Помоги проекту - поделись книгой:
Лодка мягко шаталась-болталась, бутановая горелка шипела, а двое мужчин тянули питье и обсуждали Луизу Луп с ее внезапным мужем. Айк прекрасно себя чувствовал. Его даже устраивало то, как он торчит здесь, у всех на виду. Именно такая рыбалка и нравилась ему больше всего: новая вода, новые приключения. Что с того, что их будут стаскивать с мели и волочь на буксире, как последних дураков? Зато эти пижоны узнают, у кого хватило яиц хотя бы
Его благостный настрой не поколебал даже вид «Су-Зи», которая с пеной промчалась мимо них за целый час до закрытия. Она все же сбросила ход, и черная бесформенная фигура Алисы за штурвалом успела разглядеть их в бинокль. Айк помахал, чтоб она плыла дальше.
– Она утопит нас обоих, – объяснил он Гриру. – Подождем Вонов.
– Я не против, – согласился тот. Он встал, чтобы еще раз покрутить радио. – Хотел бы я знать, куда она так торопится. Может, вернулся Кармоди?
– Твоими молитвами, – сказал Айк.
Они сидели в кабине, пили и дремали до девяти часов, когда просвистел свисток закрытия. Тогда они вышли на палубу и стали наблюдать, как лодки устало стекаются в порт. Их было не много – остальные, наверное, ушли раньше. Когда в поле зрения ввалился Норман Вон, они помахали ему, что нужен трос. Он забросил им спиннингом грузило, они прикрепили его к булиню, и Вон стал наматывать катушку. Большому дизелю понадобилось всего несколько минут, чтобы стащить их с мели. Весь обратный путь они качались и барахтались у него в кильватере.
Вон бросил их разгружаться у старого тендера Босли. В громкоговорителях на лодке грохотал Бах. Босли всегда ставил Баха. Или «Битлз». Пока он разбирался с их уловом и отсчитывал деньги, Грир прошел вперед поболтать с дочерьми Босли. Должны же они оценить размер его королевского. Они с Айком оставят его себе, сказал он девушкам, и будут всем показывать. Те помогли выпотрошить рыбу и оттащить ее обратно на «Колумбину». Босли выбросил трос, чтобы дотянуть их остаток пути до порта.
Они обогнули мысы, приблизились к отмели и раскрыли рты. Над мачтами и рангоутами других лодок возвышалось нечто, поначалу показавшееся им громадным спинным плавником: сине-зеленый, серебряно-белый, он сверкал в свете заходящего солнца всей своей высью добрых ста футов. Словно плавник гигантского кита-убийцы. Выхватив бинокль у Айка из кармана, Грир приник к стеклам:
– Боже правый в платье белом, Айзек, то ж «Чернобурка»!
Имя было знакомым, но Айк лишь пожал плечами.
– «Чернобурка», самая крутая яхта на флоте. Крыльевой парус. Чувак, ты шо, не знаешь, шо есть зам?
Айк сказал, что знать не знает никакого зама с тех пор, как давным-давно уехал из Калифорнии.
– Это всемирно известная плавучая студия Герхардта Стюбинса! – Грир плясал от возбуждения. – Герхардт Стюбинс!
– Режиссер?
– Всемирно
Айк забрал у Грира бинокль. Над баком и сквозь брызги он сумел разглядеть хромированный блеск трехъярусного верхнего мостика под большим крыльевым парусом.
– Какое разочарование для бедной Алисы – а она так спешила посмотреть на новый баркас своего старика.
Но он опять ошибся. Сегодня все шло не так. Когда они пыхтя приближались к ремонтному эллингу, он разглядел на причале Алису Кармоди с улыбкой от уха до уха. Она стояла в толпе у трапа яхты с непокрытой головой: обычно тусклый шмат волос вымыт до блеска, расчесан и уложен вдоль спины переливающейся спиралью. Айк в изумлении подкрутил увеличение бинокля. На Алисе было национальное платье-одеяло, разукрашенное пуговицами из мидиевых ракушек, бахромой из птичьих клювов, к этому браслеты, бусы и побрякушки,
– Это ж «Дом Периньон»! – воскликнул Грир. – Эй, Босли! Поддай газу!
Когда они шли мимо к берегу, Алиса их заметила и помахала рукой:
– Эй, вы! Саллас! Грир! Где вы были, ребята, на уток охотились?
Толпа ответила на шутку лошадиным ржанием.
– Привязывайте это старое корыто или топите к черту, – прокричала она. – Давайте сюда, будем общаться.
Грир обернулся к Айзеку, выгнув дугой брови:
– Сперва плохие новости в майонезной банке, потом Лулу Луп с сюрприз-супругом, теперь Алиса Кармоди транжирит имущество с голливудчиками.
–
Они привязали «Колумбину» под пустым навесом механиков и зашагали обратно к причалу. Их встретила Алиса – лицо ее пылало от шампанского и последних розовых лучей заходящего солнца. Она протянула Гриру бутылку, затем величественно обернулась вокруг себя в шуршащем, бренчащем платье:
– Как тебе мой наряд, Саллас? Классическая этника или нет?
– Как на портретах Эдварда Кёртиса[15], – ответил он.
Алиса сперва нахмурилась, потом засмеялась:
– Давайте, мужланы, – взяв обоих под руки. – Хочу вас кое с кем познакомить.
Она подвела их к собравшейся на причале небольшой толпе: оба брата Вон, Босли, несколько гиллнеттеров и полдюжины разнообразных мальков. Все пили «Лабатт» из жестяных банок и кивали, слушая стоявшего спиной человека – высокого, широкоплечего, на голове капюшон от меховой парки. По тому, как он удерживал всеобщее внимание, Айк решил, что это и есть знаменитый режиссер. Алиса шагнула вперед и хлопнула человека по спине:
– Мистер Саллас? Мсье Грир? Мой сын, Николас Левертов.
Мужчина обернулся, опустил капюшон, и тот улегся у него на плечах, как воротник слишком большого клоунского костюма. Только всклокоченный парик у этого клоуна не был ярко-рыжим – он был чисто-белым, он вился и бился вокруг лица, как ручная пурга.
– Не надо звать меня Николасом. – Его белая рука потянулась к руке Айка. – Зови меня Святой Ник.
Жжж-ззз! Айк отдернул руку и вскрикнул. Сиреневые губы растянулись в улыбку, белая ладонь раскрылась, показывая шутовскую пружинку. Все засмеялись: Грир, Алиса, мальки – все. Даже вороны поднялись в воздух, закружили и закаркали. Айк тоже смеялся. Но сквозь смех в его усталой голове уныло толкались вопросы: Почему здесь? Почему сейчас? Почему Куинак?
4. Барышни в беде, демоны прошлого, яхты будущего
Сначала надо понять, почему Аляска. Потому что Аляска – это конец, финал, Последний Рубеж Мечты Пионеров. Из Аляски уходить некуда. Когда-то таким рубежом была Бразилия, но она пала, отдалась за долги третьего мира второму и первому, которые и скормили ее «Макдональдсу». За десять мегамиллиардов.
Была надежда, что рубежом станет Австралия, но надежда обернулась очередной викторианской фанаберией, проеденной расизмом и термитами. Африка? У Африки никогда не было шанса – колесо стало кривым еще до того, как его изобрели всевозможные фортунщики. Китай? Легендарный спящий гигант пробудился в экономических цепях и смоге. Канада? Пока эти тормоза пялились на свой хоккей, запивая его пивом, из нее выкачали все ресурсы. Луна? Марс? Фрактальная ферма? Вне игры, к сожалению. Планета Земля – вот мяч, который нам брошен, играть надо с ним.
Значит, Аляска, финальный фронтир, раз уж мы ввязались в эту старую больную игру с мячом. Середина последнего иннинга…
Начать с того, что Аляска достаточно широка, а потому, при всех нефтяных разливах и мусорных свалках, заселена относительно слабо. Ее площадь – пятьсот восемьдесят шесть тысяч квадратных миль, или триста семьдесят пять миллионов акров. Даже сейчас, в двадцать первом веке, на большинство этих акров ни разу не ступала нога белого человека, равно как черного, красного или желтого, вообще не ступала нога млекопитающего, если на то пошло; хотите – проверяйте, дюйм за дюймом. Аляска пуста. Жизнь процветает исключительно вдоль береговой линии, которая, если считать в пропорции к линии моря, больше всех прочих береговых линий Соединенных Штатов, включая Восточное побережье, Гудзон, Мексиканский залив и берег от Сан-Диего, Калифорния, до Ванкувера, Британская Колумбия, вместе взятых! Эта протяженность до сих пор неустойчива исторически и геологически.
Алеутский желоб – один из наиболее сейсмически активных участков в мире. Это беспорядочная череда трещин и осколков, оставшихся после разлома Суперконтинента двадцать миллионов лет назад. И ей до сих пор нет покоя. Море давит своей тяжестью, отчего напряженные слои граувакки и осадочного сланца вздымаются и взламываются, подобно тому как открываются старые книги. Здесь самые глубокие стеллажи этой библиотеки (смотрите в приложении). На них первые выпуски «Тайм», «Лайф», «Тру сторис» и «Нэшнл джиогрэфик». В них истории. Одни – долгие и неторопливые, вроде миллионолетней саги об этом раздирающем душу разводе Суперконтинента; другие – напоминают короткие таинственные загадки, например: почему молекулы в определенном слое ракушечных окаменелостей (возраст – двенадцать с половиной тысяч лет), целую вечность укладываясь так, чтобы их отрицательные молекулярные хвостики указывали в одну сторону, на север, в очень близком следующем слое вдруг резко разворачиваются этими же отрицательными на юг? На стеллажах твердые факты – возможно, – но они скользкие. И чем выше поднимаешься, тем больше скользишь, особенно когда доходишь до историй
Попробуйте представить себе неуловимый Святой Грааль нового времени, дорогу в Ксанаду, радужный мост к сокровищнице Асгарда – знаменитый Северо-Западный проход! Этот мистический водный путь, существовавший в воображении восемнадцатого века, должен был вести от Атлантического до Тихого океана через весь неисследованный Американский континент. Со стороны Атлантики, на чем сходились все эксперты, проход должен был начинаться в болотистой филиграни истекающей возможностями западной оконечности огромного залива Гудзон. После чего ему полагалось утечь далеко на пустынный север, миновать дикарей, преодолеть неким образом помеху Скалистых гор, чтобы в конце концов объявиться – на этом тоже сходились все эксперты – где-то между Золотыми Воротами и Арктикой.
Ах, эта знаменитая, прекрасная и невозможная фантазия – Северо-Западный проход. Как же о нем мечтали – проплыть через весь континент от океана до океана без этой петли-душегубки вокруг забытого богом и дьяволом южноамериканского мыса Горн! О нем мечтали так истово и долго, что мечта превратилась в навязчивую идею. Больше века она дразнила торговцев и мореплавателей – ради всего святого, он
Широкое растекающееся устье Куинакской бухты не могло не вселить в мореплавателей надежду.
Витус Беринг первым нацелил подзорную трубу на этот залив, спрятанный, словно рот слона под загнутым хоботом Алеутов, – 20 июля 1741 года, – но он поплыл дальше после того, как пригребли обратно его люди с докладом, что на берегу нет следов горностая. Вечный исследователь Беринг был бы не прочь заглянуть внутрь небольшой бухты – просто ради интереса, – но он работал на русских, а русское величество ясно дало ему понять, что интересуется мехами, а не фантастическими проливами.
Через сорок лет капитан Кук бросил якорь у отвесной скалы, где сегодня находится Маяк-музей. Не сумев забраться на скалу, чтобы взглянуть с высоты, его команда спустила шлюпку на воду и погребла к берегу расспрашивать куинакских туземцев.
Берег вонял рыбой разной степени то ли сохранности, то ли разложения – трудно сказать, чего именно. На крутом песчаном шельфе лезли друг на друга валуны, кости, пустые раковины и голые дети. Мухи, комары и постепенно люди роем неслись встречать странную лодку с обросшими волосами людьми. Экспедиционный лингвист, секулярный священник по имени Перкинс, известный на борту как иезуит-трещалка, что-то затрещал. Трещал он долго, делая специальные жесты одной рукой, а другой ловя насекомых, пока не дошло до главного вопроса.
Нет, племена понятия не имеют, откуда течет река, но сомневаются, что из Другой Большой Воды За Тем Местом, Откуда Встает Солнце.
Матрос с подзорной трубой вскарабкался на деревенский тотемный столб. Оттуда он возвестил, что у дальнего конца этого небольшого залива ясно видит исток.
– Меньше пяти лье внутрь примерно… река течет в залив с ледника… весьма крутой ледник, отвесный утес слева и справа. Здесь не быть проходу, сэр, и ничего больше, важного моему глазу.
Кук погреб обратно на «Дискавери» и по привычке – он часто так поступал, когда не было важных дел, – взялся давать имена всему, что попадалось на глаза.
Обрыв в северном устье, который не смогли покорить его матросы, он окрестил скалой Безнадежности. Торчащая из облаков заснеженная вершина стала пиком Дувра.
Отвесный ледниковый водопад был окрещен рекой Принца Ричарда в честь второго сына Георга Третьего. Соответственно, сам залив стал заливом Принца Ричарда, а поселение – буде оно возникнет из ракушек и рыбьих костей – следует величать Фортом Принца Ричарда. К несчастью, в тот же год принц Ричард умер от лихорадки, простудившись во время церемонии на промозглых ступенях Букингемского дворца, так что городок, призванный стать Принцем Ричардом, сполз обратно к своему менее царственному, но более древнему имени Куинак.
За Куком последовала вторая волна испанцев, каждый из которых надеялся добавить свое имя в славный и длинный список кораблей бессмертной флотилии, но, увы, скрытая за Алеутами усеченная бухта не имела с Магеллановым проливом ничего общего. Никто и не думал именовать ее заново.
Так сохранилось оригинальное имя. Имя, но не племя. После особенно долгой череды жестоких зим и безрыбных лет – сдобренных опустошающей дозой русского триппера – те туземцы, кто не умер и не стал калекой, ушли к сородичам в другие племена и другие бухты.
Прошли годы, вернулись косяки лососей, а следом кое-кто из прежних обитателей. Они быстро обнаружили, что их земля уже не их. Они не жаловались. Они знали, что сами, покинув ее, в некотором смысле отказались от наследства. Предали первородство. Поселок носил их старое имя, но большинство поселенцев звало себя иначе: хайда, цимшианы, тлинкиты, юпики, алеуты. Так бы и продолжалось, не случись непредвиденного вывиха законотворчества: когда вышел срок моратория на продажу земель аборигенов, кто-то из рыцарей законности провозгласил, что к концу века так называемые коренные жители должны согласиться с общим для всех официальным коллективным именем. Сам президент разъяснил мудрость этого рыцаря на приватном ланче для вашингтонских бонз.
– Они слишком
Он тогда только что вернулся из Джуно, с двухдневного совета племенных вождей, и начал отращивать бороду.
– Что же тогда значит «инуит»? – поинтересовался один из джорджтаунских бонз.
– «Инуит», как и большинство названий племен, означает «люди». Имя племени тлинкитов переводится как «истинные люди», а потому тлинкиты возражают против того, чтобы их называли просто «люди». И никому из них не нравится зваться американскими индейцами. Или коренными американцами. Даже «ранние люди» не всех радует. Они справедливо указывают, что являются не ранними людьми, а их потомками, современными людьми. Формально они правы, но я попробовал произнести это вслух. Звучит немного дико. Проспорив целый день и целую ночь, они сошлись на «потомках ранних аборигенов». Понимаю, что акроним звучит несколько обрубленно и претенциозно, но теперь, по крайней мере, – если законопроект пройдет – всякий раз, когда вы встретите человека высокого или низкого, с коричневой, бежевой или серо-буро-малиновой кожей, с тибетскими глазами, самоанским подбородком и ртом как на затонувшем континенте Му, вы всегда сможете назвать его пра. Или ее. Может быть…
А почему Куинак? Потому что если Аляска – последний рубеж американской мечты, то город Куинак – последний вздох на этом рубеже. Благодаря уникальной географии Куинак почти не затронули разрушительные катаклизмы двадцать первого века. Температура осталась примерно такой же, как и раньше, – от тридцати семи до шестидесяти пяти градусов летом и от семи до тридцати зимой, пики варьируются от рекордных сорока пяти ниже нуля зимой восемьдесят девятого до вполне переносимых девяноста пяти в знаменитом Зажигательном Четвертом, когда градусник в Вашингтоне поднялся до ста девятнадцати[16] и погибли все вишневые деревья.
Море, омывающее этот город, не слишком бурное. Несмотря на все уловки открытой воды, над которой дует сильный ветер, коса и рифы рубят волны так мелко, что те приходят в бухту больше похожими на капустный салат, чем на буруны.
Береговая отмель достаточно устойчива и ровна, так что может регулярно принимать контейнеровозы и танкеры, но недостаточно глубока для расфуфыренных круизных судов вроде «Островной принцессы» – да и с какой стати круизной компании придет в голову добавлять эту унылую лужицу в список портов захода своей любовной лодки?[17]
За отмелью берег бухты изгибается, как ржавая подкова, – сзади пепельно-серая ледниковая река, по бокам гнилые пирсы на гнилых сваях, похожих на подковочные гвозди.
Сам город стоит точно в устье на южном берегу. Точнее, сидит на корточках: самое высокое здание – отель-казино, построенный «Морским вороном», местным Советом Пра. Трубы контейнеровоза, пришедшего из Анкориджа или Сиэтла, и то окажутся выше. В отсутствие уходящих внутрь континента хайвеев, большую часть городских товаров возят взад-вперед такие плавучие товарные вагоны – вместе с продуктами приходят телевизоры, машины, снегоходы и широкие мобильные дома, а уходит консервированная, замороженная или просто разделанная рыба.
Единственная асфальтовая дорога представляет собой четырехполосное трехмильное шоссе из мини-аэропорта. Достигнув окраины города, где кончается федеральное финансирование и начинается местное, четыре асфальтовые линии расходятся пятью грунтовыми пальцами. Самый западный большой палец внезапно утыкается в захламленную лодочную мастерскую, словно просит увезти его отсюда на любой из посудин, которые здесь ремонтируют и заправляют топливом.
Указательный нацелен точно в промышленное сердце города – туда, где расположились доки, консервные заводы и вместительные баржи, а также мелкоразмерные заводы-холодильники, а также площадки со сложной геометрией, на которых автопогрузчики нагружают и разгружают лишенные кабин полутрейлеры, прибывшие на баржах и на них же отбывающие, а также вонючие кипы сетей и люминесцентные ряды поплавков… башни крабовых ловушек… ящики… и невероятных размеров коллекция негодного оборудования, в просторечии именуемая хренью.
Кривые фаланги среднего пальца проходят через торговый район, центр, мимо аптеки и магазина Херки, мимо дилерской площадки «Хонды», где, словно нераспакованные девственники, ждут своего часа башни снегоходов; пересекают бульвар Кука, где на всех четырех углах перекрестка отсыпаются пра и пьяницы, в любой день, в любой час… мимо «Кегельбана Лупа», где, точно бильярдная акула, затаился Омар со своим рубиново-красным мячом… мимо отеля «Морской ворон» и пристроенного к нему бинго-казино… мимо «Крабб-Потте» и «Песчаного бара», отеля «Медвежий флаг» и консервного завода «Консервный ряд» («Медвежий флаг» и «Консервный ряд» получили свои названия в насмешку и поклон Джону Стейнбеку[18]. Редкому постояльцу достанет начитанности оценить этот жест. В том-то и весь смысл)… перекрещиваются затем с безымянным пальцем у блекло сверкающего бриллианта русской православной церкви, где до сих пор молятся приверженцы истинной веры, а кусты сирени отца Прибилова все так же цветут без присмотра… заканчивается этот палец у средней школы Куинака. Всю внешнюю стену школьного спортзала занимает красно-сине-зеленый буревестник хайда – дизайн древний, еще доисторический; при этом во всех прочих полупустых школьных залах и коридорах обычная штамповка, современная смесь, открытая взгляду в любой школьный день с восьми до половины пятого.
Последний палец, мизинец этой обвислой руки, вообще трудно назвать дорогой – это, скорее, пыльная колея летом и санный путь зимой. Она изящно поворачивает на восток, огибает стилумную вышку и цистерну с городской питьевой водой, проходит мимо бойни и рабочего барака Лупов на краю городской свалки мирового класса. Одолев мусорные каньоны и резко сузившись, дорога ныряет в заросли папоротника и гаультерии, чтобы наконец остановиться перед одиноким трейлером.
Колеса спущены, окна заклеены вискином, наружные стены и крыша покрашены вишневой краской. Он похож на сюрприз, столь неуместный выпад цвета. Будто накрашенный ноготь на грязном пальце. Однако есть в этом трейлере какая-то доблесть – благородство, – словно именно эта куча мусора умудрилась уползти от свалки дальше всех других и не развалиться.
Доблесть, благородство и совсем мало жизни.
Тем не менее Айзек Саллас жил здесь последние четыре из своих сорока с лишним лет, обычно один, удовлетворительно, если не сказать счастливо, и жил бы более-менее так же еще сорок, если бы мог выбирать… если бы помешанные кошки, барышни в беде, демоны прошлого, яхты будущего и Алиса Кармоди оставили его в покое. Особенно Алиса Кармоди.
5. Полоса грязи, застрявшая в горле
Алиса Кармоди была пра. Ее называли Атвязный Алеут Алиса, но она не была алеутом. Она была из последних настоящих куинаков. Прослужив пятьдесят лет племенным шаманом, ее дед породил на свет ее мать, которая тоже была не чужда шаманской практике, пока неуклюжий, но обворожительный русский эмигрант не уговорил бедную языческую девушку оставить нечестивый путь и связать жизнь с истовым христианином. Каждое воскресенье с утра и до вечера он истово поклонялся Деве Марии, во все же остальные дни – водке с мартини. Он носил имя Алексис Левертов и тащил за собой полное неудач прошлое, сделавшее его угрюмым и жадным до пития. Прошлое было причиной его пьянства или наоборот? Наверное, мать Алисы не раз задумывалась над этой загадкой – она была женщиной умной, хотя, пожалуй, не слишком мудрой. Она лишь четко видела, что загадка была симпатичной и доступной, а карьера шамана в остатках племени из пары дюжин человек – пустой и медленной. Так последний куинакский шаман отказался от языческого наследия, отбросил трансы, танцы и сны, а мешок с кореньями и поганками променял на четки и коктейльный шейкер.
Младенца Алису окрестили в вышеупомянутой русской православной церкви, этой обветшалой драгоценности на безымянном пальце потрепанного города. Когда Алисе исполнилось тринадцать, ее мать умерла (отравившись грибами – заключили в больнице, неужто старуха тайком отступала от истинной веры?), и черноглазая девочка-подросток заняла ее место рядом с отцом на рыбацкой лодке и в церкви. Она даже научилась мешать водку с вермутом, как это любят делать суровые русские люди.
В первом классе высшей ступени Куинакской средней школы ее выбрали президентом, а через год на осеннем параде второго класса она стала принцессой бала. Она была красавицей: черные глаза с легкой искринкой балтийской синевы, высокая грудь, пухлые губы, широкие плечи и бедра. В отличие от многих своих расцветающих соплеменниц, Алиса Кармоди обладала еще и осиной талией. «Это ненадолго», – бормотали поклонницы, когда в сногсшибательном платье фасона «песочные часы» она выходила перед осенним парадом из «камаро» с откидывающимся верхом. «Мы постараемся», – думали поклонники, глядя тяжело и дыша часто.
Так и вышло. Перед рождественскими каникулами талия резко раздалась вширь. К весенним экзаменам твердая выпуклость под форменным платьем уже могла служить Алисе миниатюрным письменным столом, на который удобно было класть планшет для бумаг, когда, раскаляясь от ярости, словно печь, она заполняла графы экзаменационных тестов.
Ни взглядом, ни жестом не давала она понять, кто из часто-дыхателей был в ответе за выпечку, зревшую в ее печи, а пылающий взгляд отвращал от расспросов кого угодно. Не знал даже отец Прибилов, хотя ему о своей пастве было известно почти все, что только можно знать. За лето Алиса не произнесла на исповедях ни слова о своем состоянии, и тем не менее старый батюшка стал первым, кому она показала ребенка. Как только смогла встать, Алиса одернула платье и понесла новорожденного мимо валявшегося в отключке папаши к своему пикапу. Проехалась по церковному газону и остановилась у задних дверей дома священника. Старый батюшка вышел на крыльцо, дожевывая бутерброд с плавленым сыром и лососем, щурясь от яркого солнца и принюхиваясь. Его глаза не различали цветов и затягивались катарактой, но нюх оставался острым. Священник улыбнулся, когда понял по запаху, что перед ним Алиса, бедная маленькая Алиса, или
– Помогите, отец. На такое я не рассчитывала.
Священник перестал жевать и наклонился поближе. При всем своем дальтонизме он смог различить, что младенец белый – белый, как сыр на его бутерброде, – а глаза напоминают цветом кусочки лосося.
Мать с ребенком поселились в расчищенной кладовке. Осенью по настоянию батюшки Алиса вернулась в Куинакскую среднюю школу с прежней тонкой талией и куда более свирепым взглядом. Обидно было бы такой способной ученице бросать образование, когда вокруг столько нянек для чудно́го ребенка. Иногда Алиса брала его с собой и катила коляску по запруженным школьным коридорам с лицом дерзким и вызывающим. Иногда она оставалась у себя в кладовке и, укачивая крикливого младенца, перебирала коллекцию иллюстрированных религиозных книг отца Прибилова. Она пробовала копировать иллюстрации цветными карандашами из церковной детской комнаты. Выходило тревожное разностилье. «Поклонение волхвов» ван Эйка напоминало расписную шкатулку квакиутлей. «Распятие Христа» Голбейна походило на тотемный столб из Белла-Кулы. Но у нее было время разобраться с этой проблемой: довольно часто социальные работники церкви увозили ребенка на неделю и больше то в глазной центр Анкориджа, то в аллергологическую клинику Виктории. Для особого лечения. Юный Николас Левертов был, что называется, весьма особым ребенком. Алиса не ошиблась: она нуждалась в помощи. Она на такое не рассчитывала.
В течение трех следующих семестров она закончила третью и четвертую ступени, и во время выпускной церемонии на мелком футбольном поле ее отличные оценки и талант удостоились особого упоминания. Карандаши из детской комнаты сменились латексными красками для стенной росписи. Это она написала буревестника на обшивке школьного спортзала. Картина принесла ей синюю ленту в общенациональном конкурсе стенных росписей и побудила Комитет Аляски по искусству и гуманитарным наукам вручить ей стипендию в любой колледж на выбор. Подразумевалось, что это будет университет Анкориджа. Церковь имела право на общежитие и ясли при кампусе для таких, как Алиса, горемычных пра-мамочек. Комитет сказал ей, что университет Анкориджа – это лучший вариант. Алиса сказала им, чтобы шли в зад. Она сыта по горло грязной убогой дырой под названием Куинак, прогнутыми пра, грубым пьяным папашей, весьма особым ребенком, сочувствием города и всего штата Аляска, – спасибо, не надо. Она уезжает в Сан-Франциско в Институт искусств. Она станет калифорнийской девушкой, гордо заявила она школьной подружке Мирне Хогстраттен. Ребенок? Ребенка церковь может оставить себе.
Она рисовала и зажигала в сан-францисском вихре. Когда кончилась стипендия, нашла работу в большой галерее на Кастро. Ее боссом был прежний инструктор по рисунку с натуры – угрюмый старик с усами, как руль велосипеда. Вскоре она перебралась к нему в комнату над галереей, намереваясь выучиться как любви к искусству, так и искусству любви. Но когда босс решил уложить к ним в постель третьего – юного гладкокожего художника из Вайоминга, писавшего брутальные сцены клеймения скота, объездки лошадей и носившего шпоры с ковбойскими сапогами и без них, – Алиса забрала одежду, свои картины, все деньги из галерейного сейфа и вызвала такси до аэропорта. Картины она отправила самолетом в куинакскую церковь, сама же полетела в противоположную сторону – в Сан-Диего. Она никого не знала в Сан-Диего, но будь она проклята, если вернется на север. Если придется срываться с места опять, это будет Гвадалахара.
Она устроилась преподавать этническую историю северо-западного побережья подросткам – большинство говорило только по-южноамерикански. Она поселилась в мотеле – долгие сроки, низкие цены. Она удалялась от искусства и тонкой талии, приближаясь к пьянкам и ругани. Она полагала, что покончила с искусством. Она была уверена, что покончила с мужчинами. Пусть все эти ублюдки – козлы со шпорами, мудаки с усами и грубые злобные русские с мартини – разбираются друг с другом сами, они заслужили.
Она крутилась между работой и комнатой. Она не полетела домой, даже получив телеграмму от священника о том, что ее отец окончательно свалился за борт. И только снятый мораторий на закон о землепользовании заставил ее вернуться в родные края. Сколь бы грязной и мелкой ни была дыра, она превращалась теперь в недвижимость, готовую к сделкам.
В Куинаке Алиса намеревалась продать свой участок как можно быстрее и свалить к черту, однако в стряпчем, которого наняло племя, неожиданно обнаружилось нечто, застрявшее у нее в горле. Возможно, то, что он был исправленной версией пра – юпик-яппи с портфелем из кожи пятнистого тюленя, – а может, он напомнил ей того гладкосрубленного вайомингского художника. Как бы то ни было, она отказалась продавать свою долю и включать ее в консорциум. Она оставила себе полосу бесполезной грязи за аэропортом и передала на условное депонирование акры своего отца. (Семь лет должно было пройти до того, как земля по закону станет ее, – на случай, если эта старая пропитая русская мочалка вдруг всплывет из соленых глубин.) На вырученные деньги она купила угловой квартал двести пятьдесят на двести пятьдесят с запущенным мотелем и неработающей коптильней. Это она назвала предприятия «Медвежьим флагом» и «Консервным рядом». Курс литературы в колледже подталкивает людей к таким вывертам.
Когда сделки были заключены, а контракты подписаны, большинство пра-участников быстро уехали, оставив «Морского ворона» на попечение юпик-стряпчего и корпоративных менеджеров. Участники консорциума вернулись к тому, чем занимались раньше, а именно к одинокому пьянству, мыльным операм пенсионных домов «Морского ворона», расположенных в пригородах Анкориджа и Ситки, и мирному умиранию. Алиса связалась с сыном, учившимся тогда в церковном интернате Фэрбенкса, сообщила ему о своих вложениях в недвижимость, однако в юном Николасе обнаружилось не больше привязанности к Куинаку, чем прежде в ней самой. Он сказал, что у него в Фэрбенксе друзья, опекунская пара, к которой он вполне привык, может, он приедет к Алисе на каникулы. Ладно, я пошел. Пока.
Вскоре выяснилось, что откровенная Алисина неприязнь к игровым корпорациям, которыми владели местные пра, отнюдь не способствует таким полезным вещам, как дружба с соседями. Они всё спрашивали, какие у нее планы. Если она не собирается вступать в игру, почему бы ей не сдать всё и не свалить в… откуда там ее принесло? Это бесило ее не меньше, чем юпик-стряпчий. В конце концов она объявила, что уважает собственные корни и что ее планы – остаться на прекрасной родине. Из чистого упрямства, заключили соседи, шушукаясь за ее спиной. Она ясно дала им понять, насколько глубоко ей насрать на их мнение. Она остается.
Так Алиса осталась в Куинаке, просто из вредности. Она будет управлять этим чертовым собственным бизнесом, и ей не нужны наследства, наследники и льготы. И тем более ей не нужно устанавливать впереди супертарелку, чтобы позади нее тихо и пристойно нажираться. Если ей захочется выпить, она сделает это на виду у людей, у Господа Бога, и пошли все к черту!
Именно в тот период своей жизни она получила имя Атвязный Алеут Алиса. Для старых знакомых вроде отца Прибилова в ней словно жили два разных человека. Первый – ученица с палитрой красок, мягким голосом и страстным взглядом; всего лишь переставив цветок или свечу, она преображала все церковное убранство. Но стоило мягкоголосой Алисе Левертовой напиться – что случалось с ней очень часто и очень быстро, – она превращалась в бешеную краснорожую ведьму с языком, подобным гарпуну. Этот язык не заплетался от выпивки – он становился острее. Он колол и пронзал, и от него не было спасения тем, кто случайно становился его мишенью, пока полная отключка не обрубала у этого гарпуна трос. Придя в себя, Алиса обычно тихо каялась.
Шло время, однако натиск отвязного Алисиного альтер эго становился лишь сильнее. С годами бешеному гарпуну, чтобы взяться за дело, требовалось все меньше выпивки и хватало лишь намека на обиду. Корни Алисиной отвязности искали новую почву, расползаясь щупальцами под грунтом во все стороны. Ее бесило правительство и те, кем оно правило. Она злилась на белых людей – мало эти круглоглазые ублюдки с рыбьими животами попортили крови ее народу? – и не меньше на сородичей за то, что продались так дешево. Она проклинала человеческий род, просравший все, что только можно, и презирала наивных идеалистов, у которых хватало в голове опилок надеяться, что все когда-нибудь пойдет на лад. Пара стаканов «семь на семь», и Алиса Левертова готова была возненавидеть кого угодно.
После первого стакана это мог быть бармен, официантка, любой другой сукин сын, продавший ей эту безвкусную мочу рекона, которую теперь называют бурбоном. После второго она обрушивалась на всех идиотов в заведении, которые сдуру соглашались это пить. После третьего Алиса с легкостью распространяла свое неистовое омерзение на этот дерьмовый городишко и все, что его окружало: грязное море, колючее небо, злой ветер… саму эту долгую, темную, жуткую ночь. На следующий день, понурив голову, она смотрела хмуро и застенчиво, говорила тихо и почти вежливо.
Но любой бар, куда заходила Алиса, сколь бы вежливой она ни была, в лучшем случае становился полем грядущего боя, спящей западней, которой очень скоро суждено было превратиться в Бар, где Пьет Другая Алиса – Алиса Атвязный Алеут. Из такого бара посетители исчезали в считаные минуты. И он стоял пустым, пока менеджер либо не закрывал бар, либо не выкидывал из него Алису.
Закрыть бар было легче. Всегда можно подождать пятнадцать-двадцать минут, пока она дотащится до следующего безобразия, и открыть заведение заново. Выкидывая из бара Алису, человек рисковал попасть в фокус ее отвязной злобы. Она могла вернуться, запульнуть снежком в окно, насрать на сиденье машины. Когда ее вытурили в полночь на десятиградусный мороз из «Песчаного бара», она соорудила у задней стены шаткие леса из мусорных баков и забралась по ним на крышу. Там она, выбив каким-то способом оцинкованную трубу, нассала прямо в круглую масляную печь. Через несколько секунд улицу заполнили клиенты бара со слезящимися, как после газовой атаки, глазами.
Можно было позвонить в полицию, где лейтенант Бергстром, поразмыслив и пораскачивавшись, все же приказал бы своим ленивым белым полицейским задержать ее и посадить на недельку под замок, но тогда придется разбираться с другими пра. Осуждая Алису в разговорах и сплетнях, многие сородичи втайне восхищались силой ее духа. Как-то в декабре, после того как ее выволокли из «Крабб-Потте» и отправили на неделю в кутузку, кто-то из тайных поклонников тихо вытащил гвозди, державшие алюминиевые панели, которыми были обшиты стены ресторана. Никто внутри ничего не заметил. «Лобо-Леди» выдавали громкий сальса-свинг, а гитаристом в тот вечер был дурковатый канадец Матаморис, мерзко бренчавший слайдом на своей электре – звук по-любому походил на выдергивание гвоздей. В полночь начался прилив, с моря подул легкий завихряющийся ветер. Вскоре он, однако, разогнался и ободрал солидный ресторан «Крабб-Потте», как шоколадную конфету, зашвырнув обертку к водонапорной башне. Изоляция из фольги и стекловолокно украсили город к предстоявшему Рождеству не хуже мишуры и блесток.
Когда обшивку заменили, а «Потте» отремонтировали, Мирна Крабб пригласила на открытие многих именитых горожан – пришло приглашение и ее старой школьной подруге Алисе. Та купила серебристо-серый костюм-двойку, который, как она надеялась, подчеркнет серьезность ее натуры и одновременно замаскирует лишние дюймы на поясе. Этот новомодный рекон, может, и легче для печени, но добавки, в него намешанные, всяко тяжелее для талии.
Она села на табурет у дальнего конца новенькой стойки и заказала легкое пиво – безмятежная, точно глаз бури. Весь вечер она вела себя солидно и достойно, решив разочаровать ожидавшую скандала публику. Почти весь вечер. Она всего лишь улыбнулась в ответ на шутливый вопрос Дэна Крабба, в чем разница между лесбиянкой и белухой: «двести фунтов и костюм-двойка, хе-хе!» Но когда Мирна Крабб, слегка напившись, взялась проповедовать, что, хотя грехи отцов и не передаются сыновьям, бедным деткам слишком часто приходится расплачиваться за рваные материнские
– Рваные джинсы, говоришь? – Рот у Алисы был в пене. Она перескочила через стойку так быстро, что пивные пузыри еще цеплялись за верхнюю губу. – На колени! Быстро на колени!
Краббы опустились на колени – словно осужденные царствующие особы в дребезжащих коронах. Алиса предоставила им подребезжать пару секунд, потом обернулась и спокойно отрезала кнопочные краны у всех трех аппаратов для подачи жидкости. Шланги забились в неистовстве давления, извергая алкоголь, воду, содовую и газировку, как обезглавленные змеи.
Поделиться книгой: