История Империи монголов: До и после Чингисхана

К власти пришел эмир Пуладчи, который сразу же озаботился поисками хорошего потомка из дома Джагатая. Таковым был признан восемнадцатилетний хан туманного происхождения, вошедший в историю Средней Азии как Тоглук-Тимур. Какого бы спорного джагатаидского происхождения ни оказался этот юноша, он был на удивление хорошим правителем. Он навел порядок в Моголистане и решил наконец-то присоединить к этому дикому государству благодатный юг — то есть Трансоксиану. Ему это тоже удалось.

Для того чтобы Трансоксиана не чувствовала, что ею управляют неверные, Тоглук-Тимур принял ислам. Но все равно в созданном им государстве две разные части страны жили каждая сама по себе. На севере как презирали южан, так это и продолжалось, на юге как боялись дикарей, так и продолжали бояться. Слепить единый мир из двух таких различных никак не выходило. Север оставался диким севером, а юг — культурным югом. Вряд ли, может, удалось бы примирить эти две части единого целого и нарастить к ним новые земли, добытые потом и кровью воинов, если на историческом горизонте XIV столетия не появился другой великий завоеватель, равный по силе и славе самому Великому Хану, но не великий хан, и вовсе не хан, и даже не чингисид.

Имя его заставляло одних захлебываться от восторга, других шипеть от ярости или дрожать от страха. Его звали Тимур, сын Тарагая. И происходил он из монголов, которые разбавили (и значительно) свою кровь тюркской.

Тимур

Много позже Тимуру приписали то же предначертание великого пути в момент рождения, что и самому Великому Хану. Якобы родился Тимур из рода Барлас (хорошего монгольского рода, однако не царского) со сгустком крови, зажатым в руке, а по другим сведениям — с руками, полными крови, что обещало судьбу воина и завоевание мира. Эта биография Тимура лепилась уже после его смерти и по образу и подобию «Сокровенного сказания», так что не стоит искать в ней абсолютной правды. Даже выбор имени Тимура стал позже считаться знаменательным, взятым из стиха в Коране.

На самом деле во времена Тимура имя со столь тюркской ориентацией в мусульманской стране было уже пережитком прошлого: такие имена старались детям не давать, если дети были мусульманами. Отец Тимура был хотя и эмиром, но человек очень простым: он недавно принял ислам, верил горячо и искренне, но мусульманские имена ему ничего не говорили, так что и своему сыну, которого он воспитал мусульманином, он все же дал имя понятное, тюркское — Тимур, то есть железо. С этим железным именем и соответствующим воспитанием: с раннего детства приучен к седлу, охоте и войне, не знает страха и не боится трудностей, всего достигает самостоятельно, — Тимур вступил во взрослую жизнь.

Начал он эту жизнь со службы у эмира Казагана. Другого пути достичь хоть какой-то значимости у мальчика из рода совсем не царского — не было. Он должен был служить и хорошо служить, терпеливо ждать, вовремя разглядеть удачный момент, чтобы выслужиться, выбрать властителя, который вдруг не окажется смещенным или убитым, то есть сложностей на этом пути к власти было больше, чем нам сегодня представляется.

Тимур

У Тимура было отлично тренированное тело, он был неприхотлив в еде и быте, он имел острый и проницательный ум, он был бесстрашен и в то же время достаточно осторожен, если речь заходила о придворных интригах, и у него была харизма — то, что всегда спасает людей этого плана в самых сложных политических событиях своего времени.

Любимой игрой Тимура, которой он развлекал себя в минуты покоя, были шахматы. В людей он тоже играл, как в шахматы — какие-то фигуры продвигал, какие-то безжалостно сдавал, делая обманные ходы, какие-то уничтожал, видя в них угрозу безопасности. Если бы он этого не делал, то вряд ли бы в том XIV столетии стал фигурой, практически равной по сияющему ореолу основателю Великой Монголии. Ему в каком-то плане даже было сложнее, чем Чингисхану: тот лепил свой монгольский мир из ничего, а Тимур собирал свое огромное государство из кусочков развалившейся империи, и эти кусочки не желали складываться в новую империю, потому что осознали возможность независимого существования.

Тимуру было трудно и в другом смысле: он пришел после Чингисхана, и, как бы то ни было, современники и потомки сравнивали его с Великим Ханом. Ему для того, чтобы достичь славы, следовало не повторить деяния Чингисхана, а свершить больше, чем тот, победить врагов сильнее и построить государство могущественнее. Самое трудное — нужно было так заново склеить имперские части, чтобы страна стала единым целым. Дальновидный Тимур очень хорошо понимал, что не имеет смысла складывать части, которые никогда не захотят жить вместе. Следовательно, было глупо тащить в новое государство джучидов с их завоеванными христианами — во-первых, очень далеко на севере, во-вторых, ненадежно. Зато рожденному мусульманином в Средней Азии имело полный смысл вернуть все мусульманское население под власть монголов, собрать отколовшиеся части, добавить новые, подчинить земли, которые по праву принадлежат исламу, но почему-то подчиняются немногочисленным христианам, то есть создать сильное государство ислама.

Не трогая джучидского севера, он хотел сплотить весь исламский юг Планировал ли он это с самого начала? Конечно же — нет. Первые его шаги были простыми: определиться на службу и выслужиться, добыв хорошую должность и богатство, а также совершать подвиги и богоугодные дела, чтобы в случае преждевременной кончины попасть в хороший мусульманский рай с гуриями и фонтанами.

Итак, молодой Тимур отправился ко двору эмира Казагана и был принят на службу. Статный, красивый, умный, он понравился эмиру и тот отдал ему в жены свою внучку Альджуй, сестру эмира Хусейна. Это была большая удача: эмир дал за этой девушкой много скота и прочего богатства, а Тимур настолько возгордился возвышением, что когда через год Альджуй родила ему сына-первенца, Тимур нарек того Джахангиром (властителем мира в переводе). Кроме внучки эмир вручил Тимуру и нечто гораздо более ценное — должность. Теперь Тимур командовал одним из отрядов эмира. Вроде бы все складывалось наилучшим образом.

Через несколько лет верной службы Тимур мог рассчитывать на значительное продвижение по службе. Но смута в Трансоксиане была такой сильной, что эмир Казаган пережить ее не мог. Тимуру тоже все больше и больше хотелось власти: он хотел стать властителем Мавераннахра, а между ним и этой землей как раз стоял эмир Казаган. Так что не удивительно, что молодой Тимур стал искать союзников, готовых поднять восстание. В этом качестве к нему присоединился не менее амбициозный новый родственник эмир Хусейн, которому Тимур нужен был для завоевания Герата. Когда город оказался в его руках, как потом с обидой вспоминал Тимур, Хусейн отказался его отблагодарить. Это охладило пыл Тимура, и он снова вернулся на службу к Казагану.

Служить тому верой и правдой он совсем не собирался, напротив, стал сноситься с заговорщиками, думая, как разумнее и безопаснее свергнуть эмира. Но когда стало ясно, что заговорщики видят в Тимуре опасного соперника и готовы сдать его Казагану, он поспешил донести о готовящемся заговоре первым, что позволило ему возвыситься на службе и получить в управление город Ширганат.

У эмира тем временем созрел план отобрать Хорезм у джучидов, он хотел послать на Хорезм Тимура, но тот знал, что взять город приступом будет сложно, и внушил эмиру, что большой сложности в завоевании Хорезма нет, так что туда можно послать его сына Мир-Абдаллаха: таким образом Тимур убивал двух зайцев: устранял со своего пути Мир-Абдаллаха и завоевывал славу победителя хорезмийцев. План удался. Мир-Абдаллах стоял под Хорезмом, Хорезм не сдавался. Казаган, расстроенный событиями, послал туда Тимура, тот в отличие от Мир-Абдаллаха не стал брать город приступом или осаждать, он завел тайные переговоры с властями Хорезма и путем подкупа взял город вообще без боя — в глазах Казагана он был героем, а Мир-Абдаллах удостоился презрения. За эти заслуги Тимур был назначен наместником Хорезма.

Казаган испытывал к Тимуру все растущее доверие. Тут помог и случай: когда на охоте зять Казагана Кутлук-Тимур решил того убить, Тимур спас эмиру жизнь. В то же время Тимур готовил заговор против эмира, но не находил сочувствующих. Случай помог снова: эмир простил Кутлук-Тимура, но тот сблизился с его сыном Мир-Абдаллахом, и Тимур обвинил обоих в подготовке нового заговора. Как там было на самом деле, вряд ли мы узнаем. Достаточно того, что эмир поверил. Однако скоро Кутлук-Тимур осуществил задуманное — то есть убил Казагана, на его место был поставлен Мир-Абдаллах, но он оказался скрягой, поэтому был свергнут, изгнан из ставки в снега Гиндукуша, где он и погиб. Очень скоро и на престол посадили Тимур-Шах-Углана. В убийстве и восстании был замешан один из родственников Тимура Ходжа-Барлас, который претендовал на свою часть власти. Так что Тимур, поняв, что оставаться с победителями, когда те делят трофеи и расправляются с неугодными (а Тимур был таковым, поскольку однажды уже донес о планах заговорщиков погибшему эмиру), опасно, сбежал в родной Кеш.

В стране воцарились беспорядки. Хан Тоглук-Тимур терпел эту беду около двух лет и, в конце концов, решил навести порядок. С большим войском он пошел в 1360 году на Трансоксиану. Тимур было собирался найти сторонников и воевать, но, посовещавшись с мусульманами, отказался от затеи: решено было встретить карательное войско выражением покорности и дарами. Как только завоеватели вошли в Кеш и в обычном порядке хотели приступить к грабежам, навстречу им вышли мусульмане во главе с Тимуром и облагодетельствовали по полной программе.

Узнав о грядущем пире, увидев улыбки жителей, ханские войска попали с грабежа на праздник. И все время, что войска Тоглук-Тимура стояли в Кеше, праздник длился и длился, Тимур выказывал и выказывал самые верноподданнические чувства. Он очень понравился Тоглук-Тимуру, и тот, покидая Трансоксиану, назначил Тимура наместником и вверил ему десятитысячное войско.

Сначала Тимур был даже счастлив. Вроде бы путь к власти становился открытым, в двадцать пять лет он достиг высокого поста и его ожидали милости хана. Но на практике все оказалось куда менее приятным: стоило только Тоглук-Тимуру уйти из Кеша, как туда вернулись Ходжа-Барлас и эмир Баязид из славного рода Джалаиридов, которые объединились против Тоглук-Тимура. Тимуру нужно было выбирать, за кого он в этой схватке: если за свободу Трансоксианы, то ему следовало примкнуть к дяде и Баязиду, если за Тоглук-Тимура и централизацию страны, то ему нужно было поставить крест на равноправии тюркоязычных мусульман.

Тимур выбрал хана, думая, что сможет со своими противниками справиться. Одно сражение ему даже удалось выиграть, второго — не было: тумен[43] Тимура отказался ему подчиняться. Тимуру пришлось искать милостей у Ходжи-Барласа. Прошло полгода — и хан с войском вернулся. Стали искать виноватых. Тимура он, однако, не казнил, напротив — назначил советником при оставленном в Кеше наместнике, сыне хана Ильяс-ходже. Ужиться вместе им было невозможно. Ильяс, желая выслужиться перед отцом, делал ошибку за ошибкой, собственными действиями настраивая местных жителей против монголов, а Тимур не мог этих ошибок исправить. Так что он предпочел бежать из Кеша вместе с семьей к брату жены эмиру Хусейну.

Вместе с Хусейном он думал, с кем можно было бы объединиться против посланного следом отряда Тоглук-Тимура. Выбор пал на эмира Хива, но оказалось, что эмир Тукель предпочитает хана, а переговоры с мятежниками ведет, чтобы заманить тех в ловушку. Тимур и Хусейн сразились с войском Тукеля, но силы были неравны — будущий завоеватель был разбит, дабы запутать преследователей, он бежал в одну сторону, Хусейн — в другую. Беглецы, как положено, прятались, соединялись, разбегались, пока все не были схвачены Али-беком Джавуни-курбани, который привез свою добычу в Махан и поместил в местную тюрьму. Бек, очевидно, лелеял надежду сдать разбойников хану. Однако Тимур подкупил стражника и вроде как сбежал, но потом посчитал свой поступок неподобающим, почему отправился прямо из тюрьмы к захватившему его беку. Тот как раз получил письмо от брата, в котором тот советовал отпустить Тимура и его спутников, ради чего даже посылал богатые подарки.

Из Махана Тимур двинулся к Бухаре — гнезду всех недовольных, там вокруг него понемногу стали сплачиваться люди. Первыми примкнули туркмены, затем стали примыкать родичи из Кеша, крошечный отряд вырос до 1000 человек. Это уже было какое-никакое, но войско. Тимур стал склонять среднеазиатские малые городки к сдаче — где лестью, где угрозами, где обещаниями. Некоторые крепости приходилось брать с боем, причем местное население часто было настроено против Тимура и защищалось изо всех сил.

В одной из битв за Систан Тимур был тяжело ранен:

«Население крепостей и многие другие собрались вместе, чтобы общими силами напасть на меня, — рассказывает „Автобиография“, — когда я получил известие, что мне угрожает нападение, я все мое войско разделил на три части. Амир Хусайн с одной частью войска составил мое правое крыло, другую часть я расположил слева, а сам, предводительствуя третьей частью, составил середину боевого порядка. В первый ряд я поставил стрелков, за стрелками расположились воины, вооруженные копьями. Произошло большое сражение. Я сам, с двенадцатью богадурами[44], очутился в самой средине сражавшихся: в это время две стрелы попали в меня: одна в ногу, другая в правый локоть. Разгоряченный сражением, я даже не обратил внимания на то, что был ранен, и опомнился лишь тогда, когда, с помощью Божьей, нам удалось победить и обратить в бегство наших врагов».

Эти раны были тяжелыми и сделали Тимура калекой — у него перестала сгибаться правая нога, а правая рука стала слабой и постепенно усыхала. Но ранение его не могло остановить: Тимур, немного подлечившись, продолжил захватывать города и вербовать сторонников. Но главной мишенью был Самарканд. К этому городу Тимур питал особенную страсть, недаром потом он сделал Самарканд столицей своей огромной империи. Пока что у него не хватало сил, чтобы его взять. Но планы он уже строил большие: Тимур решил полностью взять власть в Трансоксиане и Моголистане. На это, конечно, ушли годы.

Войско Тимура на этом этапе было уже значительным, но по сравнению с силами хана — все еще небольшим. На стороне хана были многие эмиры, которые не желали с ним ссориться. Когда это объединенное войско вступило в сражение с Тимуром, тому не оставалось ничего, кроме как применить хитрость — на хитрости он оказался щедрым. Так же, как когда-то Чингисхан, он правильно расставил свои отряды и велел разжигать множество костров, чтобы устрашить своих противников. Применил он и передислокацию своих сил ночью, чего ханские командиры никак не ожидали. Ночью же он начал бой с Ильяс-ходжей. Сын хана начал сдавать позиции, но битву решила не военная смекалка Тимура и не отчаянная храбрость его людей: к Ильясу явился гонец, сообщивший о смерти его отца. Ильяс должен был наследовать престол и немедленно отправился в ханскую ставку. Войскам же он велел стоять на месте и не выпускать Тимура, вынуждая того сражаться. Оставшись без хана, войска быстро потеряли боевой дух. На сторону Тимура стали переходить отряд за отрядом. Когда хан вернулся, его армия значительно поредела. Следующая битва была уже на земле Самарканда. В ней победил Тимур. Войска хана, деморализованные, рассеянные, бежали. В плен попало множество военноначальников. Сам хан, едва не взятый в плен, с малочисленным отрядом успел скрыться с поля боя. Так Тимур отвоевал Трансоксиану. А за ханом Ильяс-Ходжей он вместе с Хусейном гнался почти до Ташкента. Однако эта победа не принесла единства на земли Трансоксианы. Эмиры враждовали друг с другом.

Что могло их всех замирить?

Только сильная власть. Тимур желал этой власти, но имелась одна проблема: в отличие от разбитого им Ильяса, он не был чингисидом. Он мог быть прекрасным полководцем, уважаемым человеком, но на власть в землях, завоеванных монголами, мог претендовать только выходец из царского рода, чингисид по крови. Так было везде, Средняя Азия — не исключение.

Тимур, который чтил Ясу, не мог поступить против правил. Стать ханом, не имея на это прав по рождению, означало просто узурпировать власть. Тимур был умен и дальновиден. Он поступил так же, как и все эмиры до него, — то есть стал искать чингисида на вакантное ханское место. Способности будущего хана его вовсе не интересовали. Может, и лучше, если бы это оказался человек бездарный или совсем безмозглый, единственное качество, которое требовалось Тимуру, — чингисид.

В ханы пригласили Кабул-хана. Он не был ни бездарным, ни безмозглым. Кабул-хан был очень даже известен в Средней Азии, но не как воин, а как поэт и дервиш. То, что Кабул-хан поэт, Тимуру нравилось. Это обещало, что новый хан не будет лезть в государственные дела. Не нравилось другое: Кабул-хан был ставленником Хусейна, в отношениях с которым наметилась непоправимая трещина.

Осенью 1364 года на курултае кандидат на власть был провозглашен ханом, а Тимур получил титул сахиб-кирана, что в переводе означает: «тот, по чьей воле выстраиваются звезды». Тем временем на Трансоксиану пошли войска Ильяса. Осторожный Хусейн решил, что бывший хан оскорбился провозглашением Кабул-хана, посоветовался с воспитателем хана, и оба труса решили просто закрыть вопрос: несчастного поэта и дервиша быстро удавили. Потом воспитатель явился с повинной головой к Тимуру, думая, что за убийство хана не будет даже наказан.

Он ошибся. Тимур был в ярости. Убийцу, несмотря на мольбы и увещевания, он отдал родичам удавленного. Хусейн ожидал, что та же участь постигнет и его. Тимур Хусейна не выдал, но гнев на него затаил до времени. Если Хусейн надеялся, что смерть несчастного хана остановит гнев Ильяс-Ходжи, он ошибся. Хан вел войска на Тимура.

Битва, получившая название битвы в трясине, произошла где-то на пути между Чамизом и Ташкентом. Свое название битва получила потому, что якобы монгольские шаманы, которых Ильяс-Ходжа всюду возил за собой, вызвали беспрецендентный ливень, земля совершенно размокла, и войска сражались в жидкой грязи. Тимур в этом бою получил страшное поражение. Однако победивший Ильяс-Ходжа, который было решил, что теперь Самарканд, коим владел тогда Хусейн, достанется ему, тоже ошибся.

Самарканд запер ворота перед монгольским ханом. Ильяс-Ходже пришлось осадить город. Но тут вдруг открылось, что в Самарканде началась эпидемия моровой язвы, осторожный Ильяс тут же поднял войско и ушел назад, в Моголистан. Трансоксиана осталась под властью Тимура, которому пришлось опять искать на престол нового хана. В момент этих государственных дел умерла его жена Альджуй. Больше ничего не связывало Тимура и Хусейна.

Припомнив тому все его прегрешения и измены, Тимур двинул свое войско на бывшего друга. В битве под Самаркандом эмир был разбит, но теперь им завладела безумная мысль поймать и уничтожить Тимура, что благодаря тимуровым осведомителям тут же стало тому известно. Воспользовавшись мятежами во владениях Хусейна, Тимур пошел на того войной. Города эмира пали. Сам Хусейн, лишившись всего, отправился простым паломником в Мекку, но где-то по пути в Святую Землю был убит.

Одни считают, что погиб эмир от руки разбойников, другие обвиняют в этом Тимура. Истина не известна никому. Как бы то ни было, избавившись от главного соперника, Тимур получил полную власть над Трансоксианой: 10 апреля 1370 года он был избран Великим Эмиром, причем провозглашение Тимура было обставлено так, как обычно провозглашали ханов: Тимура посадили на белую кошму, подняли вверх к самому небу и совершили девять земных поклонов, после чего передали ему в руки кубок. Но от ханской власти Тимур благоразумно отказался. В ханы был приглашен угедеид Сюургатмыш. Его тоже «избрали» и дали титул Великого хана. Но реальной властью хан не обладал. Эта власть целиком и полностью была сосредоточена в руках одного Тимура. Тем же летом Великий Эмир женился на дочери эмира Казагана и получил титул «царского зятя». Теперь он именовался как сахиб-киран Тимур-гураган.

С семидесятых годов XIV века сахиб-киран Тимур-гураган стал вести постоянные войны с соседними землями, понемногу присоединяя их к Трансоксиане. Первыми в этом списке были Хорасан и Герат, за ними последовал Самарканд, о котором Тимур мечтал. Самарканд стал столицей государства Тимура.

Вел гураган и войны с Моголистаном, ходил туда походами, которым счет был потерян. Если присоединить земли с оседлым населением было относительно просто, то Моголистан в этом плане был землей трудной — его население городов не имело, приходилось воевать с кочевыми племенами. Походы были постоянными и почти бесплодными: признавая власть Тимура, кочевники тут же «забывали» об этом, стоило только войскам уйти. Но для местных эмиров эти походы казались благом: ведь набеги с севера становились слабее и реже.

Немного усмирив моголистанцев, Тимур подчинил Хорезм. Ургенч был стерт с лица земли, а его жителей переселили в Самарканд. Были захвачены Систан и Мазенадаран. Это все земли родные, среднеазиатские, на них жили братья по вере — мусульмане. Но Тимура это никак не останавливало. Войны с соседями он вел с такой же точно жестокостью, как будто сражался с неверными. Священный джихад он объявил против мусульманских народов.

Первым исламским городом, который подвергся той примерно участи, что вражеский город при Чингисхане, был Исфарайин. Взяв город, Тимур приказал своим воинам вырезать всех его защитников, а простых горожан затоптать конями. Стены крепости были разрушены, а дома превратились в развалины. Такая же участь постигла Исфахан. Город был подожжен, а его защитники убиты.

Как писал очевидец: «…столько пролилось крови, что воды реки Зиндаруда, на которой стоит Исфахан, вышли из берегов. Из тучи сабель столько шло дождя крови, что потоки ее запрудили улицы. Поверхность воды блистала от крови отраженным красным цветом, как заря в небе, похожая на чистое красное вино в зеркальной чаше. В городе из трупов нагромоздили целые горы, а за городом сложили из голов убитых высокие башни, которые превосходили высотою большие здания». Все эти разрушения, смерти и пожары оправдывались новым подходом к исламу: и среди мусульман есть «правоверные», а есть и «неверные». Тимур взял на себя роль отделить верных от неверных. Неверными, как и некогда при Чингисхане, считались те, кто не следует за Тимуром или открыто против его власти восстает. Из голов тех, кто был признан неверным, и возводил гураган свои башни, которые на людей слабонервных оказывали страшное впечатление. Но для самого Тимура эти башни из голов и прочие мерзости были скорее очистительным актом: так он выводил возможных мятежников и, раз увидав рукотворные памятники войны, эмиры, прежде чем бунтовать народ, хорошенько задумывались о последствиях.

С каждым годом желающих выступить против Тимура становилось все меньше. Постепенно все среднеазиатские земли соединились под его рукой. Теперь можно было идти походами в более далекие страны — Иран, Багдад, Сирию, но первыми на очереди оказались земли Кавказа, некогда подчиненные Чингисханом, но неспокойные и никакой монгольской власти реально не признающие. В кавказские походы Тимур впутался из-за особых отношений с одним из наследников золотоордынского престола — ханом Тохтамышем. В Золотой Орде проблема с дележом власти стояла даже острее, чем в Средней Азии.

Смуты в Золотой Орде

Наибольшего могущества Золотая Орда, созданная завоеваниями Бату, достигла во времена хана Узбека. Он правил долго — на протяжении 30 лет — с 1312 по 1342 год. Недаром, наверно, Ибн Батута назвал Узбека одним из семи самых могущественных правителей мира. При Узбеке в его землях был установлен правильный монгольский порядок, жизнь стала безопасной, а по дорогам можно было ездить из Азии до самого Крыма, не боясь грабителей и убийц.

Вступив во власть в молодом возрасте, хан отличался умом, отвагой, он был энергичным в делах и хорошо управлял своим государством. Собственно, именно его заслуга, что в прежде неспокойной Золотой Орде удалось хорошо разобраться с местными князьями «урусов»: хану удалось «укоротить» нравы этих князей, действуя где дипломатией, где силой. Удалось ему так же успешно справиться и с раздорами в среде собственно монгольской знати. Достиг этого он, опираясь на ислам. Сам хан, по рассказам современников, был хорошим мусульманином. Но он оставался столь же толерантен к чужой вере, как и те, кто правили прежде него. Известно, что для русских провинций в составе Золотой Орды Узбек издал следующий указ: «Все чины православной Церкви и все монахи подлежат лишь суду православного митрополита, отнюдь не чиновников Орды и не княжескому суду. Тот, кто ограбит духовное лицо, должен заплатить ему втрое. Кто осмелится издеваться над православной верой или оскорблять церковь, монастырь, часовню, тот подлежит смерти без различия, русский он или монгол. Да чувствует себя русское духовенство свободными слугами Бога». Об этой веротерпимости говорит такой хотя бы факт: когда сестра Узбека Кончака была выдана за русского князя Юрия Даниловича, она была крещена в православную веру. И это при том, что сам Узбек был хорошим мусульманином!

Правление Узбека проще охарактеризовать словами «закон и порядок». Система упорядочивания управления большой территорией наилучшим образом была реализована именно при Узбеке. В его время мелкие улусы Золотой Орды были прочно привязаны к столице Узбека — Новому Сараю. Если прежний Сарай был довольно небольшим волжским городком, в основном ремесленным, то Узбек создал роскошную столицу, ориентируясь, очевидно, на далекий Каракорум.

Как пишет Хара-Даван, «город был пересечен каналами и орошен прудами» (вода была проведена также в отдельные дома и мастерские). Одна из систем бассейнов располагалась по склону Сырта. Падение воды использовалось заводами, устроенными около дамб (белый уголь татарской столицы). Найдены остатки железных приводных колес в несколько пудов весом. Старый Сарай во времена Узбека являлся по преимуществу промышленным центром: развалины горнов, кирпичный завод, поташные печи ·, целые городки керамичных мастерских. Однако и в Новом Сарае открыты остатки монетного двора, ювелирных, придворных сапожных, портновских и других мастерских. В торговом квартале обнаружены остатки товаров происхождением со всех концов монголосферы, например, кофе, чем опровергается мнение, что кофе вошел в употребление только в XVII веке. В деревянных конструкциях встречаются еловые бревна (ближайшие еловые леса отстоят от Сарая на несколько сот верст).

В обоих городах были районы, состоявшие сплошь из кирпичных построек. Технически хорошо оборудованы и благоустроены были жилые дома золотоордынского города: прекрасные полы и любопытная система отопления свидетельствуют о чистоте, тепле и уюте. В окрестностях располагались дворцы, окруженные садами. В предместьях размещались шатры прикочевавших к городу степняков.

Узбек уже не мог вернуть утраченных при прежних ханах центральноевропейских земель — Сербии и Болгарии, но его власть распространялась на земли русских, на южную степь вплоть до Дуная, на земли Дешт-и-Кыпчака. Это четко структурированное управление с точно просчитанными доходами и расходами, конечно же, было плюсом хану, но минусом подвластным жителям, в том числе и русским княжествам. Пожалуй, при Узбеке монгольская власть давила на Русь сильнее всего, тут не стоит заблуждаться — милостивый для монголов Узбек, восхваляемый монголами Узбек, был проклят русскими летописцами, пусть отстроил красивый город и был любезен русской церкви. Свою власть Узбек поддерживал совершенно монгольскими методами: при малейшем недовольстве (будь это робкая попытка русских князей поднять голову или отчаянная попытка монгольских ханычей устроить бунт) он посылал карательные отряды и они вычищали заразу без жалости и снисхождения.

Но стоило Узбеку умереть, как сразу же вскипели прежние, придушенные страсти. Ханыч Тинибек, который должен был занять отцовский престол после его смерти, был тут же убит заговорщиками. На ханское место сел царевич, которому власти не полагалось, — Джанибек.

Джанибек следовал политике отца — то есть укреплял свою власть, много строил, укорачивал права своей знати, пытался отобрать на южной границе с хулагаидами их земли в пользу Золотой Орды. После похода на Азербайджан — камень преткновения между двумя ветвями потомков Великого Хана, он и скончался.

На престол взошел Бердибек. Ханом он оказался гадким. Злобный и мстительный, он так настроил против себя все свое окружение, что не удержался на престоле и был убит. На этом род Бату прервался. Лучшее время Золотой Орды было в прошлом. Но поскольку сама Золотая Орда никуда не делась, на престол, оставленный последним потомком Бату, стали претендовать многочисленные родичи.

Это время вошло в историю Золотой Орды как Большая Замятня. У Джучи, кроме Бату, были и другие дети: потомки Шейбана правили в Сибири, потомки Орды-Ичена — в Синей Орде, потомки Тукай-Тимура правили в Крыму. Крым в свою очередь входил в состав Золотой Орды, хотя был практически самостоятельным. На вакантное место сразу стали претендовать все имевшиеся на тот момент родичи. Они были, как и положено, джучиды. Никто кроме потомков Джучи право на власть в этой части распавшейся Великой Монголии не имел. Причем при хане был своего рода управляющий орган — диван. В его состав входили все члены царственного рода, священнослужители, военачальники, крупные феодалы, носившие теперь по мусульманскому правилу титулы эмиров и беков. Прежде их называли нойонами, но то время кануло вместе с Великим Ханом в вечность.

Джучиды XIV века уже не были полноценными монголами: благодаря их бракам с тюрками эта кровь была сильно разбавлена тюркской. Они считали себя монголами, называли себя монголами, но все меньше отличались от местного татарского населения. Поскольку количество жен у монгольских ханов Золотой Орды было значительно, количество детей — тоже. Так что образовалось множество желающих «продолжить линию Бату». За 20 лет в Золотой Орде сменилось 25 ханов, некоторым не удавалось высидеть на престоле и пары месяцев.

В середине семидесятых годов XIV века наибольшее право на золотоордынский престол имел сын мангышлакского хана Туй-Ходжа-Оглана Тохтамыш. Его отца выгнал с ханства и казнил Урус-хан. Тохтамыш был джучид, хотя и не из потомков Бату (таковых, как мы знаем, не осталось). Тохтамыш принадлежал к ханам Синей Орды, составной части Золотой Орды, но к середине XIV века — практически самостоятельному ханству. В целом в Золотой Орде сложился такой порядок, когда ее отдельные части почувствовали самостоятельность и не желали подчиняться своему великому хану. Синяя Орда исключения не представляла. После смерти отца Тохтамыш очень хорошо понимал, что Урус-хан не остановится на достигнутом. Он бежал, за ним гнались, едва не убили, но он все же сумел добраться до владений Тимура-гурагана.

«Когда Токтамыш-оглан прибыл, — пишет хронист, — эмиры, в качестве посредников, представили его Тимуру.

Его величество проявил в оказании ему почета и уважения такие усилия, какие только было возможно, и выполнил то, что следовало для соблюдения вежливости со стороны такого величества по отношению к такому царевичу. Рядом с ним он въехал в город Самарканд, дал царские пиры с соответствующими подарками и пожаловал ему (Токтамышу) и его спутникам столько золота и (драгоценных) украшений, скота и материй, лошадей и мулов, палаток и шатров, барабанов и знамен, дружины и войска, что ум не может этого определить и сосчитать».

Тимур дал молодому хану не только множество подарков, он дал тому войско, чтобы отбить престол Золотой Орды и утвердиться на нем. Тимур, очевидно, предполагал, что Тохтамыш будет ему благодарен и станет проводить ту политику, чтобы устроила эмира. К тому же он надеялся несколько ослабить государство джучидов, а может — откромсать от него впоследствии лежащие вблизи Средней Азии части. Но престол Тохтамышу только предстояло завоевать. Это оказалось мероприятие сложное, при всей смелости и отваге молодой хан был не самым лучшим полководцем. У него не было самого важного — военного опыта, ведь на тот момент хану было всего лишь 18 лет. Все современники сходятся на том, что он имел красивые черты лица, обходительные манеры, но красотой и манерами престол не завоевывают.

Трижды ходил с тимуровыми войсками на своих врагов мангышлакский царевич и трижды был жестоко разбит. В первый раз он сражался с Кутлуг-Бугой, убил того в бою, но едва спасся от впавших в ярость воинов Кутлуг-Буги; второй раз — с Токтакаем и Али-беком. В это второе сражение Тохтамыш был повержен, спасался бегством и едва не погиб.

«Перед ним была река, — рассказывает хронист. — По необходимости он, сбросив сапоги, бросился в эту воду и спасся. Каранчи-бахадур в погоне за ним достиг берега реки и стрелой ранил его в руку. Он (Токтамыш) один вошел в заросли и спрятался. Тимур послал к нему своего брата Идигу-барласа, чтобы наставить его (Токтамыша), дабы он был мужествен и храбр в деле царства и считал необходимым отразить врага. Эмир Идигу (его мы знаем как Едигея) проходил по краю этой заросли, и звуки плача достигли его уха. Поискав, он увидел его (Токтамыша) в таком положении. (Идигу) спешился, выполнил правила вежливости, позаботился о нем, как было нужно, привез в Бухару к Тимуру. Тот снова выполнил обязательство ласки и заботы и устроил, как следовало, нужное ему».

Приняв бежавшего Тохтамыша, Тимур вынужден был вступить в неприязненные отношения и с Урус-ханом, который собрал большое войско и шел по следам Тохтамыша. Сначала Урус-хан подослал к Тимуру послов, потребовавших выдачи царевича. Тимур отказался, и из-за Тохтамыша началась война Тимура и Урус-хана. Тимуру довольно быстро удалось разгромить войска Золотой Орды.

«Сделав Токтамыш-оглана проводником (качарчи), он достиг Джейран-камыша; иль[45] и область врага сидели не зная (об этом); победоносное войско ограбило их и добыло бесконечное и бесчисленное имущество. Так как удача была близка, и счастье помогало высочайшим знаменам, то в это время Урус-хан перебрался из мира преходящего в мир вечный. Его старший сын Токтакия сел на его место; он также умер через короткое время. Тимур пожаловал царство той области царю Токтамышу, устроил нужное ему (асбаб) и оставил в том государстве. (Тимур) подарил ему лошадь по имени Хынк-оглан, которая по проворству обгоняла ветер и быстротой добывала воду из огня. Он приказал ему (Токтамышу): „Хорошо, храни эту лошадь, так как когда-нибудь она тебе пригодится“. Затем он сам, сопутствуемый честью и победой, безопасностью и весельем, одолением и счастьем, повернул в сторону Самарканда. Тимур-Мелик-оглан стал (уже) царем в тех странах. С большим войском он выступил против царя Токтамыша, и после многих битв и сражений Токтамыш-хан повернул обратно и удалился от своих людей и войска. Верхом на той лошади, которую подарил ему Тимур, он один отправился к Тимуру, и, благодаря счастью дальновидного взгляда того обладателя счастья, эта славная лошадь стала его спасением.

В первый раз, когда Токтамыш-хан бежал от Урус-хана и пришел (к Тимуру), вместе с ним пришел Урук-Тимур, который был отличен милостью и лаской Тимура, а Урус-хан отдал его иль и область в лен [46] (суюргал) Тайге. Когда Токтамыш снова бежал, Урук-Тимур упал и остался на поле битвы. Его взяли и отвели к Урус-хану. Тот его помиловал, и он (Урук-Тимур) провел некоторое время среди них в бедствии, в конце концов, бежал, пришел к Тимуру и удостоился бесчисленных милостей.

(Тимур) спросил (у него) о состоянии Тимур-Мелика и его положении. Так как он был человеком осведомленным, то доложил, что тот (Тимур-Мелик) днем и ночью занят питьем вина, развлечениями и удовольствиями, спит до полудня, и, если даже произойдет тысяча важных дел, ни у кого не окажется смелости разбудить его. По этой причине люди отчаялись в нем, и все государство, и область требуют Токтамыша…»

Снабдив Тохтамыша своими войсками, он отправил царевича занимать свой стол. В 1378 году царевичу удалось разбить войско Тимур-Мелика, чем он очень обрадовал Тимура, а весной будущего года он победителем вошел в Сарай. За это время Тохтамышу удалось взять Сыгнак, яицкий Сарайчик, хорезмийский Ургенч, Полистан, Новый Сарай, Азов. В столице Волжской Орды Сарае он утвердился по старому монгольскому праву. Заяицкая Орда, из которой вышел Тохтамыш, почти полностью поглотила Орду Волжскую, оставалась пара штрихов, чтобы докончить картину полного подчинения. Для этого требовалось немного — добить «поставщика» ханов в Золотой Орде, бессменного их кукловода.

На троне Золотой Орды тогда сидел чингисид Арабшах, известный в русских летописях под именем Арапши, а темник Мамай, который и прежде ставил хана за ханом, теперь решил полностью забрать власть, используя «Арапшу», как ему заблагорассудится. Все понимали, что Арабшах ходит под рукой Мамая. Для Тохтамыша — да и для любого монгола — Мамай был узурпатором. Эта чехарда ханов в Золотой Орде и финальная стадия чехарды — захват престола «недостойным» чингисидом — привела фактически к тому, что восточные области Орды, провинция Московия, перестали платить дань.

Арабшах попробовал сходить за данью в ближайшие русские княжества, вопреки надеждам на легкую победу, русские выставили войска. Арабшаху удалось их разбить, но само проявление непокорности было неприятным фактом. Москва к тому времени была очень тесна связана с Золотой Ордой и имела свои виды на то, кому так сидеть по всем правилам, на узурпацию власти каким-то темником она смотрела так же, как и сами монголы, то есть не считала себя обязанной подчиняться воле захватчика, посадившего на престол, не имеющего законных прав претендента. В самой северо-восточной Руси порядок наследования был скроен по тому же монгольскому образцу. Так что не удивительно, что Мамай вынужден был двинуть свои войска для покорения отложившейся от Орды территории, а русские войска, которые не осмелились бы биться с законным ханом, решились на битву с тем, кого считали узурпатором власти.

Эта пришедшаяся очень ко времени для Тохтамыша битва Мамая с русскими хорошо известна как Куликовская битва. Мамай в ней был разбит. Пока Мамай был занят разборками на Руси, Тохтамыш занял Хорезм, вошел в земли Синей Орды, поднялся по Волге и торжественно принял власть в золотоордынском Сарае, а затем выдвинулся вслед за Мамаем, уходившим с неприветливого Куликовского поля, гнал его на запад до печально известной русским речки Калки, где и разбил наголову.

Лишенный войска темник бежал дальше в Крым. В Крыму Мамая ждала смерть от руки генуэзцев. А Тохтамыш принялся обустраивать свое владение — Золотую Орду. Он мечтал сделать это владение снова большим, сильным и внушающим соседям страх. Обустраивать свою Орду он стал по рецепту Тимура: централизованное управление, беспрекословное подчинение мелких правителей улусов, единая подать, укрепление войска и возвращение отложившихся областей. Москву, не проявившую расторопности с поздравлениями новому хану и выплатой дани, следовало примерно наказать. Тохтамыш желал вернуть строго-ярлычное время и смирить гордыню русских. Это и стало причиной того неожиданного похода на Москву спустя год после Куликовской битвы. Может, русские этой битвой и помогли Тохтамышу, но им следовало показать, кто здесь законный хан.

Для этого законного хана было огромной неожиданностью, что московского князя почему-то в Москве нет. Когда войско Тохтамыша подошло к московским стенам, хан спросил именно об этом: в Москве ли князь Дмитрий Иванович? На что жители отвечали хану: нет, не в Москве. Дмитрий Иванович, едва услыхав, что Тохтамыш движется на его город, тут же бросился вон из Москвы, а следом за ним побежали все, кто хотел сберечь имущество, — срочно грузились на телеги и пытались покинуть «меченую» Москву. Простые горожане от этого впали в ярость: они сообразили, что если богатые люди из города сбегут, то защищать его будет вовсе некому, а монголы придут и все сожгут. Так что горожане ворота замкнули и своих именитых сограждан никуда не выпустили.

Но князь успел. Он первым сообразил, что будет плохо. Вот и не было его в Москве. Тохтамышу это не понравилось, монголы объехали вокруг города, внимательно оглядели его стены и бойницы, а перепивший дармового вина народ между тем кричал им со стен оскорбления. В Москве шла пьянка: народ дорвался до винных погребов и гулял вовсю, не думая о монголах. Насилу это пьяное сборище удалось угомонить литовскому князю Остею, оказавшемуся в городе. Он и возглавил оборону.

Может быть, он бы и смог держать оборону, если бы не предательские действия нижегородских русских князей, которые находились в войске Тохтамыша. Те убедили москвичей открыть ворота и сдать город, обещая, что хан не собирается никого убивать. И это — после того уже, как со стен были сделаны первые выстрелы, убит один из военноначальников хана, после того, как жители три дня и три ночи отбивались от монгольского войска и лили со стен кипяток, прикатили даже пушки и пускали в монгольское войско ядра, метали в монголов камни…

За это, как должно было быть известно каждому русскому, пощады не ждут. Но добрые советчики-князья обещали эту пощаду. И жители им поверили. Они оделись торжественно, взяли в руки иконы, хлеб-соль, открыли ворота и пошли навстречу Тохтамышу — впереди защитник Москвы литовец Остей, следом игумены, попы, именитые горожане, которых нашли, все, в полном составе. Остея тут же увели в сторону, якобы для переговоров, и никто в этом странности не заметил — для переговоров ведь!

«И тотчас начали татары сечь их всех подряд. Первым из них убит был князь Остей перед городом, а потом начали сечь попов и игуменов, хотя и были они в ризах и с крестами, и черных людей. И можно было тут видеть святые иконы, поверженные и на земле лежащие, и кресты святые валялись поруганные, ногами попираемые, обобранные и ободранные. Потом татары, продолжая сечь людей, вступили в город, а иные по лестницам взобрались на стены, и никто не сопротивлялся им на заборолах[47], ибо не было защитников на стенах, и не было ни избавляющих, ни спасающих. И была внутри города сеча великая и вне его также. И до тех пор секли, пока руки и плечи их не ослабли и не обессилели они, сабли их уже не рубили — лезвия их притупились.

Люди христианские, находившиеся тогда в городе, метались по улицам туда и сюда, бегая толпами, вопя, и крича, и в грудь себя бия. Негде спасения обрести, и негде от смерти избавиться, и негде от острия меча укрыться! Лишились всего и князь и воевода, и все войско их истребили, и оружия у них не осталось! Некоторые в церквах соборных каменных затворились, но и там не спаслись, так как безбожные проломили двери церковные и людей мечами иссекли.

Везде крик и вопль был ужасный, так что кричащие не слышали друг друга из-за воплей множества народа. Татары же христиан, выволакивая из церквей, грабя и раздевая донага, убивали, а церкви соборные грабили, и алтарные святые места топтали, и кресты святые и чудотворные иконы обдирали, украшенные золотом и серебром, и жемчугом, и бисером, и драгоценными камнями; и пелены, золотом шитые и жемчугом саженные, срывали и, со святых икон оклад содрав, те святые иконы топтали, и сосуды церковные, служебные, священные, златокованые и серебряные, драгоценные позабирали, и ризы поповские многоценные расхитили. Книги же, в бесчисленном множестве снесенные со всего города и из сел и в соборных церквах до самых стропил наложенные, отправленные сюда сохранения ради — те все до единой погубили.

То же говорить о казне великого князя, — то многосокровенное сокровище в момент исчезло, и тщательно сохранявшееся богатство и богатотворное имение быстро расхищено было. Добро же и всякое имущество пограбили, и город подожгли — огню предали, а людей — мечу. И был здесь огонь, а там — меч: одни, от огня спасаясь, под мечами умерли, другие, меча избежав, в огне сгорели. И была им погибель четырех родов. Первая — от меча, вторая — от огня, третья — в воде потоплены, четвертая — в плен поведены были».

После этого московского усмирения Русь быстро уяснила, что к власти в Орде пришел настоящий законный хан, с ним шутить шутки не получится. Недаром после Москвы золотоордынского хана Тохтамыша на Руси называли не иначе чем Царь Русский, так он на монетах того времени и значится.

Усмирив и хорошенько поучив Русь и ее «наместника ордынского» Дмитрия Донского, Тохтамыш обратился к более интересным и сулящим многие выгоды делам — он решил идти на Кавказ, а заодно прошелся и по землям, которые недавний его благодетель Тимур считал своими. Так схлестнулись интересы Тимура и интересы Золотой Орды. Из кавказских стран Тимур успел уже прихватить Султанию — государство ильханов, которое практически Тимуру не сопротивлялось. Правитель Султании Эдиль лично выехал в Тебриз вместе с Великим Эмиром и сдал тому город, однако потом опомнился и решил убить Тимура. Не удалось.

Предателя взяли под стражу и сварили в котле в присутствии толпы зрителей. С Тебризом были свои отношения и у Тохтамыша, и они были дружественными. Тохтамыш, видно, сам рассчитывал взять город в свое владение. Поэтому, когда ему донесли о случившемся, Тохтамыш отправил в Тебриз войско под командованием Джанибека.

«Он [Джанибек] двинулся через врата Аланские и Дербендские против него [Тимура], — писал Фома Мецопский, — Тот, избегая столкновения с ним, ушел на Востан, а оттуда пошел в Багдад. Северные войска осадили Тавриз и после семидневных боев взяли его. Многих они вырезали, многих грабили и опустошили всю область. Оттуда они отправились в город Нахчуан и разорили всю страну Сюнийскую, двенадцать областей ее, многих вырезали и взяли в плен. Была зима. И по Божьему произволению в день Благовещения [7 апреля] внезапно выпал сильный снег, много пленных спаслось, а они, бросив большую часть добычи, ушли в страну по той же дороге, по которой пришло это… племя татарское, называемое тогтоган. Они заключили мир с Шемахой, ибо она мирно перед ними открыла врата Аланские».

Начало конфликту было положено.

Тимур на следующий год пришел в ту же землю Сюнийскую, взял Ериджак, далее пошел в Чакату и взял Сурмалу, но столкнулся с яростным сопротивлением горцев. В Армении жители не желали признавать власти монголов, так что «многолюдную Армянскую область они (монголы. — Автор) голодом, мечом, пленением, неимоверными терзаниями и бесчеловечным своим обращением превратили в пустыню». За Арменией последовала Грузия. Тимур захватил Тбилиси и пленил грузинского царя Давида, который, однако, сыграл с завоевателем скверную шутку.

Лицемерно приняв ислам, Давид попросил у Тимура войско, дабы обратить грузин в ислам. Тимур дал. Давид между тем сумел сообщить сыновьям, по какой дороге пойдет это войско. Когда Давид оказался в узком ущелье, сыновья преградили монголам дорогу и отбили своего отца.

На Грузию Тимуру пришлось ходить восемь раз, было много жертв, но покорности у грузин он так и не получил. После походов Тимура Армения и Грузия безлюдели, люди умирали от болезней и голода, но сдаваться они не желали. Каждая крепость, каждое небольшое укрепление оборонялись до последнего. Так что не удивительно, что Кавказ вызывал у завоевателя такую ненависть, что когда он «…завоевал все те крепости, то приказал, чтобы жителей их, связав, бросили с крепости вниз». Это тоже не помогло. По словам хрониста, огонь гнева сжег и сухое и мокрое, но Кавказа Тимур завоевать так и не мог.

Но все это было уже позже. Пока что Тимур столкнулся с войсками Тохтамыша в районе Тебриза. Тохтамыш решил померяться силой с Великим Эмиром. Мальчик вырос. Он лелеял не менее грандиозные планы, чем сам Тимур. Ведь Золотая Орда на тот момент сильно потеряла в размерах из-за польско-литовских отъемов территории. Тохтамыш мечтал снова вернуть границы Золотой Орды к тем счастливым временам, когда она простиралась от Аральского до Адриатического моря. Фактически независимая южная часть Руси (полоса разделения идет южнее Киева) и Литва, отхватившая себе прежде ордынские земли вплоть до Можайска — это ему нравиться не могло. Утвердившись во власти, укрепив сюй улус, Тохтамыш стал готовить возврат земель джучидам, начал этот процесс он не с Руси, а с южной части улуса — самых спорных и самых проблемных земель. На них — увы! — те же виды имел и Тимур.

Тимур желал увеличить свое новое монгольское государство как соседними и далекими мусульманскими землями Азии, так и частями (хотя бы) владений Золотой Орды. Скорее всего, он собирался аннексировать Золотую Орду, сначала сделав ее полностью зависимой, а затем и лишив хоть какой-то самостоятельности. Но Золотая Орда была и во времена Тимура слишком большой, а ее население (за исключением провинции Русь и Кавказа) составляли народы, уравненные с монголами в правах, — кочевники. Присоединить эту Орду с «десятитысячным» народом можно было только через своего прирученного хана. Зная, каким образом управлял этой Ордой Мамай, Тимур имел полное право считать, что при послушном хане он сам или его ставленник займут место Мамая и в конце концов «вольют» Золотую Орду в империю.

Тимур на коне

Но Тохтамыш оказался не так прост и не так послушен. Он желал реальной власти. Он желал реальной самостоятельности Золотой Орды. Он тоже мечтал о былом величии, которое нужно вернуть. И хотя бы в силу размера этой Орды он мог так думать. По сути, Тохтамыш собирался положить начало правящей династии другой ветви дома Джучи, не имеющей отношения к Бату. Он желал быть и ханом Орды, и ее военачальником, то есть иметь полную власть. Тимура это никак не устраивало. Безвредный хан-угедеид, от лица которого (а потом от лица его сына) он управлял, ему никак не мешал. Но хан, не собиравшийся добровольно расставаться со своей властью и со своей землей, — нет. Если бы Тохтамыш не пошел на Кавказ, дразня своего недавнего благодетеля, Тимур нашел бы предлог, чтобы уничтожить своего протеже, который, как считал Тимур, обязан ему властью. А властью либо нужно делиться в знак благодарности, либо хотя бы не мешать завоеваниям — все равно дому Джучи не переварить южных земель! Тохтамыш же видел в присвоении Тимуром территории, которая когда-то была собственностью улуса Джучи, обиду. Он шел отвоевывать то, что у него отняли, то, чего не смогли возвратить его предшественники. Эти земли назначил джучидам еще сам Чингисхан.

Однажды Тимур был неприятно удивлен: перед ним появился гонец с донесением, что хан Тохтамыш идет на Тебриз и грабит туркменские племена. Тимур считал район хорошо завоеванным и своим. Сначала он гонцу не поверил и просил лишь об одном: воздержаться от боя. Для улаживания отношений он послал навстречу золотоордынскому хану своего сына Мираншаха.

«Когда они (послы), — писал хронист, — прибыли (на место) и увидели черноту войска, то спросили: „Чье войско?“ Все ответили: „Войско царя Токтамыша, он послал нас, чтобы мы осведомились о войске эмира (Тимура)“. Эмиры согласно наставлению и приказу эмира (Тимура) не начали боя и не завязали битвы, а повернули обратно. Враги приписали их отступление слабости, произвели атаку, подошли и пустили дождь стрел в победоносное войско. Эмиры и бахадуры, когда увидели это положение, повернулись и завязали бой. Около 40 человек было между тем убито. В это время подошел мирза Мираншах, одной атакой погнал врагов, многих из них предал смерти и окружил их с краев и сторон. Произошла большая битва, они бежали, достигли Дербенда, а многих из них взяли живыми и послали к его величеству. Последний не причинил им вреда. Оказав милость (суюргал), он по-прежнему спросил о здоровье Токтамыша и, проявив ласку и расположение, сказал: „Между нами права отца и сына. Из-за нескольких дураков почему погибнет столько людей. Следует, чтобы мы впредь соблюдали условия и договор и не будили заснувшую смуту. И если кто-нибудь сделает противное этому или будет украшать в нашем уме противное этому, следует, чтобы мы с обеих сторон его проучили, наказали, казнили, чтобы (это) было примером для других“. Затем он дал всем тем пленным деньги, одежды и халаты и назначили конвой (бадрака), чтобы их, отделив от войска, отправить в их государство».

Тимур, может, и считал, что между ним и Тохтамышем права отца и сына. Тохтамыш так уже не считал. Права отца и сына подразумевали вассалитет. Тохтамыш не считал себя вассалом Тимура. Он считал себя равным Тимуру. И он желал это доказать.

Той же осенью Тохтамыш вернулся с новым войском и двинулся в Джулек. Местный эмир вышел сразиться с Тохтамышем, но был разбит и погиб в бою. Джулек был уже областью Моголистана, который Тимур считал своей территорией. После налета Тохтамыша в Моголистане начались волнения, Тимуру пришлось отправлять туда войска, чтобы усмирить область.

Зимой 1391 года Тохтамыш снова выдвинулся в земли Тимура, но Тимур был начеку: быстрым переходом он достиг расположения ханского войска и обратил золотоордынцев в бегство. С этих пор Тимур вынужден был гоняться за войсками Тохтамыша по Дешт-и Кыпчаку — уже территории джучидов. Переход границы мог считаться объявлением войны.

Тохтамыш понимал, что в одиночку ему будет не справиться с Тимуром, так что в союзники он вербовал кого только мог: и признавшего зависимость от Орды Витовта, и покорных русских князей, и крымцев, и турков, и даже далеких египетских мамлюков, в то же время он сделал вид, что не имеет ничего против самого Тимура, и даже послал своих послов, дабы показать удивление, что любезный ханскому сердцу Тимур вошел в земли джучидов со своим войском. Тимуру оставалось лишь припомнить Тохтамышу, что некогда он спас его от убийц и помог утвердиться на престоле.

Хорошо все обдумав, Тимур решил посла не отпускать, а войско вести по тяжелой дороге через солончаки, в степь, к реке Тобол. Терпя лишения, войско прошло этот удручающий маршрут. Но на Тоболе, где Тимур ожидал увидеть войско Тохтамыша, он натолкнулся лишь на местные кочевые племена. Тимур перешел на другой берег реки и двинул свои войска на запад: сначала к Яику, потом к речке Самаре. Тохтамыш в это время спешно собирал войска. Знаменитая битва между золотоордынским ханом и Тимуром произошла на реке Кондурче.

Сначала удача улыбалась Тохтамышу, его воины уже вроде бы погнали тимурово войско, но… на сторону Тимура вдруг один за другим стали переходить недруги Тохтамыша: Кунче-оглан, Тимур-Кутлуг и Идигу (Едигей). Правда, хотя эти золотоордынские властители и засвидетельствовали свое почтение Тимуру, своих обещаний принять вассалитет они так и не выполнили. Тохтамыш бежал, надеясь отыграться в другой раз, а его место в Орде занял Тимур-Кутлуг. Так распорядился Едигей, хорошо понимавший, что переход под власть Тимура — это конец Золотой Орде. Тимур повернул войска и двинулся в сторону Кавказа.

Почему именно туда? Да потому лишь, что Тохтамыш бежал со своим войском на Кавказ. Тимур следовал по пятам: в земли кайтагов (всех пришлось перебить — сочувствовали Тохтамышу), на Сунжу, на Терек. Здесь состоялась еще одна битва, которая описана в «Зафар-намэ»:

«Сколько вражеское войско ни производило атак, оно не смогло сдвинуть с места победоносное войско, которое, спешившись, пускало стрелы. От множества убитых по той степи потекли ручьи крови. Когда, при помощи Бога, войско победило врагов, Тимур двинулся и, дойдя до местности Каурай, стал лагерем. Оставив там обоз и выделив (отборное) войско, он выступил в набег, отправился в погоню за Токтамышем, перешел через переправу Идиля, которую тюрки называют Туратур, и вслед за врагами дошел до области Укек. По пути он перебил множество врагов и прижал вражеский иль к берегу моря. С этой стороны были блестящие мечи, стой — безбрежное море, а враги пойманы между двух бед. Большую часть области врагов взяли (в плен), а некоторые, боясь мечей, бросились в воду. Токтамыш-хан с небольшим числом людей бежал, вошел в лес и спасся из их когтей».

Тимур погнал золотоордынского хана дальше — на Дон. Войско его сына Мираншаха шло на Азак (Азов). Вся земля, по которой проходило войско Тимура, была превращена в пепелище. Заодно его воины наведались в Крым, где взяли крепости.

Одновременно с золотоордынским вопросом тут Тимур решал вопрос хорезмийский: он желал уничтожить связь генуэзцев с Хорезмом, чтобы разрушить торговлю своего соседа навсегда. Другая часть войска Тимура двинулась на Волгу, в самое сердце Золотой Орды, чтобы покончить с этим улусом и подчинить его — тоже навсегда. Все волжские городки были уничтожены и сожжены. Древний Булгар так здорово стерт с лица земли, что так никогда больше не возродился. Пострадал и относительно русский Елец (там население было смешанным). Но Русь осталась за кадром этого похода, она Тимура не интересовала.

Его интересовал Тохтамыш. Это за ним войска Завоевателя Мира шли по Волге, по лесам южнее Москвы (та уже и умирать приготовилась), Тохтамыша не было. Тимур повернул на Кубань, пожег и поубивал там черкесов, а потом снова двинулся на Кавказ. Эти, посмевшие стать почти независимыми, страны горцев он твердо решил предать огню и мечу. И — предал. А Тохтамыш какое-то время пересидел в Литве у Витовта, тем временем в его Орде на престол взошел Тимур-Кутлуг, но за его спиной маячила тень столь же умного и хитрого правителя, что и Мамай, — Идигу или, как мы знаем его по русским летописям, — Едигея. Идигу проводил политику Тимура. Сам же Тохтамыш уговорил Витовта, даровав тому ярлык на все северо-восточные земли, сразиться с войсками этого Идигу. Итак, две враждующие стороны сошлись на речке Ворксле: со стороны Тохтамыша войско Витовта, со стороны Тимур-Кутлуга — войско Идигу.

Эта битва на речке Ворскла была для сторонников Тохтамыша такой же ужасной, что и первая битва с монголами на Калке. В ней участвовало множество русских литовских князей, и все они полегли, как некогда объединенная рать южных. «Царь Темир Кутлуй, — писала наша летопись, — пришел к Киеву, а войско распустил разорять землю Литовскую; и ходили до Луцка; и города многие взяли, и землю опустошили; а из Киева Темир Кутлуй, взяв 3000 гривн серебра, пошел в свою землю». Тохтамыш оставил надежды вернуть себе престол, он бежал в свой далекий улус, а воины Идигу шли по его следу, им был дан приказ: найти и убить. Его нашли и убили, было это в Сибири в 1406 году, уже после Тимура, заказ которого Идигу выполнял.