она не получала с тех пор, как закончила школу, с той самой художественной премии… еще до детки с кремовой кожей.

В ту весну Алиса бросила пить и стала сбрасывать доспехи отвязного жира. Она забрала из церкви свои старые картины и развесила их по стенам особняка Кармоди, выраставшего постепенно вокруг хижины на берегу бухты. Она купила пару волнистых попугайчиков и даже научилась ворковать с ними, точно седенькая перечница из Белла-Кулы, пока один из гулящих псов братьев Вон не забрел в гостиную, не сбросил на пол клетку и не сожрал птичек. Спустившись вниз с двустволкой Кармоди в руках, Алиса обнаружила удобно свернувшегося перед камином пса с перьями на оттопыренной губе. Удивляясь себе самой, она не пристрелила шавку-убийцу, а лишь вытолкала босой ногой за дверь. От пинка у нее подвернулся палец, и, пока она прыгала, зажав его рукой, пес метнулся обратно и цапнул ее за другую ногу, но даже после этого Алиса его не пристрелила. Тогда она поняла, что пламя гнева у нее внутри угасло почти окончательно. И все шесть лет семейной жизни она с облегчением наблюдала, как, постепенно ужимаясь, оно превращается в просто воспоминание, шутку, искру. До сегодняшней ночи в доках она думала, что пламя погасло навсегда. Проклятый Саллас.

Дело не только в шампанском. И даже не в том, что́ он сказал, а в том, как он это сказал:

– Почему здесь? – отчаянно, самовлюбленно и таким многострадальческим тоном, словно кто-то осмелился покуситься на его гребаное священное одиночество. – Почему Куинак?

– Почему, черт тебя дери, не Куинак? – услыхала она собственный голос и поняла, что заводится. – Саллас, ты еще хуже, чем мои долбанутые кузены. Ты думаешь, Куинак не стоит ни хрена? Жирного голливудского хрена так уж точно?

Он отвел глаза и ничего не ответил. Алиса немедленно пожалела, что затеяла ругань при всем народе. Сама ей удивилась – этой своей несдержанности. Капля шампанского? Наверное, она больший алкоголик, чем думала, если пара бокалов превращает ее в фурию. Заткни свою бутылку, предостерегала она себя, пока всех вокруг не залило брызгами.

– Не думаю, что мистер Саллас об этом, мама. – Грациозная попытка Николаса Левертова разрулить ситуацию. – Он удивляется не тому, что Голливуд проложил себе дорогу сюда, в его цитадель, он удивляется, почему я. Видишь ли, мы с мистером Салласом уже имели удовольствие встречаться…

– Два раза, – сказал Саллас, по-прежнему глядя в сторону, поверх серо-зеленой воды.

– …И мне кажется, я лишь на миг упустил прекрасный шанс повстречаться с мсье Гриром.

Он протянул белую руку Гриру, предусмотрительно показав, что пружинки там больше нет. Грир с опаской пожал его пятерню, потом обернулся к Алисе:

– Твой сын, Алиса? Я и не знал, что ты была раньше замужем…

– Не была, – ответила она.

Грир мудро решил не развивать тему.

– Ага! Лодка Герхардта Стюбинса. – Он потер ладони. – Я делаю вывод, что он явился снимать очередной натурный эпос, а? Маленький эскимосский мальчик жуть как любит ведущего маламута своего папы. Псина спасает мальчонку от медведя, но остается без передней лапы. Ветеринар говорит, ему ужо не бегать… но пацанчик вырезает новую лапу из бивня. Они выигрывают «Айдитарод»[20], рекорд скорости, эскимосский мальчик вырастет и будет ваще сенатором.

Серебряный поджал распухшую губу:

– Вы сообразительны, Грир, для француза. По сути близко, очень близко. Только это будет эскимосская девочка, которая полюбит животного духа…

– Шула и Морской Лев! – воскликнул Грир, громко хлопнув в ладоши. – Классика Изабеллы Анютки! – Он обернулся просветить остальных: – История за тыщу лет до первого белого мона, а? Там эта наша сисястая эскимосочка идет с дружком на берег, а дружок у ней калечный, только и может, шо вырезать ложки, как вдруг они видят…

– Все читали сказки про Шулу, Эмиль, – сказала Алиса.

– Ага, Грир, – подтвердил один из братьев Вон, – даже мы.

Грир насупился, недовольный, что его прервали.

– Честно говоря, – признался серебряный, – ваша история про хромого маламута мне нравится больше. Ход с костяной лапой жжет.

– Назовем его Моби-Динг! – снова воскликнул Грир. – Я сляпаю вам сюжетец, как только Алиса отольет мне чуток «Дом Периньона».

Грир опрокинул бутылку и посмотрел на сходню. У верхнего края доски с веревочными канатами замер по стойке вольно могучий азиат. Из-за его спины доносились всплески и женский визг – там кто-то плавал в бассейне. Выгнув брови, Грир посмотрел на Алисиного сына:

– Мистер Стюбинс счас на борту, мон? Как нашчет поговорить? Хорошо б нам продвинуть наш творческий проект, пока он еще шипит у меня в башке на сковородке.

Левертов засмеялся и махнул рукой в сторону кормы:

– Он счас вон в той будке, мон, отдыхает после тяжелого перехода. – Мурлыкающий голос намекал на некие проделки. – Весьма тяжелого, насколько я знаю нашего дорогого режиссера. Потому я и прилетел заранее.

– И кто ты при Стюбинсе, Ник? – Это были первые слова Айзека после рукопожатия. – Мальчик на побегушках?

– Род верный, обстоятельство – нет.

Несколько секунд они рассматривали разбитые физиономии друг друга, напряжение росло. Купальщицы визжали и плескались.

– Ладно, я пошел привязывать лодку, – сказал наконец Айзек. – Рад тебя снова видеть, Ник.

– Грир, – сказала Алиса, – отдай мне бутылку и иди помоги Салласу.

– Я сам справлюсь, Алиса. Пусть мсье Грир порадуется голливудскому дерьму, пока оно еще горячее. – Бросив последний короткий взгляд на ее костюм, он отправился к докам. – А я уже нарадовался.

– Как угодно, – буркнула она, резко оборачиваясь к Гриру. – Но бутылку ты мне, скотина, отдашь. За двадцать лет это мой первый подарок на День матери. Вон в холодильнике пиво, если пить охота. – Затем, повышая голос, чтобы Саллас услышал ее в доках: – Здесь только я одна и одета подходяще для «Дом Периньона».

Все засмеялись. Предоставив мужчинам вести разговор, она с тоской задумалась. Напялив этот идиотский костюм, она выставила себя последней дурой – как обычно. Что он сказал? «Как на портретах Эдварда Кёртиса»? Надо было догадаться: стоит чуть-чуть пофорсить, первый раз за столько лет и совсем немного, по совсем особенному случаю, как тут же явится бывший герой, злой оттого, что его отодвигают в сторону, и уж он-то найдет способ вылить на тебя ушат воды.

Мужчины тянули пиво и чесали языками. Она растягивала рот в улыбку и помалкивала. По небу качалось взад-вперед огромное жесткое парусное крыло, напоминающее грозный палец отца Прибилова.

– Ай-ай-ай, Алиса, вспомни, что я всегда тебе говорил: сперва человек злится, потом в него бес селится.

Когда пиво кончилось, Николас вызвался провести всех на борт для экскурсии по провизионной кладовой, «для легкой репетиции нашей будущей пресс-конференции и фантасмагории!». Алиса вежливо отказалась:

– Идите, ребята. Мне нужно еще кое-что проверить в «Медвежьем флаге».

– Мама, – ее сын наклонился и быстро, театрально поцеловал ее в лоб, не успела она возразить, – ты так много работаешь.

Чтобы скрыть волнение, она гордо пошла прочь, тоже словно по сцене, размахивая бутылкой шампанского, бахромой из птичьих клювов, задирая нос. Но едва пройдя парковку и скрывшись из виду, она прислонилась к штабелю пустых трансформаторных катушек и стала блевать прямо на асфальт. Ее выворачивало с такой силой, что под зажмуренными веками поплыли неоновые рыбки. Когда отпустило, она прополоскала рот «Дом Периньоном» и прыснула им на катушки. Затем, сказав «пошло оно все к гребаной суке матери», проглотила остатки. В конце концов, это был ее подарок на День матери.

Она все еще тащила с собой пустую бутылку, когда добралась до главного городского перекрестка. Отвязный гнев, вспыхнувший на причале, еще тлел, но Алиса его сдерживала. Она любезно кивала прохожим. Если кто-то что-то говорил про ее наряд, она напоминала себе про раскачивающийся палец – «Ай-ай-ай, Алиса…» – и шла дальше, спокойно. Проходя мимо открытых дверей «Крабб-Потте» и услыхав оттуда мерзкий хриплый регот, который вполне мог относиться к ней, она пошла дальше. Она пошла дальше, когда два белых копа при виде нее затянули древнюю пивную песню «На земле с водой небе-е-е-е…». Она пошла дальше, когда один из близнецов Лупов, не вылезая из кабины своего бигфут-пикапа, плюнул ей под ноги кожурой от фисташек, – ну хорошо, почти пошла – и пошла бы совсем, если бы эта чертова громадина, стероидный хаски, которого они возят на цепи в кузове, не вздумал на нее бросаться.

Натянув цепь, тварь лязгнула зубами в шести дюймах от Алисиного лица – девяносто фунтов мерзкого воя! – ну Алиса и врезала ей по голове бутылкой от «Дом Периньона». Псина повалилась на захламленное дно кузова, словно большая плюшевая игрушка. Близнецы Лупы выскочили как ошпаренные, каждый со своей стороны кабины, плюясь пивом и фисташковой шелухой.

– Алиса, ты сука…

– Алиса Кармоди, ты сука…

– …если ты поранила Верного…

– …если ты поранила нашего Верного…

– Поранила? Да что ему сделается? У него вместо головы жир с хрящами. Я всего лишь утихомирила этого раскормленного сукина сына.

Собака лежала на боку, растянувшись на мусоре, – глаза открыты, дышит нормально. Алиса все еще держала бутылку в поднятой руке.

– Видите? Ему понравилось. – Гнев ушел, но собственная зловредность пока еще радовала. – Могу врезать еще разок…

– Алиса, ты сука, – тот из близнецов, который стоял на тротуаре, шагнул вперед, – дай сюда бутылку, пока я еще, слава богу…

Бутылку он получил, не успев объяснить, слава богу что. Рухнул вежливо, как Верный. Его брат, обогнув машину, подошел сзади и схватил Алису до того, как она смогла обернуться. Она вырывалась, вдыхая свиной запах с его одежды и опасаясь, что ее сейчас опять вырвет. К счастью, те два белых копа были недалеко, услышали ее ругань и пришли на выручку.

Изложив в участке каждый свою версию событий, они заключили сделку: Алиса не предъявляет иск «злая собака» Верному (что вылилось бы для псины аж в полтора месяца карантина), если Эдгар и Оскар не вчиняют Алисе иск «буйный пра». Таким образом, белые копы не составляют длинных протоколов, а дежурный сержант не пробуждается ото сна в запасной камере. В два часа ночи, как раз когда после краткого отдыха начало подниматься солнце, все разошлись по-хорошему. Алиса продолжила путь домой, босая, измятая и взлохмаченная, но по-прежнему с уцелевшей и украшенной бантом пустой бутылкой.

Миновав магазин Херки, она стала присматривать место, где можно скрыться от глаз и еще разок сблевать, когда рядом остановился белый «геркулес».

– Залезай, Алиса. Тебе, похоже, лучше ехать.

Она залезла. Она слишком плохо сейчас соображала, чтобы придумать, почему нет. Когда фургон поехал, она спросила, почему он до сих пор катается.

– Я думала, ты ушел домой.

– Я ушел чистить лодку, помнишь? А теперь еду домой.

– Честный хрен, вот ты кто.

Он не ответил. Она терпеть не могла, когда ей не отвечают, особенно этот кудрявый греческий хрен, но сидела молча. Если бы ей и захотелось поговорить о какой-нибудь ерунде, ничего, кроме недавней перепалки с Эдгаром, Оскаром и Верным, на ум не шло.

– Тебе в мотель?

Она лишь хмыкнула. Посмотрим, как это понравится ему. Он объезжал ухабы и рытвины этой убогой улицы, отчего обоих подбрасывало и качало. Птичьи клювы, свисавшие у нее с подола, дрожали и клацали. События этой ночи свисали и клацали точно так же – сухо и разъединенно. Одна несчастная бутылка шампанского! Индейские представители всю дорогу были правы: огненная вода не для индейцев.

Они тряслись, пока она наконец не завопила:

– Стой, черт побери!

Он съехал на обочину, чтобы она смогла выйти. На этот раз она постаралась, чтобы в желудке не осталось ничего. Когда прекратили плавать неоновые рыбки, она забралась обратно в фургон. Дрожа, наклонилась вперед и обхватила колени руками, а он включил передачу и вывел фургон обратно на асфальт.

– Эй, Саллас! – Не поднимая головы, она повернулась к нему лицом. – Я хочу знать, почему я застряла у тебя в горле? Какого рожна ты все время ко мне цепляешься? А? На причале эта хрень насчет платья, например, – какого черта?

Саллас не отвечал.

– Тебе завидно, что у меня хорошее настроение? Что у меня есть не только муж, но и важный сын? А? Ладно, нафиг, с меня довольно! Останови машину!

Саллас повернул фургон и съехал с дороги на этот раз так резко, что Алиса засмеялась:

– Ага, испугался, что загажу твой драгоценный автобус! Нет, я здесь выхожу, спасибо большое, уже не тошнит. – Она захлопнула дверь и не оглядываясь поковыляла прочь. – Спокойной, лять, ночи.

По песчаной обочине, к заросшему сорняками пустырю она ковыляла на негнущихся ногах, точно кукла. Точно кукла в нелепом этническом наряде, делавшем клац-клац-клац при каждом ее шаге. Если не выкаблучиваться, она, пожалуй, одолеет этот качающийся пустырь. И вскоре будет у себя в мотеле. Старый добрый старый добрый старый добрый мотель. Козырной туз в кармане. Она не возражала против покера, только против казино. Покер – хороший учитель. Держи карты поближе к жилетке, а в кармане пусть лежит козырной старый туз. Этим она и привлекла Кармоди – так она всегда думала: ему нравилось, что ее карты всегда у пояса. Она была хорошим осторожным покерным партнером. Кармоди играл азартно, а азартным игрокам нужны осторожные партнеры. Снижает нагрузку.

Дойдя до стоявших полукругом коттеджей, Алиса почувствовала себя лучше. Ее дом, вообще-то: она проторчала среди этих коттеджей – дитя и женщина – дольше, чем в любом другом закоулке города. Кроме, может быть, церкви. Но церковь не считается. Церковь – не дом. Это самое публичное место из всех – рядом с Богом. Зато грубоватые коттеджи, полукруг на пути неприятельских вихрей, защитят и укроют.

В большинстве еще горел свет, хотя уже вставало солнце. Она добралась до дверей подсобки, затем поднялась по винтовой лестнице. Ключ наготове. Она опустилась на лежавший прямо на полу матрас, кружилась голова. Через минуту встала и задернула на окнах шторы. Может, немного успокоит круговерть. Ничего подобного. Комнату несло, как в половодье, от берега к берегу. И дело не в гостях из Лос-Анджелеса и не в шампанском. Дело в – платье с клацаньем упало на пол прямо перед зеркалом – в ритме образов. Бутылка. Тонкий пропорциональный ритм соскальзывает вниз от груди к тонкой талии, где эта утонченность дает ему силу расшириться вновь, а после снова стать изящным и узким. Тонкие ритмы. Модильяни. Ритмы сдерживают. Легко предположить, что девушке, приговоренной кровью и генами превратиться в бабу, достанет разума оставить все как есть и лечь под старого мастера Рубенса… но нет, только не Атвязной Алисе… Алисе, у которой все всегда наперекор, в школу пешком, нет, спасибо, подвозить не надо, и в кино потом не надо, и помогать тоже, и мармеладных мишек на балконе тоже не надо, без масла, пожалуйста, без рук, спасибо… эксурбанизация, нет, спасибо… и эту коричневую карту расстилать не надо, и графическая развертка великого наследия покорителей Аляски, которыми все так гордятся, нам тоже ни к чему… нет, не надо ничего раздвигать, даже после того, как она раздвинула сама, вопреки самым твердым своим решениям… потому что есть разница между раздвигать и позволять раздвинуть… насилие и соблазнение… одно совершено, другое позволено… второе карается строже… так что карты у пояса, и держи их крепко, крепко, цепко и в одну линию – потому что именно это встает у них всех поперек горла!

Алиса снова повалилась на матрас, натянула одеяло. Кружение постепенно успокоилось, но она все равно не могла уснуть. В голове стучало. Птичий щебет возвестил новый день. Она опять встала и отодвинула занавески на большом окне. Над пустым участком тянулись провода, на них уже расселись три истовые вороны и дюжина скептических чаек. Они наблюдали за сумасшедшим вороном в кишках трактора «Катерпиллара». Даже во сне этот ворон выглядел сумасшедшим. Все углы кривые. Перья торчат во все стороны, словно их воткнули в комок шевелящегося дегтя. Иногда, когда его внезапно будил рассвет, ворон принимался топтаться по частям механизма, раскинув крылья, задрав голову и визжа, точно пророк в агонии. Этим утром он еще спал – лохматый, дурковатый черный комок.

За пустырем виднелось нежное море, лодки качались на высокой волне… и над всем над этим высокий вихляющий парус, похожий на железный перст. Она вновь задернула занавески. Забыть это дерьмо.

6. Лай на всех, гав-тяв безумству[21]

Там, на юге, катилось к закату усталое солнце. Оно начало свой путь десять часов назад и продолжит его почти столько же, лишь сместится к северу, когда нужно будет пройти над океаном. Там, у полюса, оно исчезнет из виду, чтобы немного поспать, затем его упряжка вновь покажется на востоке, готовая к долгому низкому кругу. Дом, построенный в этих широтах, сквозь свои северные окна может наблюдать бодрые рассветные лучи, а позже сквозь те же окна – мрачные закатные стрелы. У верхушки склоненного глобуса рабочий день Аполлона и его команды, возделывающей эти летние поля, воистину долог.

С первыми утренними лучами город уже знал о прибытии прославленного режиссера и его яхты – парус был виден из любого окна. Все утро в доки тянулся равномерный поток граждан, желавших рассмотреть вблизи странное металлическое крыло, что вздымалось из замысловатого судна, словно лезвие меча из драгоценной рукоятки. Поглазев в почтительном молчании, они возвращались к своим столам для завтраков за новой порцией кофе. В каждом кафе, баре и просто кухне шли оживленные разговоры. Сколько эпизодов в грядущей эпопее? Каков бюджет? Будет ли работа для местных? И – это вскоре стало самым животрепещущим вопросом – как бы так извернуться, чтобы застолбить себе место в списке гостей на большом приеме, назначенном завтра вечером на яхте?

И не было в городе места, где разговоры велись оживленнее, а вопросы звучали острее, чем на переднем крыльце Дома Битых Псов. К полудню народ уже не помещался на этой небольшой деревянной платформе – почетные и простые члены клуба сползали по ступеням на тротуар и мостовую. Они путались среди машин, из-за чего одинаково рисковали попасть в аварию и водители, и Псы. Передняя дверь большого дома была открыта, но внутрь никто не входил. Старейший и строжайший закон организации провозглашал ясно: «В день воя никто не вступит в логово до темноты». В противном случае ленивые шавки болтались бы там целый день, по обыкновению почесываясь, попердывая и попивая пиво. Священная луна пропала бы впустую, а священное логово стало бы лишней крышей для очередного беспородного сборища, полностью растеряв то, что члены клуба называли песьей гордостью. Этот закон был даже прописан в контракте на совместное владение недвижимостью: в Доме Битых Псов, половина которого принадлежала «Морскому ворону», корпорация «Пра» могла устраивать вечера покера и блэкджека в любую ночь месяца, кроме одной – ночи полной луны. В полнолуние дом принадлежал Битым Псам.

Орден Битых Псов, при всей своей сомнительной репутации, обладал в регионе солидным авторитетом. Это был аляскинский эквивалент клуба «Фрайарз»[22], если кто-то в состоянии представить себе «Фрайарз», состоящий из отборной элиты рыбаков, разбойников, докеров, водил, пилотов-кукурузников, торговых матросов, хоккейных фанатов, тусовщиков, разуверившихся иисусиков и выбракованных ангелов ада. Сие августейшее содружество родилось на свет во время субботне-воскресного концерта «Мертвых Благодранцев»[23] на футбольном стадионе университета Вашингтона. Куинакских фанатов набралось столько, что они зафрахтовали паром до Сиэтла, захватив с собой в путь пива и джерки. А также спальных мешков, скута и палаток, чтобы спать прямо на палубе. И собак. Аляскинцы обожали собак. Больших собак. Больших собак было столько, что под трибунами для них построили специальный проволочный загон. Когда Грир узнал, что его Марли предстоит просидеть весь концерт в этом загоне, он перебрался туда вместе с ним. Когда же к ним присоединились Айк Саллас и его сука-сеттер Пенни, под трибуны проследовал весь куинакский контингент: палатки и кулеры, породистые и дворняги – все. Два дня они провели за проволокой.

После того как были улажены собачьи драки и усмирены буйные, вдруг оказалось, что куинакский контингент получил задешево лучшие места на стадионе. Эффект был тяжел в то лето, и ртутный столб поднимался в Сиэтле выше ста градусов. А посередине Эванс-Филд и того больше. Трибуны давали им милосердную тень – пыльно, зато прохладно. Приятная тяга с залива Пьюджет-саунд всасывала жар, поднимавшийся над синтетическим газоном, непереносимый грохот садистских динамиков приятно приглушен, и что с того, что не видна сцена, если можно наслаждаться развевающимися над головами юбками из варенки.

Куинакский контингент за эти два дня сроднился и сплотился настолько, что, вернувшись домой, основал клуб – Орден Битых Псов. Они разработали правила, ритуалы и логотип – полное имя клуба, изогнутое дугой над пожарным гидрантом так, что некоторые буквы вылетали из него, как из трубы – р-е-в.

Так они и ревели – отвязно и отчетливо. Следующей весной Битые Псы явились на парад по поводу открытия путины с собственной платформой – двадцатидвухфутовым старомодным пожарным гидрантом из папье-маше, скрывавшим в своей утробе четыре бочонка «Генри драфта». О стаканах, стеклянных или пластиковых, никто не позаботился. И это было к лучшему, указал потом Айк. Стаканы привлекли бы внимание парадного патруля, могло дойти до исключения. Закон открытой тары[24] в тот важный день соблюдался строго – отчет о событии мог транслироваться на всю страну.

Так что пиво пришлось сосать. Члены клуба стояли большим кругом у своего качающегося алтаря, обхватив друг друга за плечи, шатаясь и распевая песни в хриплоголосом товариществе, а четыре рукавных шланга незаметно передавались в это время из рук в руки. Приглашенный на праздник шведский антрополог, специалист по первобытным культурам, экстатически восклицал с бордюра, что подобной манифестации мужского братства невозможно найти нигде в современном мире! Пока кто-то понаблюдательнее не указал ему на девочек Босуэлл и на жену Херба Тома. Суки среди братьев?

Парад прошел через город четыре раза: на север по Главной, обратно на юг по Главной, на восток по Кук, обратно на запад по Кук, и наконец влился в карнавал на парковке перед верфью. К этому времени Братьев во Псах, безостановочно вывших собачьи гимны вроде «Старого собачьего лотка» или «Лай на всех, гав-тяв безумству», изрядно замучила жажда. За два первых прохода они умудрились осушить гидрант, а за два следующих – промочить его снаружи, три присоединенных брата-суки в этом тоже участвовали. Когда платформа довихляла до верфи, папье-маше уже вовсю расползалось, а сам гидрант клонился от ветра. Сильный порыв покатил его сначала на палатку, в которой средняя школа выставляла печеные булки, потом на дорожки с пони и, наконец, в залив.

Это лишь закрепило успех Ордена Битых Псов. Их стали приглашать на каждое местное мероприятие, а вскоре и в другие города. Зафрахтовав ролкер, они отправились в Скагуэй на Фестиваль Золотой Лихорадки, где повторили свой трюк с тающим гидрантом. Подходящий порыв ветра в финале репризы им обеспечить не удалось, и гидрант пришлось толкать вручную. Он повалился, как теплый тампон, прямо на оркестр «Большого Молотка» – строительной компании Скагуэя, – маршировавший за Псами. Последовал грандиозный кулачный бой. Оркестр скагуэйских хулиганов имел численный перевес над куинакскими гостями, но среди Битых Псов были и настоящие псы – огромные немецкие овчарки, маламуты и сибирские хаски, выкормленные станазоном и наученные таскать человека за сани, штанины, подолы – короче, за все, к чему можно прицепиться. После учиненного разгрома комитет скагуэйского парада специальным постановлением запретил участие в нем любому четвероногому существу, если его вес превышает пятьдесят фунтов; такое же правило Айк в конце концов убедил принять и самих Псов – «особенно это касается стераноидных ветеранов саночных марафонов, они же как спившиеся боксеры. Построим для них специальное место под крыльцом…».

После укрощения животного начала в Доме Псов взяли верх высшие силы. Было решено открыть Приют для Бездомных Щенков и организовать сбор средств силами авторитетного информационного бюллетеня, который выпускал Уэйн Альтенхоффен. Учредили стипендию в ветеринарный колледж Нормана, Оклахома, присуждавшуюся ежегодно самому одаренному из местных выпускников. При Доме сформировали музыкальную группу и назвали ее «Биглз»: Джон, Пол, Джордж и Фидо. Один из их хитов «Я хочу держать тебя за лапу»[25] даже попал в чарты и продержался там несколько недель. Фидо был Грир, который играл на бонгах и носовой флейте. Несколько лет ходили разговоры о том, чтобы снять мыльную оперу – низкобюджетный дневной сериал, в котором животные играли бы животных, разговаривая для минимального развития сюжета дублированными человеческими голосами. Сняли даже пилотную серию и показали ее нескольким производителям собачьего корма: «Программа для верных друзей, которые охраняют дом, пока хозяин на работе» – так это было представлено. Шоу должно было называться «Пес за псом». «Пурина» проявила интерес, но еще до того, как что-то прояснилось окончательно, главная сериальная леди, которую в пилоте сыграла рыжая красавица Пенни, сеттер Айка, умерла, отравившись лососем.

Айк Саллас после этого словно потерял интерес к Ордену. Он стал пропускать собрания. Все видели, как он переживает: рыжая Пенни была ему как родная. Много раз ему предлагали хорошеньких щенков-сучек, но он всех отвергал. Втайне он радовался поводу уйти от клубного президентства – не для того он поселился в этой рыбацкой дыре, чтобы становиться гражданским лидером. Для этого ему хватило штатов южнее. Он сложил с себя полномочия, и президентом избрали Эмиля Грира, который, будучи, несомненно, лучше среднего Битого Пса, тем не менее не обладал лидерским чутьем, а потому отказался от этой чести в пользу Билли Кальмара Беллизариуса, местного гения и скут-дилера. Сам же Грир скромно и признательно отступил до вице-президентства – этому посту его репутация и склонности соответствовали куда лучше.

Кальмар Билли был злым помпезным прохиндеем, однако оказался хорошим президентом. Он умудрялся вливать в любой проект галлоны творческой энергии, черпая ее из химикатов. Например, заставил город нанять настоящих экспертов для фейерверка в честь Четвертого июля. Билли устроил грандиозное пиротехническое чудо, сняв его на телескопическую камеру. С того дня все доходы клуба шли на пиротехнику. Бездомным щенкам пришлось искать поддержку в других местах.

Тем не менее посещаемость ежемесячных собраний стала снижаться. Дикий азарт явно шел на убыль. Даже предстоящий Летний Вой на Полную Луну уже не вызывал в глазах Псов былого волчьего блеска. Не планировалось ни празднеств, ни ярких событий. Президент Беллизариус отбыл на юг искать новую пиротехнику и заполнять клубные тайники скутом. До последнего дня члены клуба не знали и их не заботило, будет собрание в честь Полной Луны или нет.

Но тут всем на голову свалилась эта роскошная яхта, и электричество Битых Псов вдруг заискрило. Напряжение на крыльце деревянного строения поднималось с самого утра. А сразу после полудня явилась член клуба миссис Херб Том с новостями, распалившими всех в два раза сильнее. У ее мужа Херба взяли напрокат единственный в городе лимузин, каковой и циркулировал сейчас по улицам, развозя приглашения. Первым делом машина остановилась перед библиотекой, и из автомобиля вышла одна из киноцац, энергичная девица крепких славянских пропорций. Сверкая загорелыми ногами, она, сообщила миссис Херб, взбежала по ступеням библиотеки, держа в руках черный веер игральных карт. На одной стороне каждой карты вытиснена чернобурая лиса, на другой – выгравированы приглашения для городских прелатов: мэра, начальника полиции, школьного футбольного тренера и двух членов городского совета – мистера и миссис Хиро Вон. По утверждению миссис Херб, имена были выгравированы чистым золотом. Она видела карту футбольного тренера и успела переписать текст на копировальную доску. Эту доску она пустила по кругу.