История Империи монголов: До и после Чингисхана

В конце концов, Сулейман-шах бежал к Хал шло, и тот, несмотря на то, что недавно Сулейман предоставлял убежище его врагу, его принял, обласкал и доверил передовой отряд. У Халился тоже были проблемы: Худайдада занял Ташкент и наладил отношения с монголами. Самарканд оказался под угрозой: с севера и востока на него собирались идти войска Моголистана и Худайдады, с запада и юга — войска Пирмухаммеда и выделенного в помощь Улугбека.

Последнее волновало Халиль Султана больше: для отражения нового удара он отправил навстречу «шахрухов-цам» Сулейман-шаха. И тот доверие оправдал: в битве при Аму-Дарье он разбил это войско. Снова начались переговоры и все с теми же условиями: Халиль обещал казну и женщин. Но в ответ Улугбек соединился с войском Пирмухаммеда, нарушив соглашение. Так что казну Халиль присылать не стал, но молодую жену Улугбека вернул. Между тем союзники ожидали подхода сил Шахруха. Халиль султан понимал, что такое соединение даст значительный численный перевес. Он успел подойти к противнику раньше, чем войска соединились. Неожиданный удар и измена в стане Пирмухаммеда решили дело. Пирмухаммед бежал в Балх, а Улугбек — в Хорасан.

Но Шахрух и теперь не выступил. Он болезненно отреагировал на разгром своих союзников, но биться с Халиль Султаном не собирался. Почему? Он выжидал. Чего? Это могло быть только сообщение из самого Самарканда, что там появились внутренние враги Халиль Султана. Еще бы! Ведь Шахрух лично послал в этот Самарканд своих доверенных людей. Шейх Нураддин взялся даже «помочь» Халиль Султану подавить восстание Худайдады, но вместо этого захватил Отрар и поддерживал с Худайдадой связь, натравливая его на Халиля. Да и в городе образовалась «пятая колонна».

Шахрух ожидал сообщения не напрасно: таковое пришло. Эмиры Аллахдад и Аргун-шах обещали выступить против Халиль Султана, если Шахрух пойдет на соединение с ними. Вот тогда и только тогда Шахрух двинулся. Он послал Шахмелика связаться с Пирмухаммедом, но… Но тут в одночасье в его собственных владениях сложилась такая обстановка, что стало не до Самарканда: в Герате поднял восстание визирь[51] Са’ид-ходжа. Последний собирался посадить в Герате своего ставленника — Искандера, который пребывал в Исфахане. Войско Улугбека было отправлено на борьбу с этой заразой.

После подавления восстания Улугбек был назначен управляющим областями среднего и северного Хорасана. Только разобрались с везирем, началось восстание сына Мираншаха мирзы Умара, явившегося в земли Хорасана из Мазенадарана, Улугбеку удалось с ним справиться, и он получил управление и над Мазенадараном. За этим восстанием последовало новое, теперь его поднял Пир-падишах, правитель одной из областей Мазенадарана. Самарканд в это время был больше занят решением северного вопроса: его земле угрожали из Моголистана и Хорезма. Золотоордынские войска доходили до самой Бухары. Халиль Султану удавалось бить Худайдаду и хорезмийских джучидов, но те пользовались «запрещенными» приемами, и в ночной битве при Шарапхане Халиль Султан понес такие потери, что вынужден был даже вернуться в Самарканд. Правда, скоро Худайбада пошел на сепаратное соглашение, что, впрочем, ему не мешало поддерживать связь с джучидами и с Шахрухом.

22 февраля 1407 года совсем неожиданно союзник Шахруха Пирмухаммед был убит. Теперь уже и речи не шло о возвращении престола законному наследнику. Знамя, которым пользовался Шахрух, было уничтожено. Может, по этой причине между Шахрухом и Халиль Султаном начались новые мирные переговоры. На этот раз вполне успешные. Халиль вернулся в Самарканд, Шахрух — в Герат.

Но Шахрух видов на Самарканд так и не оставил. Его главным агентом был Худайдада, который угрожал Самарканду с севера. Из-за этого Халиль не мог отправить войско на Шахруха, не мог и отправить войско в нужном количестве на север. Существование «двух фронтов» вело к ослаблению силы Самарканда, что Шахруху и было необходимо. Помогло ему неожиданно и то, что в Самарканде стало много недовольных. Во-первых, в городе начались голодные дни. Из-за присутствия большой военной силы продовольствия не хватало. Во-вторых, политика, которую вел Халиль, многих раздражала. Особенно были недовольны тем, что к решению государственных дел была допущена любимая жена Халиль Султана Шад-Мульк. Она приближала ко двору людей низкого звания, но наибольший гнев вызвала тем, что приказала бывших жен Тимура выдать замуж за военачальников. Для последних это было честью, для первых — неслыханным унижением. Так что совсем неудивительно, что при дворе Шад-Мульк не любили, а не любя ее, стали соответствующим образом относиться и к Халиль султану. Тому, впрочем, было совсем не до «постельного вопроса» Шад-Мульк, с севера на него шел Худайдада, так что Халилю пришлось срочно идти с войском ему навстречу.

Весной 1409 года Худайдада взял в плен и самого Халиля, и его жену. А далее начался торг между Шахрухом и Худайдадом. Тот предлагал отдать Шахруху и Халиля и Шад-Мульк в обмен на передачу права на Мавераннахр Мухаммеду Джехангиру. Джехангир вместе с другими царевичами ожидал Шахруха в Джаме. О характере договора с Худайдадой можно лишь догадываться: Шад-Мульк он отдал, но Халиля «удержал», уходя из Самарканда. Наверно, это Шахруха волновало мало. 13 мая он торжественно вступил в Самарканд.

«Таким образом, — пишет Бартольд, — столица без пролития крови перешла во власть Шахруха, как четырьмя годами раньше во власть Халиль-Султана; но на этот раз победитель не был склонен проявлять великодушие. Одинаково жестокой расправе подверглись представители обеих враждовавших между собой партий, царицы и эмиров. Аллахдад и Аргун-шах были подвергнуты пытке (от них требовали выдачи денег, принадлежавших казне) и потом казнены; казни подвергся также один из представителей гражданского управления, ходжа Юнус Семнани. Царицу Шад-Мульк также пытали, потом с позором провезли по городским базарам. Баба-Турмуш, также подвергнутый жестоким пыткам, однажды, когда стража вела его в цепях мимо большого хауза [52], вырвался из рук стражи, бросился в хауз и утонул».

По уровню жестокости Шахрух был достойным сыном своего отца. Но спустя год он оставил Самарканд, назначив Улугбека правителем под опекой Шахмелика. Итак, в Герате сидел теперь Шахрух, в Самарканде — Улугбек.

Худайдада, захватив Халиля, требовал от Шахруха такой размен: он отдаст «Халиля, если Шахрух отдаст ему Нурад-дина, но последний был в Отраре и его Шахрух никак не мог выдать. Один сын Худайдады сторожил Халиля в Фергане, другой засел в Шахрухии, сам Худайдада вел переговоры с монголами, но те военной помощи не подали, разве что прислали „царские“ подарки Халиль Султану. Шахрух послал несколько отрядов на Худайдаду, больше всего боясь его союза с монголами. Шахмелик обложил Алла-кух и заставил крепость сдаться, взамен Халиля должны были выдать в Самарканд. Халиль вместо того, чтобы идти в Самарканд, ушел в Отрар, где его уже поджидал Нураддин. А Худайдада, надеясь „играть“ Халилем и дальше, отправился к монголам, но ему не повезло. Монголы его убили, а голову прислали в подарок Шахруху. Сам Халиль заключил с Шахрухом договор, по которому не претендовал на Самарканд, но ему был выделен Рей и возвращена любимая жена. Впрочем, дни Халиля были короткими: он умер спустя два года — в 1411 году. Шад-Мульк, не вынеся разлуки с любимым, предпочла совершить самоубийство. Так завершилось это противостояние.

Все юные царевичи были определены на свое место: Улугбек — на престол в Самарканде, Ибрагим — в Балхе, сын Умар-шейха Ахмед — в Фернаге, Мухаммед-Джехангир — в Хисаре и Сали-Сарае. Сам Шахрух, развязав наследный узел, вернулся к себе в Герат. Начало правления Улугбека не было спокойным. С назначением Улугбеку Самарканда не мог смириться Нураддин, стоявший за Джехангира. Так что уже через год после счастливой развязки Улугбек с Шахмеликом были разбиты, но город сдаваться отказался и требовал к себе для решения вопроса самого Шахруха. Это хорошо показывает, насколько полноправным царевичем был Улугбек. Практически весь Маверан-нахр оказался охвачен восстанием, только Самарканд, Келиф и Термез остались верными Шахруху. Тот привел свое войско, и, в конце концов, недовольство было усмирено. Мухаммед-Джехангир вернулся на свое место в Хисар, а Улугбек — в Самарканд. Нураддина Шахрух велел схватить, но наместник пограничной с Моголистаном области был совсем не заинтересован в усилении влияния Шахмелика, так что он „не заметил“ Нураддина и позволил тому бежать к монголам. Через год состоялся монгольский налет на земли юга, но ханское войско было отбито Шахмеликом, и между ним и ханом был заключен договор: последний обещал не поддерживать Нураддина.

Самому Нураддину оставалось жить меньше года.

„Шейх Нур ад-дин, отделившись от моголов, — пишет Бартольд, — проник в Сауран всего с 500 всадниками; но в самом городе в его распоряжении оказались такие силы, что Шах-Мелик, после заключения мира с моголами, подступивший к Саурану, не мог овладеть им открытой силой; возможно, что его удерживало также присутствие в городе вдовы Тимура. Хафиз-и Абру с эпическими подробностями описывает, как Туман-ага с вершины одной из башен говорила с Шах-Меликом и заплакала при упоминании о Тимуре, как происходили переговоры между Шах-Меликом и Шейх Нур ад-дином, как было условлено между ними свидание, как они, каждый с двумя нукерами, сошлись у стен крепости, как Шейх Нур ад-дин бросился обнимать своего бывшего друга, находившегося в войске Шах-Мелика, и как тот, заранее подговоренный Шах-Меликом, неожиданно повалил на землю ничего не подозревавшего эмира и быстро заколол его. Так был уничтожен последний военачальник в Мавераннахре, не признавший власти Шахруха и Улугбека. Шах-Мелик сделал свое дело; чтобы плодами его деятельности мог воспользоваться Улугбек, необходимо было удалить из Мавераннахра слишком могущественного эмира; негодование, вызванное его вероломным поступком под стенами Саурана, давало Шахруху и Улугбеку желанный предлог для этого“.

Еще ранее Улугбек жаловался своему отцу, что Шахмелик оскорбляет его достоинство и плохо управляет страной, Шахрух поинтересовался на этот предмет у вельмож и получил разъяснение: Шахмелик ведет правильную политику, но держится с Улугбеком надменно, что и вызывает у того неприязнь. Когда Шахруху была доставлена голова Нурад-дина, тот „спустил“ гнев на Шахмелика и обвинил того в самоуправстве и нарушении приказа. Была эта сцена разыграна или нет — вопрос не столь важный. В этот год 17-летний Улугбек освободился от власти опекуна: Шахрух забрал Шахмелика с собой в Герат. Улугбек начал править в Самарканде своей волей.

При Шахрухе была восстановлена видимость цельности оставленной Тимуром империи: огромная страна вроде бы казалась единой. На самом же деле, все было несколько иначе. Да, Шахрух считался держателем власти, но от него мало зависело управление на местах. Если при его отце Тимуре местные эмиры боялись даже пикнуть, хорошо понимая, чем им грозит малейшее неповиновение, и вся система власти была так хорошо отлажена, что не допускала и тени самостоятельности, то при Шахрухе, который считался главой государства, от него зависел лишь красивый фасад империи. Он, как мог, этот фасад реставрировал и поддерживал. На самом же деле управляли за него дети, вельможи и старшая жена, мать Улугбека.

Управляли они, скажем, не худшим образом. Современники отмечали даже некоторое благоденствие и порядок, которые наступили в империи после первых лет смуты.

Ему очень повезло с выбором главного эмира империи — Джелаль ад-дина Фируз-шаха, который был весьма сведущ в деле управления. Сам Шахрух мало интересовался как военным искусством, так и государственными законами, он был человеком верующим и целиком отдавался религии, пытаясь строить мир по нормам шариата. Так что всем, что выходило за религиозные рамки, занимались те, кто больше понимал и в войне, и в торговле, и в политике.

Его сын Улугбек гораздо больше придерживался монгольского права, чем Шахрух, в этом он оказался продолжателем Тимура. Свой самаркандский улус он обустраивал согласно традиции Тимура. При нем город „прирастал“ новыми строениями и сверкал как жемчужина во всей среднеазиатской земле. Герат в этом плане не мог никак сравниться с Самаркандом. Правда, нововведение Халиль Султана — отказ от соправления с монгольскими ханами и „поставка на видимость власти“ ханов из рода Тимура (таковым был при нем Мухаммед-Джехангир) — при Улугбеке было отменено, он действовал традиционным, то есть дедовским методом: имел реальную власть при марионеточном монгольском хане. Это никак не мешало Улугбеку проводить собственную политику. Ханы-соправители при нем были еще более ширмой, чем при Тимуре: он их ни к каким делам не допускал, их правильнее можно назвать даже не соправителями, а самаркандскими узниками: ханам выделялось особое место в городе — „ханская ограда“, там они содержались в почете и довольстве, но за пределы своей тюрьмы не выходили. Насколько их власть была иллюзорной, говорит хотя бы тот факт, что история даже не сохранила их имен.

В последние годы жизни Улугбек и вовсе, кажется, отменил этих ханов, потому что одна сохранившаяся надпись в качестве назначенного хана называет малолетнего царевича, сына самого Улугбека. На короткое время после смерти Улугбека появился монгольский хан, оставшийся безымянным, но после него тимуриды больше не пользовались монгольской подставой. Сам Улугбек был женат на дочери Мухаммед-Султана, ведущей свой род от хана Узбека, вторая его жена была дочерью Махмуд-Султан-хана, так что он, как и Тимур, носил титул гурагана (царского зятя) и мог даже „ставить“ своего хана из собственной семьи — такая вот запутанная родословная история.

Улугбек мало интересовался военными походами своего отца, он, конечно, выделял для этих целей часть своего войска, но сам участия в походах не принимал. Изредка он посещал отцовский Герат, но вся его жизнь была сосредоточена в Самарканде. Шахруху же удалось отбить Хорезм у отделившихся от Золотой Орды узбекских ханов и восстановить там власть тимуридов. Он также ходил походами на запад, пытаясь там поддерживать порядок. Улугбек не занимался ни делами Хорезма, ни западными походами. Когда Шахрух пошел войной на мятежного Искандера, словно в насмешку для этого похода Улугбек выделил только… боевых слонов, этим помощь и ограничилась.

Более сложные отношения у него возникли с Ферганой, правитель которой не желал пребывать под властью Улугбека. Так что последнему пришлось вести с Ферганой войну. Эта война для Улугбека была не слишком удачной, его войско было разбито, и из всех городов удалось удержать только Андижан. Ферганские дела так запутались, что решать этот вопрос пришлось эмиру Шахруха. Уговорами, обещаниями, запугиванием хана Ахмеда удалось удержать область Ферганы внутри государства тимуридов.

Другая опасность для Самарканда исходила от соседнего Моголистана. Там тоже шла смута за смутой, такие же, как и на земле узбеков. Улугбеку удалось посадить на престол Моголистана своего ставленника, смуты приостановились. Зато снова осложнились отношения с узбеками, коим даже удалось разбить войско Улугбека во время похода последнего на восток, в сторону Иссык-Куля.

Поход состоялся в 1427 году, весьма памятный год для Улугбека. Узбеки были тогда столь же кочевым народом, что и жители Моголистана, владения тимуридов в стране узбеков были совершенно ненадежны: узбеки нападали на города и мгновенно отходили, оставляя после себя лишь разрушения. Воевать с таким противником Улугбек не умел. Когда Улугбек вернулся в Самарканд, туда же прибыл и Шахрух, тот решил провести показательное наказание для воинов, потерпевших поражение. Началось суровое разбирательство. Виновные в поражении были наказаны палками, а сам Улугбек на время отстранен от управления своей землей. Хотя потом Шахрух вернул ему власть, Улугбек пережил унижение очень болезненно: более он никогда сам не принимал участия в военных походах. И к концу его правления „джете“ из Моголистана и узбеки с востока постоянно тревожили спокойствие Самарканда, они стали не возможной угрозой, а неким хроническим бедствием, с которым Улугбек справиться не мог. Кашгар был потерян для него навсегда.

Монголы применили тут обычную для себя тактику: постоянно совершая набеги на земли Улугбека, они вынудили оседлых жителей просто покинуть эти места. При монгольском хане Эсен-Буке кочевники вполне удачно ходили походами на Туркестан, Сайрам и Фергану. В тридцатые годы XV века появился сильный узбекский хан Абулхайр, при нем государство тимуридов все время жило в страхе перед набегами кочевников. С этой угрозой не могли справиться и войска Шахруха. Через десять лет наместники Абулхайра уже сидели в Сагнаке, Сузаке и Узгенде.

Устройство общества в Герате и Самарканде было совершенно несходным. Если гератский владыка Шахрух создавал шариатское государство, то его сын — государство светское.

Как пишет Бартольд:

„…Самарканд жил при нем (Улугбеке, — Автор) той же жизнью, как при Тимуре, и двор Улугбека ничем не походил на двор его отца в Герате. В Герате государь по пятницам посещал мечеть, как простой мусульманин, ничем не ограждая себя от толпы, вследствие чего в 1427 г. могло быть совершено покушение на его жизнь; в месяц рамазан им строго соблюдался пост, даже во время путешествия; четыре раза в неделю, по понедельникам, четвергам, пятницам и субботам, ко двору призывались чтецы Корана. Шахруха называли мусульманским царем по преимуществу; к нему был применен хадис [53] об обновителе веры, являющемся в начале каждого столетия; строго преследовались запрещенные религией удовольствия; мухтасибам[54], которых в городе было двое, был предоставлен полный простор; не соблюдалось даже старое правило, по которому мухтасибу не должно было быть дела до того, что происходило внутри частных домов; гератские мухтасибы могли входить в дома знатных людей и, если находили там вино, выливать его.

В 1440 г. Шахруху донесли, что погреба с вином остались только в домах царевичей Джуки и Ала ад-дауля (сына и внука Шахруха), куда мухтасибы не решались войти; Шахрух сам сел на коня, позвал мухтасибов с их подчиненными, вместе с ними отправился к царевичам, и вино было вылито в его присутствии.

В Самарканде в это время продолжались пиры с музыкой и пением; из Самарканда приглашались музыканты и певцы богачами других городов; в биографии ходжи Ахра-ра говорится о приглашении самаркандских музыкантов и певцов в Ташкент на пир, устроенный одним из местных богачей в начале 20-х годов XV в.

Замечательно, что на стороне Улугбека был самаркандский шейх ал-ислам Исам ад-дин, сын Абд ал-Мелика и преемник Абд ал-Эввеля; шейхи дервишей, нападавшие на Улугбека за отступление от правил шариата, были принуждены направлять свои обличения также против официального главы мусульманского духовенства. Шейх ал-ислам однажды построил новые бани и, празднуя окончание постройки, устроил пир, на который явились только женщины-певицы; мухтасиб Сейид-Ашик, назначенный на эту должность Улугбеком, обратился к шейх ал-исламу с резким упреком: „Шейх ал-ислам без ислама, по какому мазхабу (толку) дозволяется мужчинам и женщинам сидеть вместе и петь?““.

Улугбек не видел ничего дурного в увеселениях и нестрогом следовании канонам ислама. Само собой, его противниками стали все, кто требовал строгой веры, — наиболее враждебно были настроены дервиши. Но это не значит, что Улугбек был плохим мусульманином. Он прежде всего был заинтересован в распространении учености, недаром именно он велел построить медресе, которое и получило имя Улугбека. В этом учебном заведении должны были совершенствоваться таланты исламских ученых.

„Медресе, построенное Улугбеком в Бухаре и Самарканде, — писал Бартольд, — оказались самыми долговечными из его построек и вообще из его предприятий. Оба здания до сих пор (XIX век. — Автор) выполняют свое назначение, тогда как все остальные медресе, существовавшие в обоих городах в XV в. и раньше, исчезли бесследно. О бухарском медресе известно только, что в 1841–1842 гг., во время пребывания в Бухаре Ханыкова, в нем было 80 комнат; студенты получали по 3/₂ тили[55] в год; о судьбе учреждения со времени его основания до XIX в. мне в источниках не приходилось встречать никаких известий. О самаркандском медресе впоследствии (в XIX в.) существовало предание, будто в нем преподавал сам Улугбек; более ранние источники об этом не упоминают; в XVI в. говорили только, что Улугбек лично принимал участие в постройке.

Тот же автор XIX в. называет мударрисом[56] медресе Улугбека астронома Кази-заде Руми; по-видимому, это тот же „румский казий“, который действительно читал в Самарканде лекции в медресе Улугбека; слушать его лекции приезжал в Самарканд молодой Джами, родившийся в 817/1414 г. По словам Васифи, первым мударрисом в медресе Улугбека был назначен мауляна[57] Мухамед Хавафи. Когда постройка приближалась к концу, присутствовавшие при сооружении здания спросили Улугбека, кто будет назначен мударрисом; Улугбек ответил, что им будет прислан человек, сведущий во всех науках. Слова Улугбека услышал мауляна Мухаммед, сидевший тут же в грязной одежде „среди куч кирпича“, и тотчас заявил о своем праве на эту должность. Улугбек стал его расспрашивать, убедился в его познаниях, велел отвести его в баню и надеть на него хорошую одежду.

В день открытия медресе мауляна Мухаммед прочитал лекцию в качестве мударриса; присутствовало 90 ученых, но никто из них не мог понять лекцию, кроме самого Улугбека и Кази-заде Руми. В биографических сведениях о ходже Ахраре говорится об одном из его учеников, Абу Са’иде Аубахи, учившемся прежде в медресе Улугбека; разочаровавшись в книжной науке и познакомившись с ишаном[58] (ходжей Ахраром), он известил своих товарищей по медресе, что дарит им все, оставшееся в его комнате, в том числе все книги. Из этого видно, что медресе Улугбека было сосредоточием книжного богословия, в противоположность дервишизму[59]. Студентов медресе, по словам Даулетшаха, было более ста. В XVI в. число студентов, по-видимому, увеличилось, так как одних мударрисов было десять человек; главный мударрис считался главой всех самаркандских ученых.

В 1580 г. медресе Улугбека посетил хан Абдулла. Во время смут конца XVII в. медресе пришло в упадок и уже в начале XVIII в. стояло пустым; вскоре после этого захватившие цитадель мятежники разрушили верхний этаж здания, командовавший над цитаделью. В 1752 г. эмир (впоследствии хан) Мухаммед-Рахим воспользовался пустыми зданиями самаркандских медресе для устройства хлебных амбаров“.

Итак, дела, которые действительно удавались Улугбеку, к войне не имели ни малейшего отношения. Правитель Самарканда был ученым. Кроме медресе он возвел в Самарканде обсерваторию, устроенную по последнему слову тогдашней науки.

„Об устройстве обсерватории Улугбека, — писал Бартольд, — остатки которой в 1908 г. были открыты В. Л. Вяткиным, источники (Абд ар-Раззак и Бабур, отчасти также комментаторы сочинений Улугбека) сообщают крайне скудные сведения; раскопки площади здания также не дали в этом отношении почти никаких результатов. Найдена находившаяся под землей часть квадранта [60] огромной величины; по письменным известиям, высота квадранта равнялась высоте храма Св. Софии в Константинополе. Все здание, по словам Бабура, было трехэтажным. Абд ар-Раззак говорит об изображении девяти небес, девяти небесных сфер с градусами, минутами, секундами и десятыми долями секунд, небес вращения, семи планет, неподвижных звезд, земного шара с делением на климаты, с горами, морями, пустынями и т. п. Слова заставляют полагать, что речь идет о стенной живописи, а не об отдельных глобусах (каковые были в некоторых других обсерваториях, например в мерагской) и картах“.

Расцвет культуры и науки при Улугбеке в то же время соседствовал с ухудшением положения в стране. Это было характерно не только для земель Самарканда, где мир и красоту можно было ощущать лишь во дворце Улугбека. Огромная империя Тимура после смерти Шахруха стала стремительно разваливаться: Западный Иран и Фарс взял Мухаммед-султан, Гурган и Астрабад — Абу-л-Касим. Бабур, Хорасан и Герат — Алауддоулэ; земли по обоим берегам Амударьи — Балх, Хутгалан, Кудуз, Баглан, Арханга, Сали Сарай, Андхуд, Шибирган, Меймене, Фараб — сын Улугбека, главнокомандующий войском Шархруха, Абдуллатиф, Иран и Азербайджан вернул себе Джехан-шах из династии Кара-Куюнкулу. Улугбеку удалось с трудом отобрать у Алаудцоулэ присвоенные им территории, но настроения в стране были таковы, что Улугбеку пришлось оставить Хорасан и вернуться в Самарканд.

Выехал он с казной, саркофагом отца и прочими богатствами, но в дороге был разбит и ограблен сначала мятежным эмиром Хиндуком, затем кочевыми узбеками. Хорасан был потерян, и Улугбек думал вернуться туда весной, с новыми силами. Но этому уже было не суждено свершиться. Против Улугбека выступил его собственный сын Абдуллатиф. Он в отличие от отца не был ученым, его не привлекал вид звездного неба, но он очень хорошо знал свое дело — войну. Абдуллатиф, может быть, и не выступил бы против своего отца, если бы тот не решил „поставить“ сына на место.

Оказалось, однако, что сделать это не просто. Абдуллатиф был хорошим воином. Его войско разгромило отряды Улугбека, а самого Улугбека взяло в плен. Над Улугбеком был устроен суд по всем правилам шариата, суд приговорил (по показанию некоего свидетеля, требующего мщения за убитого Улугбеком отца) лишить бывшего правителя жизни. Суд был тайной для самого Улугбека. Абдуллатиф обещал сверженному отцу путешествие в Мекку. Но Мекка, о которой говорил Абдуллатиф, была несколько заоблачного свойства.

Как говорит Бартольд:

„…Улугбек вместе с хаджи вечером выехал верхом из Самарканда; он был весел и разговаривал обо всем. Когда они проехали небольшое расстояние, их догнал какой-то чагатай из рода сулдузов и от имени хана велел им остановиться в соседней деревне, чтобы могли быть закончены приготовления к путешествию Улугбека; Улугбек будто бы должен был совершить путешествие в такой обстановке, которая вызвала бы одобрение „малых и больших, таджиков и турков“. Очень смущенный этим распоряжением, Улугбек был вынужден остановиться в соседней деревне и вошел в один из домов. Было холодно; Улугбек велел развести огонь и сварить мясо. Искра от пламени, разведенного нукерами, упала на плащ Улугбека и сожгла часть его; Улугбек посмотрел на огонь и сказал по-турецки: „Сен хем бильдин“ („ты тоже узнал“). Мысли Улугбека приняли мрачное направление; хаджи тщетно старался его утешить. Вдруг отворилась дверь, и вошел Аббас с другим человеком; увидев Аббаса, Улугбек, не помня себя, бросился на него и ударил его кулаком в грудь; спутник Аббаса удержал Улугбека и сорвал с его плеч „алтайскую шубу“; Аббас ушел за веревкой. Хаджи запер за ним дверь на цепь, чтобы Улугбек успел совершить омовение. Когда Аббас вернулся, Улугбек был связан и вытащен на двор; хаджи и другие спутники Улугбека попрятались по углам; Аббас посадил Улугбека у горевшего фонаря и одним ударом меча покончил с ним; хаджи и нукеры вернулись в Самарканд“.

После гибели Улугбека Абдуллатиф расправился и со своим братом-соперником Абдулазизом (того очень любил Улугбек), и с приближенными к Улугбеку эмирами, все они были казнены все по тому же приговору шариатского суда. Отцеубийца просидел на престоле совсем недолго: сразу после восшествия на престол он стал наводить в стране порядок такого рода, что, по словам современников, не оказывалось почтения старости и снисхождения юности, то есть казнили всех. Это вряд ли могло внести умиротворенность в жизнь Мавераннахра! Против Абуллатифа составился заговор, и утром, когда Абдуллатиф торжественно ехал на молитву, 8 мая 1450 года он был повержен выстрелом из лука.

После гибели Абдуллатифа на престол был возведен мирза Абдулла. Его правление было сложным и проходило в междоусобных войнах. В Бухаре утвердился Абу Са’ид, в Шапургане, Балхе и Хисаре — Алауддоулэ, получивший потом от хорасанского Султан-Мухаммеда юго-западную часть Афганистана. Начались новые стычки. В 1452 году войско Абулхайра соединилось с отрядами Абу Са’ида и пошло на Самарканд. Абдулла двинулся им навстречу. Далее приведу рассказ хрониста:

«Так как степь Дизакская (Джизакская) лежала на пути, и победоносное войско приходило в расстройство от зноя той степи, хан приказал нескольким людям узбекским привести в действие камень „йеде“. Узбеки поступили согласно приказанию, привели его в действие и заставили проявить его особенность, которая является одним из чудных дел творца: (способность) изменять погоду, (вызывать) тучи, снег, дождь и стужу. В два-три дня погода так изменилась, что покрывало тучи задержало сияние солнца, гром начал греметь и молния стала прыгать, и от стужи, снега и дождя образовался в мире потоп… Ливень и холод так усилились, что некоторые жители Хорасана, которые не знали о действии камня „йеде“, некоторое время удивлялись этому. Наконец, высочайший стан, под счастливой звездой и благоприятным гороскопом, приблизился к селению Шираз, лежащему в 4 фарсахах к северу от Самарканда.

С того времени, как подтвердился слух о походе его величества на Самарканд, ко двору его величества приходил отряд за отрядом из армии мирзы Султан-Абдаллаха. Люди, убившие мирзу Абд-ал-лятифа и встретившие разные милости от мирзы Султан-Абдаллаха, также отложились. Мирза Султан-Абдаллах с устроенным войском переправился через реку Кухак и пошел навстречу. Оба войска, стремящиеся к битве, сошлись и занялись выравниванием рядов и размещением воинов…

С той стороны победоносное войско, отряд отважный и подобный львам, и полк, злобный, как тигр, ищущий боя, который стрелою пробивал глаз Меркурия и извергающим огонь копьем сжигал мозг Сатурна. С другой стороны была огромная армия и бесчисленное войско, мощное и столь многочисленное, что мысль смущалась от исчисления его, и счетчик воображения путался от счета его. С обеих сторон устроены были боевые ряды и принадлежности битвы и борьбы, и образ сражения стал виден взору. От пыли битвы небо стало не видно, и от крови убитых земля приняла цвет зари.

Отряды обеих армий накинулись один на другой, как волны зеленого моря и наподобие равнины страшного суда. Мирза Султан-Абдамах, насколько можно было, удерживал позицию до тех пор, пока не были разбиты правое и левое крыло и центр, как его счастье, не был опрокинут, войско самаркандское разом обратилось в бегство; на лик судьбы мирзы Султан-Абдаллаха во время битвы легла пыль несчастья, и, попавшись в сеть беды, он был убит».

В Самарканде утвердился Абу Са’ид. Вместо культурного расцвета и учености Самарканд погрузился в объятия ташкентских дервишей. Оттуда новый правитель «выписал» ходжу Ахрара — ревностного сторонника шариата. О науке и развлечениях можно было забыть. Новый правитель не увлекался книжными диковинами, он следовал учению своего ташкентского наставника, что истинная цель хорошего мусульманина — праведная жизнь, так что над Самаркандом витала вера в чудеса и праведная жизнь воплощалась в ревностной молитве. Сам Абу Са’ид прославился не только тем, что имел при своем дворе двух шейхов — одного ташкентского, другого хорасанского, но и тем, что оказался более жестоким, чем его предок Тимур, такого количества казней и таких изощренных не было во время Улугбека и Шахруха, не отличавшихся мягким характером. В 1469 году во время завоевательного похода в западную Персию Абу Са’ид погиб. В Самарканде утвердился его сын Султан Ахмед. Султан Ахмед, дядя Бабура, стремился к праведной жизни, но у него был один порок — Султан Ахмед был алкоголиком. Он честно выполнял намаз, и хотя периодически впадал в запои, даже пьяный не забывал усердно молиться. При нем в Самарканде наука и культура отошли даже не на второй, на пятый план. Место Самарканда занял Герат. Там правил правнук Умар-шейха Султан Хусейн. Все культурные люди бежали из Самарканда в Герат, вместе с ними, как водится, бежала и культура.

Время Бабура

Захир-ад-дин Мухаммед Бабур был уже праправнуком Тимура Великолепного. Он родился в 1483 году в семье правителя Ферганы Умар-шейха. Матерью Бабура была Кутлук Нигар ханум; вторая дочь Юнус хана, старшая сестра Султан Махмуд хана и Султан Ахмед хана, происходившая от потомков другого великого человека — Чингисхана. Таким образом в Бабуре смешались крови тимуридов и чингисидов.

Казалось бы, самой судьбой ему назначено стать великим завоевателем. Однако, хотя Бабур и положил начало династии бабуридов или Великих Моголов, на самом деле он не был великим полководцем. Ему не удалось ни закрепиться в родных землях Средней Азии, ни осесть во вроде бы завоеванном Афганистане, и после долгих мытарств он, в конце концов, сумел подчинить места от дома весьма отдаленные — например, Индию.

Подчинить Индию с ее неслыханными богатствами мечтали его предки — Хан и Эмир, но они так и не сумели там полноценно осесть. Бабуру это удалось по самой простой причине — более деваться ему было некуда. Ни Чингисхан, ни Тимур не жили в завоеванных землях, Бабуру же пришлось именно там поселиться, потому как возвращаться ему было некуда.

Но все по порядку. Властители среднеазиатских земель в малолетство Бабура были между собой родственниками. Правитель Самарканда Ахмед-мирза был его дядей, а правитель Ташкента хан Махмуд приходился зятем его отцу. Отец Бабура был четвертым сыном Абу Са’ид мирзы, к тому времени уже скончавшегося правителя Самарканда, который в свою очередь вел родословную от Мираншаха — нелюбимого сына Тимура. В свое время Абу Са’ид мирза дал Умару-шейху область Ферганы, брат Султан Ахмед мирза выделил ему Ташкент и Сайрам, потом Умар-шейх сумел обманом захватить Шахрухию, но не только ее не удержал, но потерял и Ташкент, и в год смерти у него кроме Ферганы были в подчинении Ходжент и Усрушна.

Бабур

В мире родичи не жили.

Отец юного Бабура Умар-шейх находился с ними в состоянии войны. Он и погиб-то во время военных действий, хотя и по нелепому стечению обстоятельств.

Бабур рассказывал об этом инциденте так:

«В месяце рамазане года восемьсот девяносто девятого (1594 год) я стал государем области Ферганы на двенадцатом году жизни… Один из городов на северном берегу реки Сейхун — Ахси; в книгах это [название] пишут: Ахсикет, так же как поэта Асир ад-дина называют Асир ад-дин Ахсикети. В Фергане после Андиджана нет города больше этого. От Андиджана к западу [до Ахси] девять йигачей [61] пути. Омар Шейх мирза сделал его своей столицей… Так как Омар Шейх мирза был государь с высокими помыслами и великими притязаниями, то он всегда имел стремление к захвату [чужих] владений.

Он неоднократно водил войска на Самарканд, иногда терпел поражение, иногда возвращался против своей воли. Несколько раз он призывал к себе своего тестя Юнус хана, одного из потомков Джагатай хана, второго сына Чингиз хана. Ханом могольского народа в юрте Джагатая был в то время этот Юнус хан, который приходился мне дедом. Призвав его, Омар Шейх мирза всякий раз давал ему какую-нибудь область. Поскольку дела шли не так, как хотел Омар Шейх мирза, то иногда по причине дурного нрава Омар Шейха, а иногда — вследствие сопротивления могольского народа [Юнус хан] не мог оставаться в этой области и опять уходил в Моголистан…

Так как старший брат Омар Шейх мирзы государь Самарканда Султан Ахмед мирза и хан могольского народа Султан Махмуд хан много терпели от дурного нрава Омар Шейх мирзы, то они заключили друг с другом союз. Султан Ахмед мирза сделал Султан Махмуд хана своим зятем и в упомянутом году Султан Ахмед мирза с южной стороны реки Ходженда, а Султан Махмуд хан с северной стороны повели войско против Омар Шейх мирзы. В это время случилось удивительное происшествие. Уже было упомянуто, что укрепление Ахси стояло на высоком яру. Постройки находились на краю обрыва. В том году в понедельник четвертого числа месяца рамазана Омар Шейх мирза вместе с голубями и голубятней полетел в овраг и умер. Прожил он тридцать девять лет».

Тамерлан и пленный султан Баязид

Отец Бабура забрался на голубятню, чтобы отправить сообщение, но подмытый берег обвалился, и Умар-шейх погиб. На престол был возведен двенадцатилетний мальчик. Детство для него кончилось. Земли Ферганы к тому времени были в постоянном разорении. Северные города Алмату, Алмалык, Янги, которые упоминались еще в древних книгах, из-за постоянных набегов диких орд превратились в развалины, и Бабур даже не знал, где они некогда находились.

Вырос он в цивилизованной обстановке, увлекался чтением и мечтал стать поэтом. Жизнь кочевников практически не была ему знакома, недаром, впервые посетив после восшествия на престол своих дядьев по матери, он был просто потрясен: «По могольскому обычаю распустили знамена. Хан сошел с коня. Перед Ханом воткнули в землю девять знамен. Один могол привязал к кости из передней ноги быка длинную белую холстину и держал ее в руке; еще три длинных холстины привязали к трем знаменам ниже кутаса и пропустили их концы под древки знамен. На конец одной холстины наступил ногой Хан, на конец холстины, привязанной к другому знамени, наступил я, а на конец третьей холстины — Султан Мухаммед Ханике.

Тот могол, взяв в руки бычью кость с привязанной к ней холстиной, что-то сказал по-монгольски, смотря на знамя, потом сделал знак. Хан и все те, кто стоял подле него, принялись кропить кумысом в сторону знамени. Все разом задули в трубы и ударили в барабаны, воины, стоявшие в рядах, как один, испустили боевой клич. Все это проделали три раза, а потом сели на коней и с криками обскакали вокруг лагеря. Среди моголов установления Чингиз хана до сих пор таковы, как их учредил Чингиз хан».

Бабур смотрел на монгольские порядки примерно так, как цивилизованный белый человек девятнадцатого века на пляски африканцев вокруг костра! Воспитанный в совершенно другой атмосфере, он описывал порядки монголов как ученый-этнограф. Позже, анализируя эти впечатления, он записал: «Прежде наши отцы и родичи тщательно соблюдали устав Чингиза. В собрании, в диване, на свадьбах, за едой, сидя и вставая, они ничего не делали вопреки уставу. Устав Чингиз хана не есть непреложное предписание [Бога], которому человек обязательно должен был бы следовать; кто бы ни оставил после себя хороший обычай, этому обычаю надлежит подражать, а если отец совершал дурное дело, его должно заменить хорошим делом».

От многого, что он видел, ему становилось дико. От войны — тоже. Конечно, он знал, что рано или поздно ему придется вести войны, но первые опыты были удручающими.

Сразу после смерти отца ему пришлось вести войну с другими претендентами, поспешившими воспользоваться юностью Бабура. Вот почему тому пришлось отвоевывать свое наследство.

Наследными землями Бабур считал также и самый совершенный город его земли — Самарканд. Но Самарканд еще при жизни Абу Са’ид мирзы был отдан его старшему сыну Султан Ахмед мирзе, затем перешел его сыну Султан Махмуд мирзе, а после Султан Махмуд мирзы государем сделали Байсункар мирзу.

В 1496 году Байсункар вынужден был сражаться с мятежниками-тарханами. Бабур находился тогда в Андижане.

«Байсункар мирза повел войско к Бухаре против Султан Али мирзы. Когда он приблизился к Бухаре, Султан Али мирза и беки-тарханы построили войско и вышли. Произошла небольшая стычка. Победа осталась на стороне Султан Али мирзы, Байсункар мирза понес поражение. Ахмед Хаджи бек и еще некоторые хорошие йигиты[62] попали в плен. Большинство их убили. Ахмед Хаджи бека бесславно умертвили в отмщение за кровь Дервиш Мухаммед тархана.

Султан Али мирза шел по пятам за Байсункар мирзой до Самарканда. Весть об этом в месяце шаввале[63] пришла к нам в Андиджан. Мы тоже, мечтая о Самарканде, четвертого числа того месяца повели войско в поход. Три-четыре месяца мы осаждали Самарканд с трех сторон.

Ходжа Яхья, прибыв от Султан Али мирзы, завел речь о союзе и согласии. В то время все крепости, горы и равнины, кроме одного Самарканда, переходили под наше начало. В конце месяца первого раби (27 ноября 1407 г.) я остановился в арке, в Бустан-Сарае. По милости всевышнего господа область и город Самарканд стали нам доступны и подвластны».

К этому времени Байсанкур и Бабур разделили между собой земли предков, но особая борьба шла за Самарканд. Бабуровы войска стояли у города семь месяцев.

«Когда после семимесячной осады мы с большими трудами взяли Самарканд, — писал он, — впервые вступили туда, то воинам попала в руки кое-какая добыча. Кроме одного Самарканда, все прочие области [уже раньше] подчинились мне или Султан Али мирзе; эти покорившиеся области не подобало грабить, да и как можно было бы что-нибудь добыть из местностей, подвергшихся такому опустошению и разорению?[Скоро] добыча воинов иссякла; при взятии Самарканда город был до того разорен, что [жители] нуждались в семенах и денежных ссудах. Как получить оттуда что-нибудь? По этим причинам воины терпели большие лишения, а мы ничего не могли им доставить. Стосковавшись к тому же по своим домам, они начали убегать по одному, по двое. Первым, кто сбежал, был Хан Кули, за ним — Ибрахим Бекчик. Моголы сбежали все до одного, потом Султан Ахмед Танбал тоже убежал. Чтобы успокоить эту смуту, мы послали Ходжу Кази [к Узун Хасану], так как Узун Хасан держал себя по отношению к Ходже с большой преданностью и уважением. Ходжа по соглашению с Узун Хасаном должен был подвергнуть некоторых беглецов наказанию, а некоторых отослать к нам. Но возбудителем смут и подстрекателем беглецов ко злу был, видимо, сам этот неблагодарный Узун Хасан; все они после ухода Султан Ахмед Танбала явно и откровенно проявили ко мне враждебность».

Недовольство в войске кончилось для Бабура печально: ему пришлось-таки отдать Самарканд. Дело в том, что противники обложили Андижан, где находилась и мать Бабура, и поскольку он считал, что, имея Андижан, всегда можно вернуть Самарканд, то вышел из города и отправился с союзными монголами отбирать Андижан. В руках Бабура Самарканд находился сто дней. Надо ли говорить, что Самарканд тут же был захвачен? А Бабур, подойдя к Андижану, обнаружил, что город сдан.

Город сдали ровно в тот день, когда войско Бабура вышло из Самарканда. Причиной столь неприятных дел была неожиданная болезнь Бабура. Внезапно он… онемел. В Самарканде тогда находился воин из Андижана, который, вернувшись в свой город, доложил так: «У государя отнялся язык; ему в рот капают воду с ваты». Прибыв с такого рода сообщением, он клятвенно подтвердил его перед Али Дустом.

Али Дуст находился у ворот Хакана. От таких слов он лишился твердости и, призвав врагов, заключил с ними договор и условие и сдал крепость. Бабур даже поверить не мог, что нукер не умышлял дурного, он называл его «лицемерным, неблагодарным, ничтожным человеком», хотя вполне может статься, что тот и не был виноват: увидев своего правителя в бедственном состоянии, он мог решить, что дни Бабура сочтены. Но благодаря этой ошибке Бабур потерял вдруг и Самарканд, и Андижан. Попытки взять оба города были безуспешны, пришлось возвращаться в Ходжент. Только в 1499 году он вернул Андижан.

Полтора месяца спустя «Хусрау шах, вознамерившись повести войска на Балх, вызвал Байсункар мирзу в Кундуз и выступил к Балху. Дойдя до Убаджа, Хусрау шах… схватил Байсункар мирзу и его беков и накинул на шею Байсункар мирзе веревку. Было десятое мухаррама, когда он сделал мучеником такого даровитого царевича, полного достоинства, украшенного личными заслугами и высоким происхождением. Из его беков и приближенных Хусрау шах тоже некоторых убил».

После смерти Байсункара Бабур снова решил идти на Самарканд. Для этого он заключил мир с Джехангиром. Мирный договор предполагал следующее: «…области на Ахсийской стороне реки Ходженда отойдут к Джехангиру, а области на Андиджанской стороне отойдут ко мне. Узгенд, когда оттуда уйдут их люди, они тоже припишут к нашему дивану. Когда определят границы наших владений, мы с Джехангир мирзой вместе пойдем на Самарканд. Как только столичный город Самарканд будет завоеван и покорен, я отдам Андиджан Джехангир мирзе».

Бабур двинулся с войсками на Самарканд, но за город тем временем шла война у тогдашнего самаркандского правителя Султан Али мирзы и претендующих на город монголов, мирзе удалось отбить монгольское войско. Улучив удачный момент (дележку земель в стане противника), Бабур подошел к Самарканду. Тут-то и выяснилось (Бабур дошел уже до Кеша), что Самарканд перешел к другому хозяину — Шейбани-хану. Город был сдан на условии, что Шейбани-хан возьмет в жены мать Султан Али-мирзы. Бабур был в ярости.

«После того как узбеки взяли Самарканд, — рассказывал он, — мы направились из Кеша в сторону Хисара. Самаркандские беки во главе с Мухаммед Мазид тарханом двинулись за нами вместе с женами, семьями и родичами. Когда мы остановились на поляне Чилту в Чаганиане, самаркандские беки во главе с Мухаммед Мазид тарханом, отделившись от нас, ушли и стали нукерами Хусрау шаха. Мы лишились своей столицы и страны; куда нам идти, где нам стоять — неизвестно!»

С таким настроением он лег спать, и во сне ему явился Ходжа Убайд Аллах. Во сне Бабур чувствовал себя страшно виноватым, что не оправдал надежд Ходжи. Но, когда он прощался с Ходжей, тот приподнял его над землей. Проснувшись, Бабур истолковал сон так, что нужно идти на Самарканд и брать его боем. Ему это действительно удалось: он взял Самарканд. Ему было 19 лет. Шел 1500 год.

На короткое время земли снова стали сплачиваться под рукой Бабура. К нему вернулись Шавдар, Сугуд, Мианкал, Карши, Хузар, Кара-Кул.

«В ту зиму, — вспоминал Бабур, — наши дела сильно шли в гору, а дела Шейбани хана шли под гору. Между тем случилось одно-два события очень некстати. Люди, пришедшие из Мерва и взявшие Кара-Кул, не могли там удержаться, и Кара-Кул снова перешел во власть узбеков. В крепости Дабуси находился младший брат Ибрахим тархана по имени Ахмед тархан. Шейбани хан, придя, осадил ее. Прежде чем мы успели собрать войско, подготовиться и снарядиться, Шейбани хан взял крепость приступом и подверг всех жителей общему избиению».

К несчастью, войско Шейбани-хана было сильнее, Бабуру пришлось оставить Самарканд, оставить земли Ферганы, четыре месяца он кочевал с монгольскими ханами, потом понял, что ничего сделать не может. С горечью осознав, что родные земли навсегда уходят из его рук, Бабур направил свои силы на юг, в Кабул. Он начал планомерное и многолетнее завоевание Афганистана.

В сентябре 1504 года ему без боя сдались Кабул и Газни. Новые земли ему пришлись по душе.

«Хиндустанец то, что вне Хиндустана, называет Хорасаном, — описывал он с удивлением то, что заприметил взгляд, — также, как арабы [всё], что вне Аравии, называют Аджам. На пути между Хиндустаном и Хорасаном стоят два торговых города: один — Кабул, другой — Кандахар. Караваны из Ферганы, Туркестана, Самарканда, Бухары, Балха, Хисара и Бадахшана приходят в Кабул; караваны из Хорасана приходят в Кандахар. Кабульская область лежит посредине между Хиндустаном и Хорасаном; это очень хороший торговый рынок. Жаркая и холодная полосы области Кабула [расположены] близко друг от друга. Из Кабула можно за один день пройти в такое место, где никогда не идет снег; за два часа дойдешь до такого места, где снега никогда не становится меньше, хотя иногда бывает и такое лето, что снега [и там] не остается. В Кабульской области говорят на одиннадцати или двенадцати языках: арабском, персидском, тюркском, могольском, индийском, афганском, пашаи, параджи, гибри, бирки, ламгани. Ни в какой другой области, насколько известно, не живет так много различных племен, говорящих на разных языках. Жаркую полосу от холодной полосы отделяет перевал Бадам-Чаилме. На кабульской стороне этого перевала выпадает снег, на курук-сайской и ламганатской стороне снег не идет. Миновав этот перевал, человек видит [совсем] другой мир: деревья — другие, травы — другие, животные — другие, нравы и обычаи у жителей — другие».

Умный и наблюдательный, он не преминул разоблачить обман местных муджавиров:

«В тот год, когда я взял Кабул и Газни, разграбил Кохат, Банну, Дешт и страну афганцев, убил много народа и, пройдя через Дуки по берегу Аб-и Истада, пришел в город Газни, мне сказали, что в одном из селений Газни есть мазар, в котором могильный камень качается, едва лишь произнесут благословение пророку. Мы пошли туда и посмотрели: колебание камня было заметно. Позднее стало известно, что это хитрость муджавиров. Они приладили над могилой кольцо; всякий раз, как до кольца дотрагивались, оно качалось, и чудилось, что качается камень. Так людям, которые раньше никогда не садились в лодку, когда они сядут, кажется, что качается берег. Я приказал муджавирам встать далеко от кольца. Сколько ни повторяли благословений, движения камня замечено не было. Я велел сорвать кольцо и сделать над могилой купол; муджавирам было с угрозой запрещено так поступать».

Поскольку нарушение приказа каралось смертью, муджавиры вынуждены были прекратить являть «чудеса». А разум Бабура был удовлетворен. Не нужно лишь думать, что Бабур был милостив к побежденным. То и дело он упоминает, как убивал и резал поднявших против него оружие. Когда ему пришлось на Бангаш, войско столкнулось с афганскими отрядами.

«Между Кохатом и Хангу тянется долина; дорога идет по этой долине, с двух сторон которой высятся горы. Когда мы выступили и вошли в эту долину, то афганцы из Кохата и окрестных мест все собрались на горах по обеим сторонам долины, подняли боевые крики и начали шуметь. Малик Бу Са’ид Камари, который хорошо знал весь Афганистан и был проводником в этом походе, доложил: „Впереди, направо от дороги, стоит гряда гор. Если афганцы перейдут с этих гор на те горы, то мы сможем окружить их и захватить“. Бог помог, и афганцы, дойдя до этой гряды, поднялись туда.

Я послал своих йигитов, приказав им тотчас же захватить перешеек между двумя горами; остальные воины получили приказ окружить афганцев со всех сторон. Когда мои воины подступили с той и с другой стороны, афганцы не смогли даже сражаться. Мы в одно мгновенье порубили их и захватили сто или пятьдесят афганцев; некоторых из них привели живьем, но от большинства принесли [одни] головы…

Афганцы, когда не могут сражаться, приходят к своим врагам, держа в зубах траву, они как будто говорят: „Я — твой бык“. Этот обычай мы узнали там: бессильные сопротивляться афганцы пришли с травой в зубах. Тем, кого привели живыми, я тоже приказал отрубить головы; на стоянке из их черепов построили минарет…

Наутро мы выступили и остановились в Хангу. Тамошние афганцы устроили на одной горной гряде сангар. Я впервые услышал слово сангар, придя в Кабул; люди там называют укрепленную гору сангар. Мои воины разбили этот сангар и принесли мне отрезанные головы ста или двухсот мятежных афганцев. Там тоже воздвигли минарет из голов…

Став лагерем в Банну, мы тотчас же получили известие, что степные племена устроили сангары на северных горах. Поставив во главе его Джехангир мирзу, мы послали туда войско. Джехангир мирза пошел на сангар Киви, в одно мгновение захватил его, произвел всеобщее избиение, отрезал множество голов и привез их; воинам достаюсь много белой ткани; в Банну тоже воздвигли минарет из черепов».

Не менее жесток он был и к своим нукерам.

«Мы были настолько осторожны, что на правом краю, на левом краю, в середине и спереди всякий, кому было назначено определенное место, стоял на этом месте. Стражники, каждый со своей стороны, вооружившись, стояли на ногах вокруг лагеря, отойдя подальше, на расстояние полета стрелы от палаток. Так они простояли всю ночь. Каждую ночь всех наших воинов выводили и строили таким образом, трое-четверо из приближенных беков каждый вечер по очереди обходили лагерь с факелами, я тоже один раз сделал обход. Тем, кто не выходил [на стражу], мы прокалывали нос и водили их напоказ вокруг лагеря».

К жестокости во времена Бабура так привыкли, что отнюдь не считали происходящее жестокостью. Сам Бабур, вроде бы натура утонченная, почитатель Алишера Навои, не видел ничего отрицательного ни в минаретах из отрезанных голов противника или местных жителей, ни в нанесении травм своим собственным воинам. Так поступали все, кстати, изъяснявшийся на письме изысканным слогом Бабур — тоже.

Тем временем в оставленных им землях Шейбани-хан столкнулся с другим претендентом на власть — иранским ханом Исмаилом. Последний вел войско в бой под знаменем священного джихада, его воины были сплошь шииты, они шли резать суннитов, которых представлял Шейбани-хан. Столкнулись два направления ислама. Но не только в этом дело: используя веру шиитов, Исмаил вел одновременно и освободительную борьбу против монгольского завоевания. Он даже заключил сделку со своим противником — турецким султаном, лишь бы иметь возможность вести войну не на два фронта. Удача ему была предрешена. Беда в другом: по всему Мавераннахру верующие разделились на верных и неверных. Начались мятежи.

Шейбани-хан, которому удалось подчинить практически всю страну Бабура и его родственников, гонялся теперь за его войском. Бабур понимал, что союзников у него нет, а справиться с Шейбани-ханом в одиночку — задача немыслимая. Выход один: отходить в земли, куда Шейбани-хан не пойдет. Так выбор пал на Индию. Осенью 1507 года

«…мы (пишет Бабур. — Автор) выступили из Кабула в Хиндустан. Пройдя через Малый Кабул, Сурх-Рабат, мы спустились в Курук-Сай. Афганцы, живущие между Кабулом и Ламганом, даже в мирные времена сами воруют и другим помогают воровать: они страстно желают и не могут дождаться подобных [военных] событий. Когда они узнали, что я оставил Кабул и иду в Хиндустан, их дурные качества умножились в десять раз; даже добрые люди из них обратились к злу. Дошло до того, что в то утро, когда мы выступили из Джагдалика, тамошние афганцы вздумали преградить путь через Джагдаликский перевал.

Они построились в горах на северной стороне и пошли, ударяя в барабаны, размахивая саблями и громко крича. Как только мы сели на коней, я приказал воинам подниматься на гору со всех сторон. Воины во весь опор поскакали вверх по холмам и гребням. Афганцы не устояли ни минуты; они даже не смогли пустить ни одной стрелы и бросились в бегство.

Преследуя афганцев, я поднялся на гору. Один афганец, убегая, промчался внизу мимо меня; я выстрелил [и попал] ему в руку. Этого раненого афганца и еще нескольких афганцев схватили и привели. Некоторых из них для острастки посадили на кол».

В эти дни Шейбани-хан взял Кандагар, заключив с жителями что-то вроде мира. Когда весть дошла до Бабура, он развернул войско и пошел на Кабул. Своим приближенным он роздал афганские города, а также изменил собственное титулование: вместо «мирзы» стал именоваться «падишахом».

Первые годы его падишахства в «Бабур-наме» никак не отражены, этот период охватывает десять лет — с 1509 по 1519 год. За это время Бабур успел сдружиться со злейшим врагом Шейбани-хана шахом Исмаилом. В 1510 году шах Исмаил разгромил войско Шейбани-хана. Этим тут же воспользовался его «друг» Бабур.

Согласно Тарих-и-Рашиди:

«…когда Шах Исма’ил убил в Мерее Шахибек хана, Бабур Падишах направился из Кабула в Кундуз, и Султан Са’ид хан вместе с ним приехал в Кундуз. Между тем Саййид Мухаммад мирза …вторгся в Андижан, выгнал из Андижана Джанибек султана и завоевал вилайат[64] Ферганы. К Бабур Падишаху он послал человека с сообщением о том, что сделал. Бабур Падишах отправил в Андижан Султан Са’ид хана вместе с могольскими эмирами, которые находились у него на службе.

… Тем временем Мирза Аба Бакр направился на Андижан. Страстно желая овладеть Ферганой, он снарядил войско из Кашгара и прибыл сюда. Хан вышел к нему навстречу с полутора тысячами человек, и в местности под названием Тут-лук в двух фарсахах от Андижана оба войска встретились. С полутора тысячами человек хан с божьей помощью одержал победу над двадцатитысячным войском. Произошел тяжелый бой, и было большое кровопролитие.

Из-за этой победы в сердцах окрестных султанов поселился страх перед Султаном Са’ид ханом. Узбекские султаны собрались в Самарканде и в Ташкенте, на границах Ферганы. Вслед за этим событием Бабур Падишах в Хи-сар-и Шадмане дал сражение султанам тех краев и одержал победу. Этим самым нанесенным им поражением он выгнал из Мавераннахра всех узбеков и воссел на самаркандский трон.

В [месяце]раджаб 917(1511–1512) года [Султан Са’ид] хан обосновался в Андижане. Когда в начале весны того же года узбеки в другой раз пришли в Ташкент, Убайдамах хан (племянник Шейбани-хана, — Автор) двинулся на Бухару. Бабур Падишах выступил против Убайдаллах хана. В пределах Бухары произошло сражение, Убайдаллах одержал победу. Бабур Падишах, потерпевший поражение, прибыл в Самарканд, а оттуда, захватив свою семью и обоз, бежал в Хисар. Вновь узбеки одержали победу, [Султан Са’ид] хан оставался в Андижане. Бабур Падишах обратился за помощью к Шах Йсма’илу. Тот послал на помощь [Бабуру] одного из своих эмиров — Мир Наджм-и Сани с шестидесятитысячным войском. [Бабур] Падишах соединился с ним и отправился в Самарканд. [Султан Са’ид] хан, выступив против узбеков со стороны Андижана, направился в Самарканд. В окрестностях Ташкента против хана стоял Суйундж Ходжа хан. Все остальные [узбекские] ханы и султаны собрались в Самарканде и Бухаре против Бабур Падишаха.

Между [Султан Са’ид] ханом и Суйундж Ходжа ханом в пределах Ташкента произошло сражение. У хана было пять тысяч, а у Суйундж Ходжа хана — семь тысяч человек. Произошел жестокий бой. В конце концов победа оказалась на стороне Суйундж Ходжа хана; обращенный в бегство Султан Са’ид хан прибыл в Андижан. Вслед за этим Бабур Падишах, также потерпев поражение от узбекских султанов в Гиждуване близ Бухары, прибыл в Хисар».

Правда, неожиданно все изменилось. Султан Са’ид хану удалось разбить узбеков около Андижана, а Бабуру — разбить и убить Хамзу султана, после чего, как пишет хронист, «…Падишах в Самарканде и [Са’ид] хан в Андижане обрели самостоятельность, а шах Исма’ил ушел в Ирак. Падишах отдал Кабул и Газнин Султан Насиру мирзе, своему младшему брату».

Кажется, родные места перестали Бабура интересовать. Перестал его интересовать и Афганистан. Падишах Бабур со своим войском отправился в более южные земли — в Индию. Новая родина была для него теперь там.

Первым городом, который взял Бабур на границе индийской земли, был Баджаур. В январе 1519 года войско Бабура окружило и осадило город.

«Баджаурцы, — рассказывал он, — никогда еще не видали ружей и потому совершенно не опасались их; больше того, слыша ружейные выстрелы, они становились напротив стрелков и делали, издеваясь, всякие непристойные движения. В тот день Устад Али Кули застрелил из ружья пять человек, Вали Хазиначи уложил двоих. Другие ружейники тоже проявили в стрельбе большую лихость; простреливая щиты, кольчуги и палицы, они сбивали врагов одного за другим. К вечеру от ружей пало, быть может, семь, восемь или десять баджаурцев; после этого они уже не смели высунуть голову, боясь ружей. Жители Баджаура, наши враги, были притом врагами всех мусульман.

Эти люди, враждебные и непокорные, соблюдали к тому же обычаи неверных, и самое слово „ислам " было среди них забыто. Поэтому их предали всеобщему избиению, а женщины их и домочадцы все были взяты в плен. Избиению подверглось приблизительно три тысячи человек".

Пленных было много. Отобрав из них выскопоставленных лиц, Бабур велел снести им головы и отослать в «Кабул, Бадахшан, Кундуз и Балх с вестью о победе». После чего, отдохнув, воины принялись строить башню из голов — для устрашения населения и как памятный знак. А кафирам[65], живущим в окрестностях, было ведено тащить бурдюки с вином — Бабур к этому времени сильно пристрастился к выпивке, он пил чуть не каждый день и помногу, дав себе странный обет: пить только до сорока лет. Обет он исполнял неуклонно! То есть — пил, потому как потом боялся, что слова нарушать нельзя. Он поздно научился пить, теперь наверстывал как упущенное, так и будущее — ему ведь грозила потом послеобетная трезвенность. Если вы откроете его «Бабур-наме», то на каждой «индийской» странице найдете описание пьянок и пиров, на которых падишах присутствовал. Надо ли говорить, что трезвым он бывал лишь изредка?

За Баджауром последовал городок Бхира. Прежде эти места были завоеваны войском Тимура, но с того похода прошло больше века. В некоторых местах сидели назначенные Тимуром наместники, а затем их дети и внуки, которые давным-давно забыли, кому принадлежит эта земля. 17 ноября 1525 г. Бабур выступил в поход на земли Индии.

«Из Хиндустана пришли вести, что Даулат хан и Гази хан, собрав двадцать или тридцать тысяч войска, взяли Киланур и намереваются идти на Лахор. Я поспешно отправил [к ним] Му’мин Али таваджи с извещением, что мы идем быстрым ходом и что, пока мы не явимся, не следует начинать сражения. Через две ночевки, в четверг, двадцать восьмого числа того же месяца мы остановились на берегу реки Синда. В субботу, в первый день месяца раби[66] первого, мы переправились через реку Синд, перешли реку Каче-Кут и остановились на берегу. Беки и казначеи, посланные к лодкам, доложили о численности людей, пришедших в войско. Больших и малых, хороших и плохих, нукеров и не нукеров было переписано двенадцать тысяч человек».

Шел декабрь 1525 года. Индийские воины оказались бессильными против войска Бабура. Против его войск выступали отряды султана Ибрагима. В первом же бою эти отряды разбежались, а султан погиб. Один из отрядов самого Бабура вел его первенец Хумаюн. 10 мая 1526 года Бабур вошел в будущую столицу империи Великих Моголов — Агру.