История Империи монголов: До и после Чингисхана

Империя Тимура

Тохтамыш был лишь частным случаем политики Великого Эмира, собиравшегося собрать Великую Монголию из самостоятельных уже кусков, когда ни один из кусков не желал и не мог прочно прилепиться к другому. Работа, которую провел Тимур, была, конечно, колоссальная. Великой Монголии по факту уже не существовало. Случилось то, чего так боялся Чингисхан. Его «дети Неба» развратились и забыли простые степные законы: они стали селиться в городах, что противно сердцу кочевника, они соблазнились богатством и роскошью, когда хорошему монголу достаточно коня и оружия, чтобы быть настоящим человеком, имеющим право завоевать весь мир.

Тимур, который собирался стать властелином этого мира, как положено — от моря до моря, то есть от океана до океана (Тихого на востоке и Атлантического на западе), тоже стал жить в Самарканде, строить дворцы и мечети, собирать умельцев из покоренных народов и разного рода книжников, он любил хорошо и вкусно поесть, и его дворец был наполнен золотом и серебром, коврами и драгоценными камнями, то есть всем тем, что совсем не нужно монголу с его простыми степными привычками. Поэтому империя Тимура, конечно же, пусть он и утверждал обратное, строилась иначе, чем империя Чингиса. Приемы, методы были все те же, точно по заветам. Но стиль был иной — восточный, как среднеазиатский базар. Тимур мечтал сделать маленький Мавераннахр оазисом богатства и процветания посреди остальной пустыни, в которую должны были обратиться завоеванные страны. В этом плане он был безжалостен и прост так же, как и ставший священным духом, посредником между монголами и Небом — сын Неба Чингисхан, получивший посмертное имя Эдзен-Богдо, то есть священный Богдо, практически — сын Бога.

На западе Азии у Тимура было два врага, сразиться с которыми он мечтал, — турецкий Баязед Молниеносный, непобедимый противник западных христиан, и египетский султан, предков которого не смогли завоевать дети Великого Хана. Между владениями этих двоих лежали земли прежде монгольские, а теперь отложившиеся, и все огромное азиатское пространство следовало вернуть под власть монголов.

На востоке Азии лежали Индия и Китай — страны, прежде ходившие под монголами, а теперь тоже самостоятельные. И это тоже было нехорошо. Вот почему Тимур предпринял несколько походов, как на восток, так и на запад.

Первые из этих походов были более похожи на кратковременные набеги или карательные экспедиции, их Великий Эмир вел еще в восьмидесятые годы, когда с Тохтамышем были хорошие отношения. Но в 1395 году он задумал и начал длительный и большой поход на запад — в страны Малой и Передней Азии. Это был уже не набег. Это было планомерное завоевание с закреплением на взятых боем территориях.

Тимур отлично понимал, что мало захватить, нужно еще и удержать, и в завоевательных войнах это как раз и есть самое сложное. Можно идти вперед и убивать, идти и убивать, но стоит войску покинуть захваченные земли, начнутся смуты и восстания, земли нужно держать под контролем. Тимуров поход на запад был построен так, чтобы максимально закрепиться на новых землях и не дать им отложиться при первой возможности. Он шел на запад с огромным войском, которое, как и при Великом Хане, было отлично подготовлено к трудностям и дисциплинировано. Рассыпаясь отдельными отрядами, во главе коих он поставил своих сыновей и военачальников, которым он доверял, войско стало планомерно уничтожать город за городом.

Сначала оно вошло в Малую Азию. Тимур взял Шираз, подчинив сидевшего там шаха Мансура. Но тут из Дешт-и-Кыпчака пришли нехорошие известия о происках Тохтамыша. Тимур оставил в Исфахане трехтысячный отряд и пошел наводить порядок на севере. Пока он отсутствовал, испортилось положение на юге: в Исфахане убили его даругу. Тимур приказал уничтожить весь город. И его уничтожили. Весь. А из голов сложили замечательные башни.

Но тут взбунтовался и Шираз. Тимур решил вести на Шираз и Ирак восьмидесятитысячное войско, которое он разделил для пущей мобильности на три части и пустил всадников впереди себя. Едва увидев воинов Тимура, иракцы рассеялись и засели по городам. А Тимур вошел в Шираз и предал ослушников наказанию. О характере наказания сомневаться не стоит — у Тимура оно было традиционным, умерщвление. Затем, «наказав» Шираз, Тимур двинулся на Багдад.

Перепуганный султан Джалаир бежал из города, представив горожанам защищаться, как хотят. Багдадцы предпочли сдаться. По словам Фомы Мецопского, «он разрушил Багдад, всю страну Ассирийскую, всю Месопотамию, Тиарбакин и пошел в город Амид. Взяв город, он истребил знатных горожан огнем и мечом, подвергая их неимоверным и неописуемым пыткам. Всех молодых — как мужчин, так и женщин увел в плен в свою страну. Затем он пришел в Мерлин, разрушил город и увел в плен пятнадцать окрестных сел, 3000 домов подлинных христиан, а 7500 — остальных. Всех их увели в плен, а четыре села аревордиков, из язычников, Шел, Шмрах, Сафари, Мараш, были совершенно разрушены». Везде после себя Тимур оставлял башни из голов, пепелища и разрушенные города.

Однако на этот раз его поход на запад был недолгим. Внимание его привлекли события на востоке — в Индии. И Тимур повел своих воинов в Индийский поход. Он прошел всю Индию до Дели, подчиняя местных правителей и вырезая население. Причем, знакомство с местными обычаями и верованиями вызвало в его мусульманской душе море негодования: местные жители были обречены. Взяв в Дели огромную добычу в золоте, предметах роскоши, драгоценностях, ремесленных изделиях, а также — пленниках, Тимур вышел из города и повел войско назад. Самый последний солдат, по словам хронистов, уводил из Дели по 150 пленников, их всех надлежало доставить с прочим имуществом в Самарканд, но эта колонна мужчин, женщин и детей, идущая на Самарканд, так задерживала войско, что Тимур приказал ценности увезти, а пленных перебить. Некоторые современники называют миллион убитых. Тимур сказал — убить всех, всех и убили.

Индийские правители стали сдаваться один за другим: страх витал над Индией. Кое-кто решался дать Тимуру бой, но победитель был один — только сам Тимур. Индийцам не помогали даже их слоны. Тимур справился и со слоновьим войском. Крепости и города было велено разрушать до основания. Вчера еще цветущая земля лежала в руинах.

Быстро справившись с индийскими правителями, Тимур вернулся в Малую и Переднюю Азию. Там было много работы. Тимур расправлялся с городами, которые проявили нелояльность. Тут дело в том, что малоазийские города ходили под рукой Баязеда. Стоило уйти Тимуру, свое право на них заявил Баязед. Вернулся Тимур, и города в ужасе дрожали. Дрожали они не напрасно: тех, кого в первом походе он пощадил, теперь следовало уничтожить.

Из разрушенной Себастии Тимур пошел на землю Сирии: пали Халеб, Алеппо. Сирия считалась землей египетского султана, султан не знал, что и делать. Он потребовал от своих городов, чтобы они не сдавались. Дамаск решил защищаться. Войска султана и эмира сошлись вблизи города, и завязался бой: мамлюки были разбиты, султан бежал. Но, что делать с Дамаском, Тимур не знал: туда бежал его сын Шахруха Султан-Хусейн, решив присоединиться к защитникам города. Поэтому Тимур сначала пообещал горожанам сохранить им жизнь и богатства, если они выдадут блудного внука. Оставленное султаном войско в полном составе ушло из Дамаска. Тогда Тимур велел начать штурм. Блудный внук был захвачен и подвергнут «правке», а сам Тимур, перезимовав в Дамаске, напоследок преподнес жителям подарок: на улицах началась резня, перепуганные горожане решили отсидеться в мечети, тогда по приказу эмира мечеть заперли и подожгли. В огне погибло 30 000 человек… После этого город разрушили, а из отрезанных человеческих голов сложили три хороших высоких башни.

Тимур перешел в «турецкую» часть территории. Для защиты подвластных ему городов Баязед отправил во главе войска своего сына; сын погиб. Тогда султану ничего не оставалось, как двинуться навстречу Тимуру лично. Тимур отправил Баязеду своего посла с предложением немедленной сдачи и признания вассальной зависимости. Непобедимый султан отказался. Тогда Тимур повернул в сторону «баязедовских» городов. По дороге он напал на Багдад. Город был взят и на этот раз не избежал участи всех прочих: погибло по одним сведениям 90 000 человек, по другим и вовсе 700 000. В живых не осталось никого. Только башни из отрезанных голов и разрушенные стены.

От Багдада Тимур пошел на Азербайджан, а оттуда, узнав о высадке войска Баязеда — на Анкару. При Анкаре и состоялась ожесточенная битва между двумя великими полководцами. В этой битве Тимур применил хорошее индийское боевое средство — слонов. Баязед бежал с поля боя, но был схвачен. Своего пленника Тимур собирался привезти в Самарканд как военный трофей. Но Баязед не вынес позора: по пути он умер. Богатства, захваченные у Баязеда, перевозила тысяча верблюдов…

Второй сын султана успел ускользнуть на итальянском корабле в Европу и оттуда запросил мира. Тимур легко на это согласился, взамен Сулейман отдал Тимуру Византий и Трапезунд. Но, радуясь победе, Тимур не забыл о тех, кто ее омрачил, о крепости родосских рыцарей Смирне, откуда бежал баязедов сын.

Тимур подошел к Смирне. Крепость славилась тем, что даже сам Баязед напрасно пытался ее взять в течение двенадцати лет, у него это никак не получалось. Рыцари хорошо обустроились и не боялись осады, к тому же они могли рассчитывать на подвоз продовольствия и военной силы морем. Они надеялись, что море поможет им отбиться от Тимура. Однако рыцарям ничто не помогло.

Тимур, в отличие от Баязеда, принял простое, хотя неожиданное решение: если причина обороноспособности Смирны в море, то море нужно убрать. Он его и убрал: войско, неожиданно для осажденных, стало строить дамбу. Рыцари сначала смеялись со стен, наблюдая за перетаскиванием досок и шкур, но воины Тимура свое дело знали: дамба была построена в кратчайшие сроки, а еще через две недели крепость была взята. Пришедшие на помощь рыцарям генуэзские корабли встретил пушечный обстрел, но вместо ядер тимурова артиллерия палила свежеотрубленными рыцарскими головами. На этой веселой ноте великий поход на запад был завершен.

Тимур вернулся в Самарканд и стал готовиться к китайскому походу. Это была заветная мечта: возвратить Китай — пусть не Великой Монголии, а своей азиатской империи. Почтить таким образом память Великого Хана.

Император Тимур

Еще в 1395 году ко двору Тимура было отправлено китайское посольство. Эти несчастные послы просидели в Самарканде до смерти хана. Их видел при дворе эмира в 1404 году испанец Клавихо, тоже посол — но от далекой западной Кастилии, решившей выразить благодарность Тимуру за разгром Баязеда. Два года послов просто не допускали к эмиру, затем семь лет его не было в Самарканде, и вот в 1404 году, наконец, они имели счастье лицезреть завоевателя. Но он готовился как раз отправиться в их Китай, и послы снова сидели. Представлявшие новую династию Мин, они не знали, что Тимур имеет планы вернуть старую монгольскую династию, а если точнее — покорных его, Тимура, воле юаньских ханов из дома Толуя. Тогда мир примет правильный порядок — пусть не от Атлантики до Тихого океана, но от Евфрата до Тихого океана, а там, глядишь, дети дополнят карту Новой Монголии Египтом, вернут в лоно истины Золотую Орду, и карта снова будет собрана в том единственно верном виде, который и может только существовать. Но китайский поход оказался эмиру уже не под силу. Отправившись в путь среди зимы, Тимур вдруг почувствовал себя плохо и… умер в Отраре!

Была ранняя весна нового, 1405 года. Тайно отправленное в китайский поход войско было возвращено назад, в Самарканд. А послы, не видевшие родины почти десять лет, поехали домой, так ничего и не добившись и — вряд ли — что-то поняв.

«Походы Тимура сопровождались не менее жестокими избиениями, чем походы Чингиз-хана, — писал некогда Бартольд, — к грубой жесткости присоединялось утонченное, болезненное зверство; но Тимур старался придать своей созидательной деятельности столь же грандиозные масштабы, как разрушительной. Избивалось десятками тысяч население больших городов, строились высокие башни из черепов убитых, тысячи людей подвергались мучительной казни; и в то же время устраивались грандиозные оросительные системы, воздвигались великолепные здания, особенно в столице Тимура, Самарканде, куда завоеватель, иногда насильно, приводил мастеров и ученых из опустошенных им земель.

Селения, построенные вокруг Самарканда, получили названия по самым большим городам мусульманского мира — Дамаску, Мисру (Каиру), Ширазу и Султании, чем Тимур хотел наглядно выразить превосходство своей столицы над прочими городами. Здания строились в персидском стиле, но своими размерами значительно превосходили свои образцы. На последнем настаивал сам Тимур, лично дававший указания архитекторам и удивлявший их своими художественными замыслами, с которыми, по-видимому, не всегда могла справиться техника.

Здания тимуровской эпохи, теперь большей частью находящиеся в состоянии полного разрушения, потребовали ремонта уже в XVI веке. Самое великолепное из них, самаркандская соборная мечеть (так называемая мечеть Биби-ханым), считалось опасным уже при жизни Тимура: во время пятничного богослужения молившиеся со страхом прислушивались к звукам от падения кусков камня, вероятно, с купола здания».

Империя Тимура — увы! — как и его здания, оказалась недолговечной…

Едигей

Так вот за пару лет сошли в могилу Баязед Молниеносный, от имени которого в Европе дрожали от ужаса, Тимур Великий, пытавшийся сложить монгольскую империю заново, и Тохтамыш, который тоже мечтал о восстановлении величия своей части некогда Великой Монголии — Золотой Орды.

1402, 1405, 1406 годы. В живых пока что оставался только один из «стариков» — Идигу, фактический властитель Золотой Орды. Он тоже желал вернуть это величие, но четко знал: возвращать его нужно своими силами, не опираясь на помощь сильного соседа.

Арабшах так рисует портрет этого властителя: «Был он очень смугл (лицом), среднего роста, плотного телосложения, отважен, страшен на вид, высокого ума, щедр, с приятной улыбкой, меткой проницательностью и сообразительностью, любитель ученых и достойных людей, сближался с благочесгивцами и факирами, беседовал (шугал) с ними в самых ласковых выражениях и шутливых намеках, постился и по ночам вставал (на молитву), держался за полы шариата, сделав коран и сунну да изречение мудрецов посредником между собою и Аллахом всевышним».

Тохтамыш рисует его портрет презрительным наименованием: «…этот человек Идигу». Между «держащимся за полы шариата» вельможей и «человеком Идигу», не имеющим никакого титула, разница колоссальная.

Едигей

С Тимуром его связывала долгая дружба, но он очень хорошо понял цену такой дружбы, и, когда Тимур отправил его уничтожить Тохтамыша, Идигу быстро сообразил, чего хочет Тимур — получить Золотую Орду, прикрепить ее намертво к Великой Империи. Идигу видел, что империи больше нет.

Значит, к империи Тимура? Но туда Идигу совсем не хотел. Он был, скажем, гражданином другого государства. И не удивительно, что, отлично гоняя Тохтамыша, Идигу использовал Тимуров рецепт: посадил «своего» хана и управлял за него, а Тимуру отписался в ответ на негодующую эпистолу, что «он прожил с ним двадцать лет и был тем, кому он более всех доверял, и что знает его слишком хорошо и все его хитрости и что такими уловками его не провести, что он понимает, что все эти доводы только для того, чтобы обмануть, и если они действительно станут друзьями, так только на поле [брани] с оружием в руках».

Отношение Идигу к Тимуру понятно: он просчитал ходы Великого Эмира и сообразил, что Золотой Орде ничего хорошего не светит. А точнее — при Тимуре Идигу не может рассчитывать на то же положение в Орде, которое занимал сам Тимур в своем государстве. Прежде он точно так же испугался, увидев, что Тохтамыш год от года становится все опаснее и самостоятельнее. Очевидно, что после воцарения Тохтамыша Идигу быстро осознал, что этот хан не позволит ему занять мамаево место — то есть сделать хана ширмой; да уж, Тохтамыш бы этого ни за что не позволил!

Об этом именно и говорит генерал Иванин, взявшийся в XIX столетии разбирать походы Тимура и Тохтамыша с точки зрения военной науки:

«Только в 1391 году Тамерлан предпринял ответный поход против Золотой Орды. В начале этого похода к нему прибыло посольство от Токтамыша, однако это уже не могло не повлиять на ход событий. В понедельник 19 июня 1391 года Токтамыш был разбит в сражении при Кундузче (Кондурче). Тамерлан дошел до Волги, но после этого вернулся в свои владения, не став покорять Золотую Орду. Токтамыш же на непродолжительное время лишился престола, но скоро снова вернулся на него. Сохранилось его послание польскому королю Ягелло из Таны (Азова) от 20 мая 1393 года, в котором происшедшие события изложены с точки зрения хана. Тамерлана будто бы призвали враги хана Токтамыша, но он узнал об этом слишком поздно; в начале войны те же заговорщики покинули хана, вследствие чего государство пришло в расстройство. Теперь же, писал Токтамыш, все опять приведено в порядок, Ягелло должен выплатить установленную дань, а его купцы могут снова свободно передвигаться во владениях хана».

В письме к Ягайло Тохтамыш писал следующее:

«Третьего года, — сообщает Тохтамыш, — послали некоторые огланы (царевичи), во главе которых стояли Бекиш, Турдучак-Берди и Давуд, человека по имени Эдигу к Тимуру, чтобы призвать его тайным образом. Он пришел на этот призыв и, согласно их злонамеренному плану, послал им весть. Мы узнали об этом только тогда, когда он дошел до пределов (нашего) города, собрались, и в то время, когда мы хотели вступить в сражение, те злые люди с самого начала пошатнулись, и вследствие этого в народе произошло смятение. Все это дело случилось таким образом, но Бог милостив и наказал враждебных нам огланов и беков, во главе которых стояли Бекбулат, Ходжа-Медин, Бекиш, Турдучак-Берди и Давуд».

Скорее всего, что Идигу, действительно, призвал Тимура против Тохтамыша. Особенно, если учесть, что потом Тимур возложил ответственность за поимку Тохтамыша именно на него. Идигу, несомненно, был человеком Тимура.

Если верить историку Арабшаху, Идигу действительно бежал от Тохтамыша к Тимуру:

«Эмир Идику был у Тохтамыша одним из главных эмиров левой стороны, (одним) из вельмож, избиравшихся во время бедствий для устранения их, и из людей здравомыслия и совета; племя его называлось кунграт…

Заметив со стороны своего владыки перемену в расположении (к нему), Идику стал бояться за себя, и так как Тохтамыш был свирепого нрава, то он (Идику), опасаясь, чтобы несчастье не настигло его внезапно, постоянно остерегался его и всегда был наготове бежать, коли увидел бы, что это нужно. Он стал наблюдать и следить за ним, ухаживать за ним и льстить ему, но в одну из ночей веселия, когда звезды чаш кружились в сферах удовольствия и султан вина уже распоряжался пленником ума, случилось, что Тохтамыш сказал Идику, — а огонь разумения то потухал, то вспыхивал: (Настанет) для меня и для тебя день, (когда) ввергнет тебя беда в нищету, придется тебе после трапез жизни поститься, и наполнится глаз существования твоего сном от действия гибели».

Идику старался обойти его и стал шутить с ним, говоря: «„Не дай Бог, чтобы владыка наш, хакан, разгневался на раба неповинного и дал завять деревцу, которое сам насадил, или разрушил основание (здания), которое сам построил“. Затем он (Идику) выказал наружно смирение, покорность, убожество и принижение, но, убедившись в действительности того, что он подозревал, он стал изощрять свой ум насчет спасения и употреблять на это дело проницательность и сметливость, понимая, что если оставит без внимания свое дело или отсрочит его, с тем, чтобы подождать немного, то (им) займется султан. Он быстро проскользнул между свитой и слугами и вышел в сильном смущении, как будто хотел исполнить нужное дело, отправился в конюшню Токтамыша в сильном неулегавшемся волнении, устремился на оседланного породистого быстроногого коня, стоявшего готовым на всякий несчастный случай, и сказал одному из слуг своих, в котором был уверен, что не выдаст его тайны: „Кто захочет застать меня, тот найдет меня у Тимура; не разглашай этой тайны до тех пор, пока не удостоверишься, что я перебрался через пустыню“.

Затем он, оставив его, уехал; хватились его только тогда, когда он уже (далеко) ускакал вперед и верхом постепенно, благодаря милостям пути, успел проехать длиннейшие пространства. Не настигли следов его и не догнали ни его, ни пыли, (поднятой им)».

Хотя, исходя из других исторических версий, Идигу был на службе у Тимура еще прежде, когда Тохтамыш только что бежал к Великому Эмиру в поисках защиты. Как бы то ни было на самом деле, но когда зашла речь о статусе Золотой Орды, Идигу понял, что Тимур сделает эту часть бывшей Великой Монголии просто придатком собственного государства. Этого Идигу не желал. Это и только это заставило его отказаться от союза с Тимуром.

По Арабшаху, Идигу выпросился у Тимура назад в Орду, дабы вместе с Тимуром-Кутлуком установить новую власть в Орде и привести к Тимуру своих людей. Первое было исполнено в точности: Тимур-Кутлук стал номинальным ханом Золотой Орды. Второе не было исполнено: Идигу запретил новому хану кого бы то ни было отсылать на службу к Тимуру. Само собой после такого отказа Идигу стал его врагом. Идигу — но не Тохтамыш.

Тимур и Тохтамыш (оба в конце своей жизни) вроде бы даже примирились, и Тимур обещал золотоордынскому изгнаннику то, чего никак не мог желать Идигу, — возвращение престола. Покинутый всеми и гонимый Тохтамыш послал к Тимуру с такими словами: «Возмездие и воздаяние за неблагодарность за благодеяние и милости я видел и испытал. Если царская милость проведет черту прощения по списку прегрешений и проступков этого несчастного, то он после этого не вытащит голову из узды покорности и не сдвинет ногу с пути повиновения». Покорность «своего» Тохтамыша тронула Тимура, он даже принял к себе детей Тохтамыша, дабы они не были убиты. И — если бы Тимур и Тохтамыш остались живы — Великий Эмир мог бы восстановить последнего в правах на престол, не его — так его сыновей. Тимур собирался предпринять возвращение престола сразу же после китайского похода. Вряд ли такое обещание могло Идигу сильно обрадовать!

Оставшись в конце концов без Тохтамыша и без Тимура, Идигу попробовал построить свой вариант монгольского мира в отдельно взятой Орде. Первое, что он сделал, — вошел в период неразберихи после смерти Тимура в его земли, в Хорезм. С 1405 по 1413 год власть в Хорезме принадлежала ему, Идигу. Вероятно, такое отнятие Хорезма не нравилось ни наследникам Тимура, ни Тохтамышу, который боялся усиления своего врага. В 1406 году Идигу и Тохтамыш неоднократно сражались, по Арабшаху таковых сражений было 15, причем побеждал то один, то другой, в пятнадцатом сражении Тохтамыш смог разбить Идигу и обрадовался, когда тот ушел в пустынные пески. Но Идигу просто схитрил: он отлично знал эти места, так что, сделав вид, что разбит, отошел недалеко и стал выжидать момент, когда Тохтамыш ослабит бдительность. Тогда он напал, и гонимый хан был разбит.

«Убедившись, что Тохтамыш отчаивается в нем и уверен, что его растерзал „лев смертей“, — писал историк, — он [Идику] стал допытываться вестей о нем, выслеживать и высматривать следы его, да разведывать, пока из [собранных] сведений не удостоверился в том, что он [Тохтамыш] один без войска [находится] в загородной местности. Тогда он, сев на крылья коня, укутался в мрак наступающей ночи, занялся ночною ездою и променял сон на бдение, взбираясь на выси так, как поднимаются водяные пузыри, и спускаясь с бугров, как опускается роса, пока [наконец] добрался до него, [ничего] не ведавшего, и ринулся на него, как рок неизбежный. Он [Тохтамыш] очнулся только тогда, когда бедствия окружили его, а львы смертей охватили его и змеи копий да ехидны стрел уязвили его. Он несколько [времени] обходил их и долго кружился вокруг них; затем пал убитый. Из битв это был шестнадцатый раз, закончивший столкновение и порешивший разлуку [с жизнью]. Утвердилось дело Дештское [Золотая Орда]за правителем Идику, и отправились дальний и ближний, большой и малый, подчиняясь его предписаниям. Сыновья Тохтамыша разбрелись в [разные] стороны: Джеллаледдин и Керимберди [ушли] в Россию, а Кубал и остальные братья в Саганак».

В Россию ушел старший, Джеллаледдин. По словам Карамзина, Василий Дмитриевич принял ханского сына «дабы питать мятеж в Орде». Решение, скажем, было опрометчивым: Идигу обратил взоры на все более «неправильную» Русь. Эта Русь, действительно, не слишком правильно оценивала положение в Орде. После длительного правления Тохтамыша, заставившего ее вспомнить о силе и величии монгольских ханов, последовала еще одна «замятия», когда ханов сажал и смещал Идигу. Как на этой Руси могли относиться к ханам, которые приходят и уходят по слову военачальника? Именно так и относились. Боялись карательных экспедиций — да. Но с былым уважением было уже плоховато. В 1408 году, то есть спустя три года по смерти Тимура и два года по смерти Тохтамыша, Идигу решил идти походом на северо-восточные русские земли, дабы уважение вернуть. Об этом походе Идигу остался такой летописный рассказ:

«Той же зимой некий князь ордынский именем Едигей по повелению царя Булата пришел с войском на Русскую землю, а с ним четыре царевича и много татарских князей. Вот имена их: Бучак-царевич, Тегриберди-царевич, Алтамырь-царевич, Булат-царевич, князь великий Едигей, князь Махмет, Юсуп Сюлименев-сын, князь Тегиня Шихов-сын, князь Сарай Урусахов-сын, князь Ибрагим Темирязев-сын, князь Якши-бей Едигеев-сын, князь Сеит-Али-бей, князь Бурнак, князь Ерыкли Бердей. Услышав об этом, великий князь Василий Дмитриевич опечален был горем, грехов ради наших постигшим Русь: ведь вначале беззаконные измаилтяне ложный мирный договор заключили с нашими русскими князьями и прежде всего с великим князем Василием Дмитриевичем, обманчиво мирясь с ним, ибо никогда не говорят христианам истины. Если их немного, то князей наших обманом и злокозненно почестями окружают, и дарами наделяют, и тем злой умысел свой скрывают, и с князьями нашими прочный мир заключить обещают, и пронырством таким ближних от согласия отлучают, и междоусобную вражду меж нами разжигают. И в этой розни нашей сами тайно обманывают нас, становятся для православного люда кровожадными волками, подстрекательством отца их сатаны. Так и ныне, в дни наши, случилось.

Когда боголюбивый и православный самодержец великий князь Василий Дмитриевич владел русским престолом, тогда и христиане благоденствовали в державе его, и земля Русская, миром украшаемая и добротами этими преисполненная, процветала. Коварные же измаилтяне не могли без зависти видеть проявления к христианам стольких милостей Бога-человеколюбца. Поджигаемые завистью, не в состоянии терпеливо смотреть на изобилие Русской земли и христианское благоденствие, много раз покушались они прийти уничтожить величие этой красоты и обесславить христиан; ради этого и ложный мир с нашими князьями заключили. Лишь благодаря заступничеству Пречистой Богоматери не могли пойти на нас. Когда же заступница-воевода наша избавляет нас, тогда мы обещаем отказаться от многих дурных греховных обычаев, а потом, забывшись, вновь от правды отходим, оказываемся под властью наших прегрешений. За это и наказывает нас Господь Бог, жезлом посекая наши беззакония, — по словам пророка. Неверные же агаряне всегда по-волчьи подстерегают нас, коварно мирясь с нами. Когда же наши князья, ожидая от них прочного мира, забывают о предосторожности, тогда они, выбрав пагубное время, осуществляют злой замысел. К великому же князю Василию более всех князей проявили свою коварную благосклонность.

В свое время некто из них, Едигей именем, князь измаилтянский, самый великий из всех князей ордынских, который всем царством один правил и по своей воле сажал на царство кого хотел, — этот лукавый Едигей стяжал у Василия большую любовь и высокую честь ему воздавал, многими дарами его почитал, и — более того — именовал его своим любимым сыном, и много всего обещал ему, а прибывавших от Василия послов отпускал с честью, постоянно поддерживая с Василием коварный мир. В эту же пору случилось так, что великий князь Василий рассорился с тестем своим великим князем Витовтом из-за каких-то дел о земле, что в обычае было меж княжествами, ибо тогда Витовт владел всей Киевской и Литовской землей. Великий же князь Василий обо всех обидах от Витовта поведал по любви Едигею.

Услышав о том, враждолюбец Едигей возликовал сердцем пуще кровожадного зверя, еще больше разжигая в них гнев: послал он Василию большое войско в помощь, обещая ему: „Пусть и другие узнают о нашем с тобою согласии и будут с тобою кроткими, ибо я, с моим царством, помогаю тебе, и из-за этого убоятся тебя“. Также послал он с некими краткими и лживыми советами и к Витовту, повелевая держать их втайне, и называл его своим другом. И так, запутывая их, посеял между ними вражду, злокозненно помышляя, что они, начав битву, погубят свои войска. Если же между ними не будет битвы, даже и тогда, сходясь друг с другом, воюя и расходясь врозь, все равно истощат силы.

И путем такого заговора враждолюбец окаянный Едигей подготавливал себе удобное время для злого начинания. И достиг своего, окаянный, — вспыхнула рознь меж князьями, и начала воевать Русь и Литва. И воевали три года. И когда сошлись друг с другом на Плаве, тогда и татары подошли к Плаве на помощь Руси. Старцы же этого не похвалили, говоря: „Хорошо ли решение наших молодых бояр, что привели половцев на помощь? Не потому ли и прежде случались беды с Киевом и Черниговым, которые, враждуя между собою, вставали брат на брата, призывая половцев на помощь, и, нанимая их, платили серебром своей земли. А половцы, высмотрев устроение русского войска, после этого их же самих побеждали. Не будет ли и сейчас то во вред земле нашей на будущие времена, что измаилтяне высмотрят нашу землю, а потом прийдут на нас! Да не сбудется это!“

Князья же, истомив войска, заключили перемирие, но гнев их, несмотря на то, что оба испытали много страданий, не утишился. Не было в то время на Москве старых бояр, и молодые обо всем совещались, потому многое у них было не по установленному чину. Едигей же, радуясь гибели людей и кровопролитию, побуждал к окончательной ссоре и послал на помощь к Василию небольшое войско из неких окраинных татар. Только по названию, что помощь! Зная, что оба, являясь родственниками, не очень-то хотят войны, он посылал татар только для того, чтобы задержать заключение мира, да еще для того, чтобы татары высмотрели воинское устроение русских. Татары приметили, что русские не склонны к кровопролитию, но, будучи миролюбцами, ожидают справедливого договора, и обо всем этом сообщили Едигею. Едигей же, узнав, стал готовиться к походу на Русь.

А в это время великий князь Свидригайло Ольгердович прислал в Москву к великому князю Василию Дмитриевичу послов, желая быть с ним воедино против Витовта. Свидригайло был верою лях, но на войне муж храбрый, доблестный в битве. За это и призвали его на Москву и дали ему многие города, едва ли не половину великого княжества Московского. Дали ему и прославленный Владимир, столицу Русской земли и град Пречистой Богоматери, в котором великие русские князья принимают первопоставление и престол земли Русской; тот, кто именуется „великим князем тут и принимает первые почести. В нем же — и чудная великая православная соборная церковь пречистой Богоматери, честь и слава христиан, живущих по всей вселенной, источник и корень нашего благочестия; именуется она Златоверхой, ибо имеет пять золотых куполов. В ней же — чудотворная икона Пречистой, которая реки исцеления источает, устрашая поганых. И такого города не помиловали москвичи, отдали во владение ляхам! Этого старцы не одобрили, сказав: „Может ли быть хорошим то, чего в наши дни не бывало и в древности не слыхано, чтоб столько городов дать князю, пришельцу в нашу землю, а главное столицу Русской земли, прославленный Владимир, мать городов?!“ Свидригайло же, гордый лях, никогда и не побывал в столь почитаемой церкви пречистой Богоматери. Потому-то и постигли нас многие беды: храбрые стали хуже жен и боязливее детей; пропала у сильного сила, по пророку: „И стрелы младенцев разили их, а ноги мужей показали силу только в бегстве“. Когда на исходе был третий год раздора Руси с Литвой, те и другие, русские и литовцы, подошли к Угре. Немного времени постояли, и примирились великий князь Василий с тестем своим великим князем Витовтом, заключили такой же, как и первоначально, мир и разошлись каждый восвояси. Татары же, которые кочевали неподалеку, как увидели, что войска разошлись обессилившие, обо всем этом сообщили Едигею. Коварный же Едигей, который некогда именовал себя отцом Василия, но, таясь, носил в своих устах змеиный яд, ненависть скрывал под личиной любви к Василию, называя его своим сыном, выбрал самую пору: не с добром — со смертью спешил на русское, только что распущенное, утомленное войско. Следует это хорошо уразуметь и запомнить тем, кто впредь захочет заключить мир с иноплеменниками.

Едигей же, под видом старой дружбы, посылает к Василию впереди себя с такими речами: „Да будет тебе известно, Василий, — это царь идет на Витовта мстить за то, что тот учинил твоей земле. Ты же воздай царю честь, и если не сам, то сына своего пошли к царю, или брата, или кого-нибудь из вельмож, ничего не боясь“. Так жаждущий крови Едигей хитрил, чтобы против него не собрали даже небольшого войска, а сам в это время неустанно приближался.

Когда же посол Едигея пришел на Москву и изрек это, князь и все люди были в недоумении, искренние ли это вести или обман. Поэтому и не собирали воинов, а отпустили к Едигею одного из вельмож, именем Юрия, дав ему дружину: при встрече с неприятелем пусть тут же отошлет ее назад. Но Едигей захватил Юрия и пошел еще быстрее. А на Москве от Юрия ждали вестей. Но вот вскоре кто-то, быстро примчавшись, поведал, что враг уже вблизи города. Не успел Василий собрать и небольшой дружины, как город был осажден; он оставил в нем своего дядю, князя Владимира, и брата, князя Андрея, и воевод, а сам с княгинею и с детьми уехал в Кострому.

И город пришел в страшное смятение. И побежали люди, забывая и об имуществе, и обо всем на свете. И поднялась в людях злоба, и начались грабежи. Велено было сжечь городские посады. Горестно было смотреть, как чудные церкви, созидаемые веками и своим возвышенным положением придававшие красоту и величие городу, в одно мгновение исчезали в пламени, как величие и красоту Москвы и чудные храмы поглощает огонь.

Это было страшное время — люди метались и кричали, и гремело, вздымаясь в воздух, огромное пламя, а город окружали полки нечестивых иноплеменников. И вот тогда, в пятницу, когда день уже клонился к вечеру, начали появиться полки поганых, разбивая станы в поле около города. Не посмели они стать близ города из-за городских орудий и стрельбы с городских стен, а расположились в селе Коломенском. И когда все это увидели люди, пришли в ужас; не было никого, кто бы мог противостоять врагу, а воины были распущены. И поганые жестоко расправлялись с христианами: одних посекали, а других уводили в плен. Так погибло бесчисленное множество людей: за умножение грехов наших смирил нас Господь Бог перед врагами нашими. Если где-либо появится хотя бы один татарин, то многие наши не смеют ему противиться, а если их двое или трое, то многие русские, бросая жен и детей, обращаются в бегство.

Так, казня нас, Господь смирил гордыню нашу. Так сбылось над людьми прежде бывшее знамение, когда в Коломне от иконы потекла кровь. Многое завоевали распущенные Едигеем измаилитяне: город Переяславль Великий сожгли и Ростов, а также разгромили и сожгли весь Нижний Новгород и Городец и взяли многие волости. И множество людей погибло, а иные от холода поумирали, ибо тогда, на погибель христианам, зима была лютая и стужа превеликая. Тогда-то храбрые наши ляхи, которые горделиво владели градом Пречистой Богоматери, и показали, что их мужественные ноги сильны только в беге, мало того — среди них были еще и грабители и губители душ, а с иноплеменниками они ни разу и не сразились: „Сломилось оружие их, и щит гордых сожжен огнем по словам пророка.

Когда прошло двадцать дней с тех пор, как агарянин Едигей осадил славный град Москву, возомнил он о своем величии и надумал тут зимовать. И много дней гордился, окаянный, что покорил и опустошил все окружающие Москву города. Только один город был храним Богом по молитвам Пречистой его матери и ради ее животворящей иконы и архиепископа Петра.

Люди, бывшие в городе в великом бедствии, впали в глубокое уныние, видя, что им никто не помогает, и что от людей им нечего ждать спасения, и вспомнили Давида, который писал так: "Лучше уповать на Господа, чем уповать на князя; лучше надеяться на Бога, чем надеяться на человека". И взмолились все люди к Богу, низко кланяясь и говоря: "Не предай зверям души рабов твоих, Владыко! Если мы и согрешили перед Тобой, то во имя Твое святое пощади нас, Господи!" И, взирая со слезами на животворящую икону Пречистой Богоматери, горько восклицали так: "О постоянная заступница наша, не предай же нас и теперь в руки врагов наших!"

И милосердный человеколюбец, еще не совсем разгневавшийся, увидев печаль людей своих и слезы их покаяния, утешает их вскоре, памятуя о милости к стаду своему: величавого и гордого агарянина Едигея устрашил, навел на измаилтянина трепет перед своей всевышней и карающей десницей. И агарянин, который похвалялся пробыть в православной земле долгое время и обещал зазимовать, вдруг, забеспокоившись, внезапно снялся с места и, не желая медлить ни единого дня, сказал дружине: "Или царство наше захватит другой, или Василий соберется на нас", — такая мысль смутила агарянина. Быстро посылает он к городу, сам прося мира: и как захотели горожане, так и замирился с ними окаянный Едигей и отошел. Взирайте на человеколюбца и разумейте высшее и устрашающее его могущество! Хотя и бывает пора, когда он попустительствует врагам нашим, карами смиряя грехи наши, но милости своей совсем нас не лишает: если и пожрет нас вепрь лесной или иной кто дикий уничтожит нас, но корень благочестия не вырвать. В Тверском княжестве взяли Клинскую волость, что приписана к церкви святого Спаса, и убили множество людей, а других увели в плен.

В этот же год была большая дороговизна на всякую пищу. Многие христиане умерли от голода, а продавцы хлеба обогатились. И хотя все это написанное кому-то покажется неугодным из-за того, что мы так много высказали против неблагочестия, случившегося на нашей земле, но мы, не оскорбляясь и не ожидая вашего почитания, поступаем так же, как Начальная киевская летопись, которая, ничего не тая, описывает все бренное земное. Да и наши первые властители, не гневясь, повелевали описывать все происходящее, доброе и худое, что и другим после них образцом будет; таким был при Владимире Мономахе великий Сильвестр Выдубицкий, писавший без прикрас и скончавшийся в почете. И мы этому учимся — не проходить мимо всего того, что случилось в наши дни, чтобы властители наши, узнав об этом, внимали бы таким делам: пусть молодые почитают старцев и одни, без опытнейших старцев, ни в каком земском правлении не самочинствуют, ибо "красота града есть старчество". Как гласит Писание: "Спроси у отца своего, и он возвестит тебе, и старцев твоих, и они скажут тебе". К тому же еще пусть блюдут и пророка, как в Иерусалиме называли старца за то, что он был советником".

В этом сугубо монашеском летописном тексте много неправды.

Поход на Русь был задуман не из-за того, что Идигу сговорился с Витовтом против Василия Дмитриевича, а просто в силу того, что Василий Дмитриевич решил снизить количество дани, отправляемой в Орду. Не понимал наш монах также и отношений между русским великим князем и Идигу: он видел со стороны Идигу коварство и предательство — как «отец» может наказывать своего «сына»? Но для Идигу связка «отец-сын» была равносильна понятию «сеньор-вассал», ничего иного это словосочетание не подразумевало. И если вассал стал вести себя слишком самостоятельно, затевая войны, на которые Орда не давала санкций, то «сына» следовало поставить на место.

Василия Дмитриевича и поставили. Он оказался отвратительным трусом и больше всего заботился о сохранении собственной жизни, только так можно понять бегство русского великого князя из Москвы. Он бросил город и отдал его на растерзание войскам Идигу. А Идигу? Тому было за что гневаться на князя, вопрос был не только денежный: при дворе Василия Дмитриевича находились дети Тохтамыша, наследники, которые могли, повзрослев, сильно осложнить его жизнь. В этом у меня уверенности нет, но вполне может быть, что Идигу хотел выдачи возможных наследников, которые автоматически становились претендентами на престол.

Ногайская легенда об Идигу рисует образ, совершенно отличный от привычного нам, — это образ едва ли не народного героя, которому вменяется даже особенное рождение — якобы во времена Тохтамыша от сокольничего хана Кутлы-Кая и некоей лесной нимфы родился мальчик, которого нарекли Эдиге. Его вскормила за отсутствием матери недавно ощенившаяся собака.

«Хан узнал, что Кутлы-Кая, — повествует ногайское сказание, — его неверный сокольничий, вернулся в ханство, и послал людей, чтобы они убили его. Убийцы выполнили веление хана. Маленький Эдиге остался жить у своего аталыка[48] Эсенбия. Люди хана пришли и к Эсенбию, чтобы убить мальчика.

У аталыка был сын, ровесник Эдиге. Когда ханские посланники пришли к аталыку, то он спрятал Эдиге в сапог. Палачи, увидев сына Эсенбия, подумали, что это Эдиге, и убили его. Так аталык пожертвовал родным сыном ради спасения приемыша.

Он дал Эдиге другое имя — Кубыул, чтобы никогда Токтамыс-хан не догадался, чей он сын. Эдиге вырос умным, смелым и красивым джигитом…

Как-то поспорили два хозяина из-за верблюжонка. У обоих были верблюдицы, и вот одна из них разрешилась от бремени. Оба хозяина считали верблюжонка своим. Разрешить этот спор взялся случайно проходивший мимо Эдиге. Юноша повел обеих верблюдиц к реке, а верблюжонка посадил в лодку и отправил ее по течению реки. Тогда одна из верблюдиц с ревом бросилась в реку и пошла за лодкой. Так Эдиге рассудил двух хозяев.

Прослышав об уме и смекалке юноши, хан взял его к себе табунщиком. Когда Эдиге случайно оказывался в орде, Токтамыс-хан, сам того не замечая, приподнимался и первым приветствовал юношу. Ханша заметила это и сказала хану. Токтамыс-хан не поверил ее словам. Тогда ханша пришила полы его халата к подушке. Когда Эдиге вновь появился в орде, хан первым привстал вместе с подушкой. Тут и понял он, что боится табунщика, и возненавидел его.

Был у Токтамыс-хана льстивый и коварный визирь Ямбай. Хан во всем прислушивался к его советам. Вот Ямбай и подговорил хана подать табунщику отравленный юурт[49]. Взял Эдиге чашу с юуртом, но не стал из нее пить, а ножом разрезал ее содержимое на множество частей.

Хан удивился этому. Визирь Ямбай пояснил хану: „Великий хан, он догадался, что ты хотел убить его. В отместку табунщик пригрозил разделить твою орду на множество мелких частей!“ В старину ханы приглашали врагов своих на пир и там убивали их. Ямбай напомнил Токтамыс-хану этот древний обычай. Хан согласился.

Пригласил он на пир много йырау[50], богатых родственников, седовласых старцев и самого Эдиге. У Эдиге было девять друзей, настоящих воинов-батыров. Друзья узнали о замысле коварного хана и заранее приготовились к побегу. Они оседлали своих коней, а подпруги коней царской охраны подрезали. Токтамыс-хан начал пиршество и попросил собравшихся певцов рассказать о родословной Эдиге, но ни один из йырау не смог разгадать тайны табунщика. Тогда Токтамыс-хану напомнили, что жив еще трехсотвосьмидесятилетний Сыбыра-йырау, и только он сможет рассказать о родословной Эдиге.

Стар и древен был Сыбыра-йырау, так стар, что не мог уже ногами по земле ступать, и пришлось людям хана привезти его на фаэтоне. …На пиру Эдиге сильно напоили, и он уже не слушал своих друзей, которые предупреждали его об опасности. Решил славный Сыбыра-йырау без утайки рассказать Токтамыс-хану о родословной Эдие».

Сыбыра рассказал. Из рассказа получалось, что Эдиге суждена особая судьба, и он возвысится над всеми ханами.

«Услышав пророческие слова сказителя, Эдиге сразу протрезвел. Вместе с девятью друзьями-батырами ему удалось бежать из ханского дворца… Девять наместников Токтамыс-хана собрали войско и во главе с визирем Ямбаем отправились в погоню. Много дней и ночей скакали они без устали, стараясь догнать мятежного Эдиге.

Они настигли Эдиге, когда он с девятью батырами переплыл через реку Эдиль. Посланники Токтамыс-хана остановились, не решаясь переправиться на тот берег реки».

Эдиге же тут сообщил им, что не хочет служить «кривозубому» хану и уходит далеко — к Тимуру.

«Услышали Ямбай и его спутники слова Эдиге, поняли, что не смогут вернуть его ни обманом, ни силой, и, удрученные, с повинной явились к Токтамыс-хану. А Эдиге и девять его друзей продолжали свой путь.

По дороге всадникам Эдиге встретилась змея с девятью хвостами. Увидев воинов, змея стала уползать в нору. Всадники бросились ее догонять. Они хотели убить змею и отрубили ей девять хвостов, но змея уже просунула голову в нору и сумела спастись.

Через некоторое время всадникам встретилась другая змея, с девятью головами и одним хвостом. Увидев людей, змея хотела убежать, но только одну голову смогла просунуть в отверстие норы, а остальные остались снаружи. Воины Эдиге догнали змею и отрубили ей все головы. Оглядел тогда Эдиге своих друзей и так сказал: „Дабы не постигла нас участь этой змеи, нам нужна одна голова!“ Друзья согласились с ним и избрали его своим предводителем…

Долог был путь Эдиге к Шах-Тимуру. Много дней и ночей прошло с тех пор, как он с друзьями покинул родную землю. Встретился им на пути Алып-батыр с войском. Он возвращался с набега на земли Шах-Тимура и, захватив в плен его дочь Акбилек, с победой шел домой. Эдиге решил убить Алыпа и вернуть Шах-Тимуру дочь. Не назвавшись, он попросился быть поваром у Алыпа, а друзья его незаметно шли за вражьим войском. Эдиге тайно оставлял им еду.

Однажды, когда Алып-батыр с войском остановился на привал, Эдиге послал воинов, чтобы они накормили и напоили коней. В это время друзья Эдиге подняли полы шатра, в котором спал Алып-батыр, и Эдиге убил его из лука. Вернувшись к воинам, Эдиге сказал им: „Джигиты, если вы не знаете, так знайте — я убил вашего Алыпа, а вам всем даю волю!“ Воины, услышав имя Эдиге, задрожали от страха. Поблагодарив его за данную им свободу, они разбрелись в разные стороны.

Эдиге вместе с дочерью Шах-Тимура отправился к нему, а всех пленных, захваченных Алыпом, отпустил домой. Шах-Тимур несказанно обрадовался возвращению дочери. Узнал он, что это Эдиге освободил ее из плена, и отдал свою дочь ему в жены. Эдиге остался у Шах-Тимура и стал жить с его дочерью. Вскоре у них родился сын. Назвали его Нурадин.

Много лет прошло с тех пор, как Эдиге остался жить на земле Шах-Тимура. Сын его, Нурадин, подрос и стал настоящим джигитом. Юноша очень хорошо играл в альчики. Как-то неоднократно проигрывавший соперник сказал ему: „Альчики-то ты ловко бросаешь, это мы видим. А вот увидим ли, как ты отомстишь Токтамыс-хану, врагу своего отца?“ Нурадин рассказал об этом случае отцу.

Эдиге обрадовался тому, что сына это задело. И стал он собирать войско. Обратился за помощью к Шах-Тимуру. Тот дал ему немного воинов. Эдиге с сыном отправились на землю Токтамыс-хана. Их обоих переполняло желание как можно скорее достигнуть земли предков, ногайской земли. Каждый из них в душе по-своему представлял встречу с родиной. Когда, наконец, они подъехали к реке Эдиль, Эдиге и Нурадин спешились и, упав на колени, поцеловали белую пыль родной земли… Эдиге с сыном вскочили на коней и, переправившись через Эдиль, подошли к городу Токтамыс-хана.

Слишком мало было воинов у Эдиге. Тогда он решил пойти на хитрость. Он заставил воинов ночью во многих местах разжечь костры, накрыть бязью спины лошадей и всю ночь гонять их вокруг курганов. Увидев это, караульные прибежали к хану и доложили, что к городу подошел враг с несметным войском. Испугался Токтамыс-хан, растерялся. Не успев собрать свое войско, решил хан бежать.

В это время Нурадин, с маленьким отрядом, напал на караул. Токтамыс-хан, услышав весть о гибели караульных, собрал своих визирей на совет. Понял хан, что деваться некуда и, обняв своих детей и внуков, стал плакать от бессилия и боли за судьбу своего ханства… Когда он садился на коня, жена повисла на стремени с плачем… Оттолкнул Ямбай ханшу и приказал всем покинуть город.

Эдиге и Нурадин гнали Токтамыс-хана из одной долины в другую, из одного города в другой город, из одних гор в другие горы. И тогда остановился Эдиге и… обещал Нурадину отдать ему в жены младшую дочь Токтамыс-хана Каныйке и вернулся в Сарай. Но, вернувшись, он не узнал прежнего города. Враг завладел им, и люди покинули его. Лишь ханский дворец „Золотой камень“ остался целым среди развалин. Но и он был захвачен врагами.

Эдиге с войском перебил охрану и вошел во дворец. Там на золотом троне сидел кривой чингисид Кыйгыршык… Разозлился Эдиге наглости чингисида, схватил Кыйгыршыка за ногу, поднял и ударил головой об землю, а визирей всех зарубил. Эдиге отстроил город заново, поселил в нем свою орду…

Долго мыкался, скитался Токтамыс-хан, спасаясь от погони Нурадина. Измученный, вошел он в какой-то лес. Почуяв приближающегося Нурадина, он затаился. В это время из-под ног Токтамыс-хана с криком вылетела испуганная птица… Испугался хан, что на птичий крик сбежится погоня и обнаружит его. Ушел с этого места. Одиноко скитался он в лесу, обессилел, и смерть предстала перед его глазами…

В это время Нурадин настиг Токтамыс-хана и, чтя обычаи, сказал: „Ты старше меня, стреляй первым!“ Токтамыс-хан выстрелил, но не попал в цель. Он (Нурадин) подошел к хану и саблей снес ему голову. Голова отделилась от туловища и со стуком упала на землю. Нурадин вонзил в голову копье и поднял ее, чтобы с победой вернуться в орду».

Нурадин повесил ханскую голову себе на шею и вернулся в Орду.

«Пока он гонялся за Токтамыс-ханом, в орде правил Эдиге. У Токтамыс-хана были две дочери. Старшая должна была достаться Эдиге, младшая — Нурадину. Ямбай хитростью вошел в доверие к Эдиге и остался в его орде. Он подговорил дочерей хана подложить под платья подушки и сказал, что они беременны. Нурадин, вернувшись, увидел их и спросил, кто повинен в этом деянии. Девушки указали на Эдиге. Разозлился Нурадин на отца и поссорился с ним…

В горе покинул Эдиге орду и поселился далеко в горах. В тех местах жили четыре брата. Вот умер их отец и оставил им в наследство хромую козу. Братья никак не могли поделить ее между собой. Думали-думали, наконец, решили поделить ее по ногам. Младшему брату досталась хромая нога. Однажды козу отпустили, и она, несчастная, надо же такому случиться, наступила на горячую золу. Хромая нога ее была завязана тряпкой, от огня тряпка загорелась. Коза бросилась бежать и стала тереться о стог бая-соседа. Стог загорелся, и все сено сгорело. Бай приказал братьям выплатить за сено.

Старшие братья обвинили во всем младшего. „Если бы не хромая нога, стог бы не загорелся сказали они.

Младший брат в слезах шел по улице, и встретился ему старый Эдиге. Расспросив юношу о причине его печали, Эдиге сказал перед всем народом:

— Если бы не здоровые ноги, коза не наступила бы на огонь, и стог бая не загорелся бы.

Так рассудил Эдиге братьев.

Народ одобрил его решение и выбрал Эдиге судьей. Весть о справедливом судье разнеслась по всему свету. Дошла она и до Нурадина. После ухода отца Нурадин узнал, что Эдиге ни в чем не виноват. Опечаленный тем, что ни за что обидел отца, Нурадин стал искать его. Долго искал он Эдиге, но нигде не мог найти. Услышав весть о судье, Нурадин понял, что так рассудить может только его отец, и отправился в те края.

Он попросил прощения у Эдиге. Нурадин прикусил палец и три раза обернулся вокруг себя. Бог Неба Тангри благословил его. Отец простил сына. Нурадин вернулся править ханским двором, а Эдиге остался правителем на той земле.

Прошло несколько лет. Сын Токтамыс-хана Кадыр-Берди пришел во владения Нурадина, чтобы отомстить за своего отца. Он остановился со своим войском в окрестностях ханского дворца. Хитрый Ямбай в это время был в услужении у Нурадина. Он тайно сговорился с Кадыр-Берди погубить Нурадина. Как всегда, его замысел был хитер и точен.

В один день Ямбай пришел к Нурадину и сказал, что в окрестностях видел много дичи. Нурадин очень любил охоту и второпях, без свиты, вместе с Ямбаем вышел в поле. Ямбай привел его прямо к войску Кадыр-Берди. Кадыр-Берди захватил в плен Нурадина и завел его в свой шатер. Велел ему сесть на почетное место. До этого под подушку, на которую должен был сесть Нурадин, остриями вверх были поставлены два кинжала. Когда Нурадин сел, кинжалы проткнули ему бедра. Но Нурадин не выдал своей боли. Ухватившись за кинжалы, он молчал, смотрел на Кадыр-Берди и ждал, что же тот скажет ему.

…Восхитился Кадыр-Берди мужеству и выносливости Нурадина. Он схватил подлого изменника Ямбая и на месте отсек ему голову. А Нурадина отпустил домой. Но яд отравленных кинжалов уже разошелся по всему телу Нурадина, и он тяжело заболел. Во время его болезни Кадыр-Берди пригнал табун на земли Нурадина. Нурадин встал с постели, чтобы прогнать чужие табуны. И умер на коне от смертельных ран…

После смерти Нурадина Кадыр-Берди сел на золотой престол и стал править ханством. Но не давало ему покоя то, что жив еще Эдиге, и, собрав народ, Кадыр-Берди… стал готовить войско в поход. Предводители его войск Барын-мурза и Ширин-мурза хорошо знали Эдиге и боялись идти на него…

Кадыр-Берди с мурзами отправился к Эдиге. Они переплыли бурлящую реку Эдиль и направились в горы. Узнав, что к его земле приближается враг, Эдиге с войском вышел ему навстречу… Молодой султан Кадыр-Берди… обнажил клинок и бросился на старого Эдиге. Эдиге отразил его удар. И стали они драться. В бою Эдиге был ранен, но сумел булавой убить Кадыр-Берди…

Одолев Кадыр-Берди, раненый Эдиге бежал от ханских воинов. Барын-мурза и Ширин-мурза с сорока охранниками преследовали его. Барын-мурза сказал: „Кто снесет голову Эдиге, тот и сядет на ханский трон“. Долго гнались они за Эдиге. Вот погоня приблизилась к озеру. Следы коня вели в камыши. Они стали искать Эдиге, но не могли найти. Уже хотели развернуться и уйти, но Барын-мурза сказал: „Он не мог уйти отсюда, обратных следов не видно. Охранники остановились. "Выходи на бой, Эдиге, или боишься?" — крикнул Барын-мурза. Эти слова задели Эдиге, и он вышел на поединок.

Но Барын-мурза обманул его: как только Эдиге вышел из камышей, сорок охранников выпустили в него свои стрелы, накинули аркан и повалили Эдиге. Барын бросился на связанного Эдиге и снес ему голову. Голова упала на землю и сказала: "Что сделал я тебе, скажи, Барын? За что на старца руку ты поднял? Так пусть отныне род твой прекратится! Пусть высохнет земля твоя от зноя! Что сделал я тебе, скажи, Барын? Я скинул с трона ханского потомка. При имени моем дрожали ханы, и только я смог троном завладеть, и не таким, как ты — паршивый пес. На золоченый ханский трон не тебе садиться". Только произнесла эти слова голова Эдиге, как Ширин-мурза зарубил кинжалом Барын-мурзу и, захватив голову Эдиге, устремился в Орду…"

Такая вот ногайская легенда. Конечно, к реальному Идигу она имеет мало отношения. И Идигу был совсем не мальчик, а муж во времена юности Тохтамыша, и мать его была вполне земной женщиной, но сам факт создания таковой легенды показателен: ногайцы, которые плохо признавали ханов поздней Золотой Орды, и, в конце концов, отсепарировались, создав собственную Ногайскую Орду, Эдиге или Идигу казался национальным героем.

Как вы можете правильно заключить, Идигу не был монголом. Он был степняком. Тюрком. Мангытом. В этом плане с Тимуром у него было гораздо больше общего, чем с Тохтамышем. Конечно, Идигу не позволял себе управлять Ордой без ханов, но после Тимур-Кутлуга на престоле успели побывать Шадибек, его сын Пулад (Булат русских летописей), сын Тимур-Кутлуга Тимур-бек. Первого и последнего с Идигу связывало и родство — оба они были женаты на дочерях Идигу. Это давало эмиру почти законное право держать Орду в железной руке. По словам Арабшаха, «…устраивалось дело людское по указам Идику. Он водворял в султанство, кого хотел, и смещал с него, когда хотел: прикажет, и никто не противится ему, проведет грань, и никто не переступит этой черты».

Его власть пошатнулась, когда в 1413 году сын Тохтамыша Джелаладцин разбил войско Тимур-бека и осадил Идигу в Хорезме. Но даже тогда случилось почти невероятное: Идигу и Джелаладцин сумели сговориться: Идигу не возражал вступлению тохтамышева сына на престол, и в знак согласия присылал тому своего сына Султана-Махмуда и свою жену — сестру Джелаладдина. Вот они — крепкие династические связи.

Сын Тохтамыша согласился. Идигу как бы отошел от дел. Это совсем не означало, что эмир смирился. Нет. При сыновьях Тохтамыша Капеке и Керимберды он еще раз попробовал «поставить» своего кандидата — царевича Чекру. Тот сумел на очень короткое время (месяцев на девять) утвердиться на престоле, но был изгнан сыновьями Тохтамыша. При этом Чекре Идику еще раз успел сходить на ненавистного ему Витовта, пожег Киев и прокатился разорениями по Литве, но, понимая, очевидно, что Орда уже не та и нет в ней настоящей силы, заключил с Витовтом мир. Сложнее ему было вернуть мир с детьми Тохтамыша. У него это уже не получилось. Он и погиб, сражаясь с сыном Тохтамыша, Кемирберды, которого арабский источник именует как Кадир-берди.

«У Тохтамыша был сын, по имени Кадир-берди, который постоянно воевал с Идике из-за царства. В этом году (1419 г.) Кадир-берди (снова) пошел на Идике; а Идике (со своей стороны) выступил против него. Встретились они, и произошли между ними бой великий и сражение ожесточенное. С обеих сторон было убито много народу; Кадир-берди (сам) был убит во время схватки, и соратники его бежали. Идике также был поражен множеством ран, и войска его также обратились в бегство. Идике бежал, предполагая, что Кадир-берди победил.

Покрытый ранами, он прибыл в одно отдаленное место, спешился там и сказал одному из бывших с ним лиц: „Ступай и разведай, в чем дело; если найдешь кого-нибудь из нашего войска, укажи ему (путь) сюда“. Тот отправился и, производя разведки, встретился с одним из эмиров Татарских. Это был один из сторонников Тохтамыш-хана, у которого он был старшим (эмиром). Поведал ему тот человек про дело Идики; тогда он (эмир Тохтамыша) спросил: „Где он?“ Тот указал ему (путь), и он пришел к нему (Идики).

Увидев его, Идики стал поносить и стращать его. Тогда тот сказал ему: „День был в нашу пользу, и мы сделали свое дело, (теперь) сделай ты все, что можешь“ (букв, что бы ни исходило от рук твоих). Затем он приказал бывшим при нем людям напасть на него (Идики) с мечами, и они разрубили его на куски».

Так торжеством справедливости и удовлетворением мести завершилась жизнь Идигу. По версии Арабшаха Идигу не был убит, напротив, того во время боя вытащили из реки Сырдарьи уже полуживого, оказывать помощь не стали, просто так бросили на берегу умирать. Казахи в честь Идигу назвали одну из вершин хребта Улатау — Идигетау, там, по их преданиям, и находится могила эмира. Они свято чтили его память. И понятно — почему. Идигу положил начало независимой части поздней Ногайской Орды — счет ее правителей ведется с Идигу. Следом за ним власть перешла к Нурадину, от него — к его детям и более в XV–XVI веках не выходила за пределы этой семьи. Территориально эта Ногайская Орда (не путать с Ногайской Ордой времени первых золотоордынских ханов) была расположена от низовьев Волги до реки Иртыш (от Каспия до Арала) и на севере до Казанского и Тюменского ханств. К концу XVII века эта Ногайская Орда распалась: часть племен откочевала в область Казахстана и вошла в состав Младшей Орды (казахской), часть ушла в южные причерноморские степи и Крым.

На короткое время Идигу, действительно, вернул славу и мощь Золотой Орде. Но лишь на короткое время. Впрочем, Великая Монголия, сперва разделившаяся на большие части, затем — на отдельные государства, склеенная Тимуром (тоже ненадолго), уже не могла быть национальным государством монголов (чего так желал ее основатель Чингисхан!). Еще при жизни хана она стала империей монголов и тюрков. А после его жизни и при Тимуре главной стала и вовсе не национальная, а религиозная принадлежность.

Если говорить о путях монгольских государств после XIV столетия — это мусульманские страны, власть в них чисто номинально принадлежит ханам и монголам, на самом деле она все более растворяется в местном и религиозном колорите. Но неверно было бы думать, что эта Великая монгольская империя распалась из-за того, что была слабой. В военном отношении она была сильной даже в дни заката. Распалась она по очень простой причине: из-за особенностей наследования. Это наследное право предусматривало наделение всех потомков царского рода своими владениями, а из их среды выбирался старший, то есть правообладатель.

Такую же точно картину мы знаем по истории нашей собственной страны: передача власти старшему в роду и наделение всех потомков владениями. К чему это привело? К полному распаду древнерусского государства. К тому же результату привело это и монголов. Царский род размножился в невероятных количествах. Несмотря на то, что наследников периодически физически устраняли, они плодились быстрее, чем сами земли могли это позволить. Русь научилась хорошо пожирать своих сыновей, ей в этом помогли как раз монголы. Монголам никто помочь не мог. А сами они на наследие хана не посягнули.

В результате с XV века начался общий развал уже крупных частей империи. Не помогло сплочению даже многолетнее и успешное правление Тимура-гурагана. Его владения распались с тем же успехом, что Великая Монголия.

Глава 3. Потомки монголов

После Тимура

Сыновья Тимура получили в наследство от отца огромную территорию — от границ Китая до границ Египта. Но, в отличие от отца, они оказались отвратительными правителями. По завещанию эмира правителем новой империи должен был стать сын Джехангира Пирмухаммед. По правилу старшинства он и в самом деле оказывался наиболее реальным наследником Самарканда. Но… но судьба рассудила иначе.

Во время болезни при Тимуре не оказалось ни Халиль Султана, ни Шахруха. Тут стоит упомянуть, что Халиль Султан вел полк левой руки, а Султан Хусейн — полк правой руки. Сам же Тимур находился в большом полку вместе со своими внуками Улугбеком и Ибрагимом-мирзой и вельможами — Бердибеком, Шейхом Нуруддином, Сарибугой, Шахмеликом и Ходжей Юсуфом, здесь же находились и джучидские ханы — Таш-Тимур-оглан (потомок Туга-Тимура, тринадцатого сына Джучи-хана), Чекре-оглан, сын Тохтамыша, а также Тайдзи-оглан, потомок Угедея, и Гадай-хан, родич Тайдзи-оглана. Халиль Султан и Шахрух были далеко. Когда вельможи решили послать за первым, Тимур отказался, когда — за вторым, добавил, что все равно доехать не успееет. И с первым и со вторым у Тимура к концу жизни отношения были напряженными. Недаром он «сослал» Шахруха управлять Хорасаном, а мятежного внука от Умар-шаха Искандера — управлять Исфаханом — подальше от сердца империи Самарканда.

Впрочем, отношения с наследниками у Тимура складывались не самые приятные. Вот что об этих сложностях рассказывает Бартольд:

«Своим потомкам Тимур посвящал много внимания; их воспитание было государственным делом, совершенно изъятым из ведения их собственных родителей. Когда ожидалось счастливое событие, родильницу вызывали ко двору и окружали ее всякими заботами, но тотчас после разрешения у нее отнимали ребенка и поручали его воспитание назначенным для этого лицам, тщательно следившим за его пищей, одеждой и всем необходимым; когда наступало время, ребенка поручали особому воспитателю (атабеку), и тот обучал его всему, что нужно было знать будущему государю.

Разницы между воспитанием наследника престола и воспитанием других царевичей не могло быть, так как не было точно установлено престолонаследия; кроме того, государство считалось собственностью всего рода, и отдельные царевичи в своих делах были почти совершенно самостоятельными правителями; вмешательство главы династии происходило только в тех случаях, когда удельный князь обнаруживал мятежные наклонности или ссорился с другими князьями, или когда область подвергалась явной опасности от другого управления, от внешних или внутренних врагов. Такие случаи были еще при жизни Тимура, который вообще в своих сыновьях и внуках далеко не был так счастлив, как Чингиз-хан».

Из четырех сыновей Тимура двое старших умерли, как мы видели, при жизни отца. Третий, Мираншах, родившийся в 1366 г., уже в 1380 г., 14 лет от роду, принял участие в походе на Хорасан и тогда же был назначен правителем этой (еще не завоеванной Тимуром) области. По своей жене, внучке хана Узбека, Мираншах, подобно Тимуру, носил титул гургана (зятя). Местопребыванием двора Мираншаха в то время, когда он был правителем Хорасана, был Герат. В 1393 г. ему было дано еще более высокое назначение; Тимур в это время мог считать себя обладателем «царства Хулагу», т. е. государства персидских монголов, и «престол Хулагу» был отдан Мираншаху.

Главными городами этого обширного удела, заключавшего в себе всю Северную Персию с Багдадом и Закавказьем, были Тибриз и Султания. Мираншах не только отличался личной храбростью, но также походил на отца жестокостью и коварством; в 1389 г. он в Самарканде убил последних потомков династии гератских владетелей — Куртов, причем на пиру со смехом отрубил голову сыну гератского князя Пир-Мухаммеду и потом объяснял свой поступок опьянением.

Однако около 1399 г. до Тимура дошли вести, что поведение Мираншаха совершенно изменилось, что после падения с лошади на охоте осенью 1396 г. у него стало обнаруживаться расстройство умственных способностей, что страна под его управлением приходит в полное расстройство и подвергается нападениям внешних врагов. Разрушительные наклонности, унаследованные Мираншахом от отца, приняли болезненные формы; Клавихо уверяет, будто он разрушал здания только для того, чтобы о нем говорили: «Мирза Мираншах не сделал сам ничего, а велел разрушить лучшие творения в мире». В это время в Самарканд прибыла «ханская дочь», жена Мираншаха, с жалобой на мужа и с известием о его мятежных намерениях.

Даулетшах рассказывает об этом событии с яркими подробностями, которых нет в других источниках, и которые едва ли соответствуют действительности; княгиня будто бы показала свекру свою окровавленную рубаху, и Тимур был так поражен поступком сына, что заплакал и целую неделю ни с кем не говорил. Официальная история говорит только о грубых обвинениях, возбужденных Мираншахом против жены; ей удалось опровергнуть обвинения, клеветники «из мужчин и женщин» поплатились жизнью; но разгневанная княгиня все-таки уехала в Самарканд.

Событиями 1399 г. был вызван последний, самый продолжительный (так называемый «семилетний») поход Тимура на запад, увенчавшийся победой над египетским султаном и «римским кесарем», т. е. османским султаном Баязидом. Мираншах и население его областей подчинились Тимуру без сопротивления; царевич был низложен, его советники и товарищи его веселой жизни казнены, растраченные им деньги возвращены в казну. Зато последующие события могли показать Тимуру, как непрочно согласие среди членов его династии.

«Отправляясь в поход, Тимур поручил Самарканд Мухаммед-Султану, сыну Джехангира, Фергану — Искендеру, сыну Омар-шейха. Еще зимою 1399/1400 г. между ними произошла ссора; весной 1400 г. Искендер по распоряжению Мухаммед-Султана был привезен в Самарканд и заключен под стражу; его атабек (Искендеру было тогда около 16 лет) и с ним 26 нукеров были казнены. В том же году сам Тимур низложил в Фарсе старшего брата Искендера, Пир-Мухаммеда; его обвиняли, во-первых, в том, что он под предлогом болезни уклонился от участия в одном походе, во-вторых, в приготовлении с неизвестной целью каких-то ядов. Советники царевича были казнены; сам он был привезен к Тимуру и по приговору „великого дивана " наказан палками; также было поступает в 1401 г. с Искендером.

В самом конце 1400 г., во время осады Дамаска, внук Тимура (сын его дочери) Султан-Хусейн перешел на сторону осажденных и сражался против своих; еще до сдачи города, во время одной вылазки, он был взят в плен и приведен к Тимуру, который и в этом случае наказал виновного только палками. Мухаммед-Султан в 1401 г. был вызван к Тимуру, с тем чтобы получить престол Хулагу-хана; он принял деятельное участие в походах первых годов XV в., особенно в Малой Азии, но в 1403 г. умер от болезни. "Престол Хулагу-хана" в 1404 г. был пожалован второму сыну Мираншаха Омару; ему были подчинены все войска Мираншаха и все царевичи, оставленные в Западной Персии и Месопотамии. Из них Пир-Мухаммеду еще в 1403 г. был возвращен Шираз; его брат Рустем получил Исфахан, старший сын Мираншаха Абу Бекр — Багдад, Искендер — Хамадан; о Мираншахе только сказано, что ему по просьбе его сына Абу Бекра было разрешено отправиться к этому сыну в Багдад. Клавихо видел Мираншаха в Султании, и царевич не произвел на него впечатления сумасшедшего (против этого говорит также участие Мираншаха в сражениях, о чем упоминает несколько раз и официальная история); он принял кастильских послов с соблюдением требований этикета и спросил о здоровии их короля.

Своим наследником Тимур после смерти Мухаммед-Султана назначил другого сына Джехангира, Пир-Мухаммеда, родившегося в 1376 г., через 40 дней после смерти отца (кроме Мираншаха, он с 1403 г. был старшим из находившихся в живых потомках Тимура); ему еще в 1392 г. был пожалован "престол Махмуда газневидского", т. е. области к юго-западу от Гиндукуша до Инда. Действия Тимура показывают, что он не только на провинившегося старшего сына, но и на младшего, Шахруха, никогда не подвергавшегося опале, возлагал меньше надежд, чем на своих внуков. Шахрух принимал участие в походах на запад до Палестины, но до конца жизни Тимура оставался в том звании, с которого начал свое поприще Мираншах, — в звании правителя Хорасана. Эта область (местопребыванием правителя, как и при Мираншахе, был Герат) была поручена ему в 1397 г., вместе с Сеистаном и Мазендераном.

В 1404 г. Тимур отклонил предложение вызвать сына в Самарканд. В последних политических комбинациях Тимура, связанных с его походом на Китай и прерванных его смертью, малолетним сыновьям Шахруха, как мы увидим, отводилось первое место, но сам Шахрух был из них совершенно исключен. О причинах такого отношения Тимура к Шахруху источники ничего не говорят; неизвестно, проявлял ли Шахрух еще при жизни Тимура то же чрезмерное преклонение перед шариатом и неуважение к законам Чингиз-хана, как во время своего царствования.

В 1404 г. посланный Тимуром Фахр ад-дин Ахмед Туси привлек к ответственности гератские власти и произвел среди них полный разгром; историк Фасих перечисляет целый ряд ходжей, которые в связи с этой ревизией были отправлены в изгнание в Ашпару и Сауран, но нет указаний на то, чтобы эти события оказали влияние на отношение Тимура к Шахруху и к его воспитателю Ала ад-дину Алике-кукельташу. Замечательно, что этот последний эмир, потом гордившийся тем, что Тимур доверил ему сына, в истории событий царствования Тимура совершенно не упоминается; неизвестно, мог ли он уже при Тимуре открыто проявлять те черты характера, которыми он… существенно отличался от других чагатайских военачальников и которые отчасти перешли на его воспитанника".

Халиль-Султан, сын Мираншаха, и Ахмед, сын Омар-шейха находились в Ташкенте. Султан Хусейн — в Ясах. Зима в тот год была страшно холодная. Это кстати и послужило причиной болезни и смерти Великого Эмира: он пытался согреться, употребляя много вина. Это его и сгубило.

Перед смертью эмир очень хотел видеть своего Шахруха, но понимал, что умрет раньше, чем тот приедет. Тимур был уже слаб, жить ему оставалось недолго. И он простился лишь с теми, кто сопровождал его в походе. Сразу после его смерти возникли и первые сложности: никто не знал, что делать дальше. Между детьми Тимура согласия не было. Боялись и мятежа в войсках.

И по словам хрониста, вельможи «…и другие приближенные собрались и поклялись усердно выполнить завещание всемогущего властелина. Так как поход еще не был отменен, они держали в тайне смерть эмира, запретили женщинам переодеться в траурную одежду и громко плакать и рыдать, чтобы враги как можно дольше не знали о случившемся. Они послали гонца к царевичу Халил Султону и другим вельможам Ташкента и оповестили их о случившемся. Отправили гонца в Яси и Сайран к царевичу Султан Хусайну (сыну дочери Темурлана) и сообщили ему об ухудшении здоровья всемогущего властелина, просили срочно приехать. Хизр Кучина с письмом отправили в казну к Пир-мухаммаду, сообщили ему о смерти эмира, его завещании о назначении Пирмухаммада наследником престола. Его просили как можно скорее отправиться в столичный Самарканд…

Всем царевичам и правителям в разных странах и областях были отправлены послания с извещением о трагическом событии и с предупреждением сохранять бдительность, укреплять власть и защищать свою территорию от посягательств врагов и недоброжелателей, которые, затаившись, годами ждали этого момента… В четверг ночью, во время молитвы „хуфтан“ указанного месяца (февраль), завернув гроб в драгоценные райские благословенные ткани, вынесли из Отрора и отправились в Самарканд. Ночью перешли реку Худжанда по льду и остановились в роще на берегу реки. Расстояние от Отрора до реки составляет два фарсаха (12–16 км).

Как только рассвет разорвал юдоль траурной ночи, людей охватила горечь и, потеряв всякое терпение и забыв осторожность, все люди: женщины и мужчины, сопровождавшие гроб, начали так громко рыдать и плакать, что это доходило до небес».

Самое трудное было — это скрыть смерть Тимура от Султан Хусейна, который и при жизни эмира показывал желание править самостоятельно, только железная рука Тимура сдерживала эти порывы. После его смерти можно было предположить худшее. Именно поэтому всем родственникам сказали о смерти эмира, а Султан Хусейну — об ухудшении его здоровья. Вельможи рассуждали так: Султан Хусейн отправится в Отрар, а тем временем Тимур будет уже покоиться в Самарканде, и на престол взойдет Пирмухаммед. Но у Султан Хусейна были, вернее всего, тайные осведомители. Вместо того, чтобы спешить к смертному одру Тимура, Султан Хусейн пошел на Самарканд.

«Он распустил часть своего войска, — писал Едзи, — взял их коней и вместе с тысячами отборных воинов, с запасными конями двинулся в путь и, переправившись через реку Худжанд, по дороге Казак отправился в Самарканд, чтобы обманом проникнуть в город. В тот же день, в полдень вернулся посланный к нему гонец и принес это известие. Так как время было неспокойное, всех охватил страх и смятение».

Это известие посеяло среди вельмож панику. Было даже приказано взять Султана Хусейна и поместить под стражу, как только появится. Гроб тем временем двигался к столице. Это было весьма скрытное мероприятие.

Поскольку невозможно было отрицать наличие в процессии мертвого тела, объявили, что везут внезапно умершую в походе жену Тимура (одну из его многочисленных жен). А для того, чтобы даже это не стало темой разговоров среди простонародья, всем сопровождающим гроб велели снять траурные одежды. 23 февраля 1405 года тело Тимура привезли в Самарканд и тут же поместили в склеп. Вроде бы все сошло нельзя как лучше. Тут-то и стало ясно, как все ошибались.

Не Султан Хусейна следовало бояться, а внука Тимура Халиль Султана. 18 марта он неожиданно захватил власть. Сначала Халиль Султану присягнул весь Ташкент, затем — Самарканд. Историки рассматривают эту присягу Халиль Султану как простую узурпацию им власти, но все, видимо, обстояло сложнее. Халиль Султана любили, он был умен, отважен и великодушен.

Когда эмиры с малолетними внуками-наследниками подошли к Самарканду, город заперся и отказался их впустить, войти за стены разрешили только женщинам, ссылаясь на ожидание законного наследника и боясь именно захвата власти. Впрочем, в тридцатилетием Пирмухаммеде никто не желал видеть великого эмира, слишком он на эту роль не подходил. Но Халиль Султана впустили, и это — показатель реального отношения к борьбе за тимурово наследство. А ведь возможных претендентов на власть было больше, чем Халиль султан или Султан Хусейн, или Улугбек с Ибрагимом. Узнав о смерти Тимура, все рассаженные по империи правители тимурова дома сразу почувствовали себя полновластными царьками и стали чеканить собственную монету. Пирмухаммед был слишком далеко — в Кандагаре, в зимнее время путь оттуда был тяжел и долог. Даже эмиры, поклявшиеся Тимуру возвести на престол Пирмухаммеда, понимали, что это в данной ситуации плохой выбор, он дарит не власть, а череду усобиц. И каждый тимурид готов был попробовать взять власть, которая так плохо лежит.

Шахрух исключением не был. Но, понимая, что время безнадежно упущено, взял себе Герат. Так великая новая империя тут же разделилась на две части — западную (Шахрухову) и восточную (Султанову). Самарканд и Ташкент оказались в восточной части, а Хорезм и Герат — в западной. Ну, а далее — стали разделяться уже и части этих частей. И — что важнее: сразу объявились «настоящие» наследники территорий, которые очень хотели вернуть себе бывшие владения.

Наиболее сложная обстановка возникла в самой Средней Азии, где дети и внуки Тимура «гнездились» кучно. Большой раздел империи провел за год до смерти и сам Тимур: он пожаловал двоих своих внуков от Шахруха — Улугбека и Ибрагима — личными владениями: первому достались Сайрам, Янги, Ашпара и вилайет Джете (т. е. Моголистан до границ Китая), второму — Андижан, Ахсикет и Кашгар до Хотана. Впрочем, названные земли еще требовалось до конца покорить. К Халиль Султану, прежде к которому Тимур испытывал любовь, в последние годы он стал питать раздражение: из-за женитьбы против воли эмира этот наследник считался неугодным. Свою новую любовь он распространил на умного и смышленого Улугбека. По сути, он бы назначил Улугбека на свое место, если бы не то, что наследник был совсем еще мал. Сами посчитайте: он родился в 1394 году, какой из него правитель? Пирмухаммед был уже взрослым человеком, потому и должен был занять престол по завещанию. Но вместо него в Самарканде утвердился Халиль Султан: через два дня после взятия города он уже чеканил в нем монету с собственным именем. Халиль Султан, в отличие от Тимура, не побоялся ввести и еще одно новшество: он объявил себя законным государем империи Тимура, то есть отказался прикрываться далее марионеточным ханом и назначил себе полную власть.

Если Тимур правил от имени чингисидов, то Халиль Султан объявил о начале правления тимуридов. Это был революционный поступок для того времени. Поступок, достойный уважения. На сторону Халиль Султана перешли Рустем-барлас и Хамза-барлас. Его торжественно встретили около города и вручили ему ключи — о каком захвате идет речь? Захвата не было. И внуки Улугбек и Ибрагим были, конечно, неприятно этим удивлены. Понимая, что Самарканд буквально утек между пальцев, Улугбек и Ибрагим-султан собрали войска и с Шахмеликом и Шейхом Нуруддином двинулись на Бухару, надеясь, очевидно, использовать город как опорный пункт во время междоусобицы — так всегда поступали, если требовалось выжидать и готовить поход на столицу. Но правителем этой Бухары был перешедший к Халиль Султану Хамза-барлас. Для него отъем Бухары был оскорблением. Не удивительно, что Бухару у внуков отбили силы Халиля. Туркестан и Сауран оказались в руках Бердибека. Ташкент, Ашпара, Ходжент и Фергана до Ура-Тюбе — в руках Худайдада. Хорезм — его вернули себе джучиды. Каждый стремился оторвать кусок пожирнее. В этой ситуации нужен был человек, который сможет собрать и удержать земли, завоеванные Тимуром.

Мог ли это сделать в одиночку Пирмухаммед? Вряд ли. А Шахрух? Специально изучавший это вопрос Ахмедов считает так:

«На первый взгляд, он успешно мог бы это сделать. Ряд обстоятельств указывает на то, что единоборство Шахруха с Халил-султаном могло бы завершиться в пользу правителя Хорасана. Во-первых, у Шахруха были собственные военные силы, ничуть не уступающие войскам Халил-султана; во-вторых, он имел сильного союзника в лице Пир-Мухаммеда и, наконец, у него было немало сторонников в само Мавераннахре, которые считали, что престол Тимура должен принадлежать не Халил-султану, а Шахруху. Тем не менее, он не воспользовался этой возможностью. Слишком много забот оказалось у него в эти годы в собственном уделе. Здесь царило неспокойствие, заговоры и беспрерывные феодальные распри. Правители отдельных областей сразу же после смерти Тимура открыто выразили неповиновение его сыновьям, в данном случае Шахруху, и поднимали одно за другим восстания против него (усилилась и династическая борьба между самими тимуридами — Искандером, Аду Бекром, Умаром и др.).

Летом 807 г. х. (1405 г.) первым восстал Сулейман-шах, правитель Туса. Как указывает Абдурреззак Самарканди, поводом к этому была казнь Султана Хусайна. Шахрух выступил в поход против него лично. В этом походе Улугбек находился в свите отца, который поставил его во главе уг-рука ·, когда войско прибыло в Джам. Шахрух, опасаясь возможного союза Сулейман-шаха с Мираншахом и Абу Бекром, находившимися в те дни в Мазандеране, предложил Сулейман-шаху заключить мир. Однако переговоры не дали никаких результатов. И Сулейман-шах, уклонившись от открытого сражения, ушел в Келат, но закрепиться там не смог. Под натиском Са’ид-ходжи, которого направил против него Шахрух, Сулейман-шах бежал в Самарканд и соединился там с Халил-султаном. Са’ид-ходжа, разрушив плавучий мост, построенный на Амударье Сулейман-шахом, вернулся в Герат. Это событие, согласно Абдурреззаку, имело место в середине джумада 1808 г. х. (в ноябре 1405 г.).

В это самое время в Систане подняли восстание эмиры Шах Али, Шах Кутбуддин и Шах Джелалуддин и Шахруху с большим трудом удалось его подавить. Был подавлен бунт также в Гуре и Гармсире. Теперь настало время действовать против Халил-султана, и Шахрух в джумаде I 808 г. X. (ноябре 1406 г.) начал сосредоточивать войска на левом берегу Амударьи. Первыми туда выступили с передовым полком Улугбек и Шахмелик. Они остановились в Андхуде. Вслед за ними с большим полком выступил сам Шахрух и разбил лагерь в Кизыл-Рабате, в Бадгисе. По замыслу Шахруха, Улугбек и Шахмелик должны были переправиться на правый берег реки и объединиться здесь с Пир-Мухаммедом. В это же время Халил-султан стоял на противоположном берегу Амударьи. Ему удалось вовремя предупредить нападение Шахруха. Сторожевой отряд был разбит. Улугбек и Шахмелик предложили Халил-султану заключить мир. Между ними был заключен мирный договор, и Халил-султан вернулся на правый берег, а оттуда в Самарканд».

То есть верховная власть осталась в руках Халиль Султана. Шахруху удалось казнить Султан Хусейна, но Улугбек оказался бессилен против Халиль Султана. У него было слишком мало войска, к тому же причин заключить мир оказалось больше, чем продолжать войну: у Халиль Султана была казна Улугбека, жены Улугбека, отец с войском был далеко, союзник Пирмухаммед тоже далеко (в Балхе).

Но и Халиль Султан не хотел войны: войско тоже было слабым, он оказался вдали от своих владений, кроме Улугбека на него в любой момент мог напасть Худайдада, любой просчет — и будет потеряна высшая власть. Мир заключили. Но продлился он совсем недолго: стоило Халиль Султану отойти, как из Балха на него двинулся опоздавший Пирмухаммед. Улугбек тут же присоединил к нему свое войско, и вместе они пошли на Самарканд. Шахрух же — не пошел.

Ему требовалась отсрочка. В его землях шли восстания. Первым, еще ранее, поднял восстание Сулейман-шах. Восставшие были очень недовольны убийством Султан Хусейна и тем, что голову, набитую травами, отправили Пирмухаммеду, а другие части тела выставляли на гератских базарах. Сулейман-шах был племянником Тимура, то есть тоже родственником, он считал, что искавшего защиты и спасения никак нельзя было предавать казни. Недовольных было немало. Так что Шахрух занимался решением собственных дел. С Сулейманом-шахом бороться пришлось долго.