Матерь Тьмы

Но ведь просто смешно думать, будто де Кастри мог предвидеть строительство этих сооружений. В любом случае вполне можно объяснить текст проклятия совпадением, удачным попаданием при выстреле вслепую. Выберите любой перекресток в центре Сан-Франциско, и вероятность того, что там (или поблизости) окажется высотка, составит не менее пятидесяти процентов.

Но почему тогда он затаил дыхание, почему в ушах негромко гудит, пальцы похолодели и ощущается покалывание?

Почему де Кастри сказал Клаасу и Рикеру, что предвидение или предсказание возможно осуществлять лишь относительно определенных мест мегаполисов? Почему он дал своей книге (сейчас эта грязно-серая брошюра лежала рядом с Францем) название «Мегаполисомантия»?

Что ни представляла бы собой правда, стоящая за всем этим, весы определенно находились на месте и работали, в этом не могло быть сомнения.

Поэтому было еще важнее выяснить реальное местоположение этого треклятого Родса, или Родоса, 607, где жил старый черт, все длиннее и длиннее растягивавший хвост своей жизни, и Смит задавал свои вопросы… И где же можно отыскать тайник с гроссбухом, содержащим Великий шифр, координаты которого можно отыскать по этому самому проклятию и уже после получить возможность узнать, где же оно должно было исполниться. Действительно, очень похоже на детективную повесть. Дэшил Хэммет? «Крестиком отмечено место», где была (будет?) обнаружена жертва, раздавленная насмерть? Медную памятную табличку повесили на углу Буш и Стоктон-стрит, рядом с тем местом, где Бриджид О’Шоннеси застрелила Майлза Арчера в «Мальтийском соколе» Хэммета, а вот Тибо де Кастри, реальному человеку, не устроили никаких мемориалов. Где находился неуловимый X, или мистический (0)? Где этот самый Родс-Родос, 607? Вообще-то, следовало спросить Байерса, пока была такая возможность. Позвонить ему сейчас? Нет, эту ниточку он оборвал. В район Бивер-стрит ему совершенно не хотелось возвращаться, даже по телефону. По крайней мере, сейчас. Он отвернулся от карты (вряд ли в ней можно было бы найти еще что-нибудь полезное) и рассеянно посмотрел по сторонам.

На глаза ему попалась адресная книга Сан-Франциско за 1927 год, которую он нахально украл сегодня утром в библиотеке, а затем приладил Любовнице Ученого в качестве тазовой области. И что же мешает закончить это небольшое исследование прямо сейчас – найти название здания, если оно когда-либо имелось? Вполне могло иметься, ведь известно, что здание было зарегистрировано как отель сразу же после завершения стройки. Он положил толстый том себе на колени и стал листать тусклые пожелтевшие страницы, пока не добрался до раздела «Отели». В другое время его позабавила бы старая реклама патентованных лекарств и парикмахерских, но сейчас он не обращал на нее внимания.

Начав просматривать книгу, Франц подумал о поисковой эпопее, которую предпринял этим утром в Муниципальном центре. Сейчас казалось, что все это было очень давно, и представлялось уж очень наивным.

Ну-ка, ну-ка… Лучше искать не по названию улицы (на Гири-стрит и в то время, несомненно, было много отелей), а по номеру 811. Такой адрес, если вообще найдется, будет, скорее всего, только один. Франц принялся довольно медленно, но неуклонно водить ногтем по первой колонке.

Число 811 попалось ему аж на предпоследней колонке. Да, улица Гири, так что все совпадает. И как же этот отель назывался?.. Вот это да – отель «Родос»!

25

ОПОМНИВШИСЬ, Франц обнаружил, что стоит в коридоре и смотрит снаружи на свою закрытую дверь. Его била мелкая дрожь – все тело, от макушки до пяток.

Затем он сообразил, почему здесь оказался. Для того, чтобы проверить номер на двери – маленькую темную продолговатую табличку с тремя бледно-серыми впрессованными цифрами, складывавшимися в число 607. Он хотел увидеть этот номер своими глазами и увидеть свою комнату снаружи (а заодно отделить себя от проклятия, уйти с линии огня, от мишени, на фоне которой он оказался).

Вдруг возникло ощущение, что, если он сейчас постучит (как, должно быть, много раз стучал в эту самую дверь Кларк Эштон Смит), ему откроет Тибо де Кастри, с лицом с впалыми щеками, покрытыми сетью неглубоких серых морщин, как будто припудренными мелким пеплом.

Если он войдет без стука, все будет точно так же, как он оставил, только что выскочив за дверь. А вот если постучит – старый паук проснется…

У него вдруг закружилась голова; почудилось, что здание, в котором он находился, начало наклоняться и вращаться – очень медленно и плавно, по крайней мере поначалу. Это чувство походило на панику при землетрясении.

«Нужно немедленно сориентироваться, – сказал себе Франц, – чтобы не рухнуть вместе со всем домом 811». Он прошел по темному коридору (лампочка в шаре-плафоне над дверью лифта все еще не горела) мимо черного шкафа для метел, мимо закрашенного черным окна вентиляционной шахты, мимо самого лифта и, хватаясь за перила, чтобы не потерять равновесия, бесшумно зашагал вверх по лестнице под остроконечным застекленным фонарем верхнего света на потолке; миновал зловещую черную комнату под тем самым фонарем, где размещались двигатель и реле лифта (Зеленый карлик и Паук), и оказался на залитой битумом и посыпанной гравием крыше.

Звезды находились там, где им и положено быть, хотя, естественно, в сиянии луны, висевшей в верхней части неба немного южнее, светились совсем не ярко. На востоке поднималось созвездие Ориона, а чуть выше и правее – Альдебаран. Полярная звезда красовалась на своем неизменном месте. А кругом простирался угловатый горизонт, иззубренный многоэтажными домами и небоскребами, на которых лишь изредка имелись не только предупреждающие красные фонари, но и желтые огни окон, как будто город каким-то образом осознавал необходимость экономии энергии. С запада дул умеренный ветер.

По крайней мере, головокружение прошло. Франц двинулся к задней части крыши, мимо устьев больших вентиляционных шахт, похожих на квадратные колодцы, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться о (словно специально предназначенные для того, чтобы подворачиваться под ноги) низкие тонкие вентиляционные трубы, закрытые сеткой из толстой проволоки; он остановился на западном краю крыши, точно над окном своей комнаты и расположенной ниже комнатой Кэл. Одной рукой он опирался на низкую балюстраду. Недалеко за спиной торчал оголовок вентиляционной шахты, спускавшейся прямо к черному окну, мимо которого он прошел в холле, и соответствующим окнам на других этажах, выше и ниже. Франц вспомнил, что в ту же шахту выходили отдушины ванных комнат в другой группе квартир, а также вертикальный ряд совсем маленьких окошечек, которые могли принадлежать только заброшенным кладовкам для метел и были предназначены, скорее всего, для того, чтобы туда попадало хоть немного света через еще не зачерненные тогда окна стояка. Он посмотрел на запад, на мерцающие красные огни телебашни и на неровную темную тушу Хайтс. Ветер немного усилился.

Наконец он сосредоточился и сказал себе: «Это отель “Родос”. Да, не “Родс”, а именно “Родос”. Я живу по адресу “Родос”, 607 – по тому самому адресу, который повсюду искал. Оказывается, в этом нет никакой тайны. Позади меня торчит пирамида Трансамерики (5). (Он оглянулся через плечо на высоченный зуб, на верхушке которого ярко горел единственный красный огонек, а освещенные окна были мелкими и узкими, как прорези в перфокарте счетного табулятора.) Передо мной (он повернулся обратно) – телебашня (4) и увенчанный короной черный горб (1), где, по недавно полученным данным, захоронен прах старого короля-паука. И я нахожусь в точке опоры (0) проклятия».

Пока Франц произносил этот безмолвный фаталистический монолог, звезды, казалось, стали еще тусклее и обрели болезненную бледность, а сам он ощутил тошноту и тяжесть и внутри себя, и вокруг, как будто освежающий ветер принес на эту темную крышу что-то злокачественное с запада, как будто какая-то вселенская болезнь или космическое загрязнение поднимались с Корона-Хайтс и, раскручиваясь по спирали, заражали весь городской пейзаж, доставая даже до звезд, отравляя Орион и Щит, словно бы он с помощью звезд расставлял все по местам, а теперь что-то не желало оставаться на предназначенном ему месте, отказывалось упокоиться и забыться, как рак, погубивший Дейзи, и стремилось вмешаться в числовую структуру и упорядоченность Вселенной.

Вдруг за спиной что-то зашаркало и затопотало, и Франц резко обернулся. Там ничего не оказалось, ничего такого, что он мог бы увидеть, и все же…

Он подошел к ближайшей вентиляционной шахте и посмотрел вниз. Лунный свет проникал туда вплоть до его этажа (можно было разглядеть открытое окошечко чулана для метел). Еще ниже просматривался тусклый отсвет, просачивавшийся из гостиных двух квартир через отдушины ванных комнат. И слышался звук, похожий на сопение животного (или это было его собственное тяжелое дыхание, усиленное гулким жестяным эхом?). Францу померещилось, будто он видит (впрочем, очень смутно), как нечто невероятно многоногое быстро движется там вниз и вверх.

Он отдернул голову и запрокинул лицо вверх, как будто просил помощи у звезд, но они казались такими же одинокими и безразличными, как очень далекие окна, какие глубокой ночью видит одинокий человек, которого вот-вот убьют на пустоши или утопят в Большой Гримпенской трясине. Франца охватила паника, и он бросился назад тем же путем, которым пришел. Когда он проходил через черную комнату лифтового механизма, большие медные переключатели громко щелкнули, и рычаги реле со скрежетом перепрыгнули на контакты, заставив его опрометью рвануть вперед, как будто чудовищный Паук, подчиняясь приказу, который простонал Зеленый карлик, пытался ухватить его за пятки.

Он немного овладел собой, пока спускался по лестнице, но на своем этаже, проходя мимо закрашенного черным окна (рядом с темным шаром плафона, висящим под потолком), вдруг почувствовал, что с другой стороны от него притаилось нечто чрезвычайно проворное, цепляющееся за жестяные стенки вентиляционной шахты, нечто среднее между черной пантерой и паукообразной обезьяной, но, возможно, многоногое, как паук, и, возможно, с морщинистым пепельно-серым лицом Тибо де Кастри, и это нечто готово проломить армированное проволокой стекло. Проходя мимо черной двери каморки для метел, он вспомнил, что хоть окошко, выходящее оттуда в шахту, и маленькое, подобное существо вполне сможет протиснуться через него, а сама эта каморка находится как раз за той стеной, возле которой стоит его кровать. «Многие ли из нас, жителей большого города, – спросил он себя, – знают хоть что-нибудь о том, что находится внутри или просто по другую сторону наружных стен наших квартир? А ведь мы сплошь и рядом спим вплотную к этим стенам! Которые так же неведомы и недоступны для нас, как наши внутренние органы. Нельзя доверять даже стенам, которые нас охраняют».

Когда Франц поравнялся с пресловутой каморкой для метел, ему показалось, что дверь внезапно выгнулась наружу. В голове мелькнула напугавшая его до одури мысль, что он захлопнул дверь и оставил ключи в комнате, но тут же он нашарил их в кармане, отыскал на кольце нужный, открыл дверь своей квартиры, вошел и запер замок на два оборота, отгораживаясь от того, что могло последовать за ним с крыши.

Но мог ли он доверять своей комнате, если окно в ней было открыто? Несмотря даже на то, что, теоретически, до него невозможно было добраться. Пришлось снова осмотреть помещение, только на сей раз казалось, что нельзя упускать из виду ни одного закоулка. Даже выдвигая ящики с бумагами и заглядывая за папки, он не испытывал неловкости. Последним обыску подвергся платяной шкаф – Франц осмотрел его так тщательно, что обнаружил на полу у стены за ботинками неоткупоренную бутылку киршвассера, которую, должно быть, спрятал там больше года назад, когда еще пил.

Он взглянул на окно, под которым валялись клочки старой бумаги, и поймал себя на том, что мысленно рисует образ де Кастри того времени, когда тот здесь жил. Старый паук, несомненно, долгие часы сидел у окна, рассматривая свою будущую могилу на Корона-Хайтс и лесистую вершину горы Сатро за ней. Предвидел ли он, что там вырастет башня? Старинные спиритуалисты и оккультисты верили, что в комнатах, где жил человек, остаются его астральные останки, остается одическая пыль.

О чем еще мог грезить старый паук, неторопливо покачиваясь в кресле? О днях славы во Фриско, еще не разрушенном землетрясением? О людях обоего пола, которых он доводил до самоубийства или запихивал под разнообразные опоры, чтобы их раздавили? Об отце (то ли авантюристе, исследователе Африки, то ли полуграмотном печатнике), о своей черной пантере (если у него когда-нибудь была хоть одна, не говоря уже о нескольких), о молодой любовнице-полячке (или стройной девушке, воплощавшей его аниму), его Леди Под Вуалью?

Ах, было б только, с кем поговорить и освободиться от этих болезненных мыслей! Ах, если бы Кэл и остальные вернулись с концерта… Но наручные часы показывали всего лишь начало десятого. Трудно поверить, что на посещение крыши и обыск комнаты ушло так мало времени, но секундная стрелка наручных часов двигалась неуклонно, почти незаметными крошечными рывками.

Мысль о том, что ему предстоит еще несколько часов провести в одиночестве, приводила Франца в отчаяние, и бутылка, которую он держал в руке, соблазняла обещанием забвения, но страх перед тем, что может случиться, когда он погрузится в непреодолимое забытье, был еще сильнее.

Он поставил бутылку рядом с призмами, грифельной доской и вчерашней почтой, которая так и лежала нераспечатанной. Вроде бы на доске ничего не должно было быть, но сейчас ему показалось, что он видит на ней слабые отметины. Взял доску с лежащими на нем мелом и призмами и поднес к лампе в изголовье своего дивана. Можно было бы включить двухсотваттный потолочный светильник, но ему почему-то не захотелось, чтобы его окно выделялось таким ярким светом и наблюдатель, если он вдруг окажется на Корона-Хайтс, смог вычленить его из общей темноты.

На грифельной доске обнаружились паутинные меловые метки – полдюжины едва видных треугольников, которые сужались к нижнему углу, как будто кто-то, или какая-то сила, без нажима очерчивал (возможно, мел двигался сам, как планшетка на доске для спиритических сеансов) носатую морду его параментала. И теперь мел и одна из призм прыгали, как те самые планшетки, – так дрожали его руки, держащие грифельную доску.

Его разум был почти парализован (внезапный приступ страха стер почти все мысли), однако в одном сохранившемся уголке все же крутилось воспоминание о том, что у колдунов вроде бы считается, будто белая пятиконечная звезда, направленная одной вершиной вверх (наружу), защищает комнату от проникновения злых духов, потому что вторгающаяся сущность наткнется на это острие, направленное вверх (наружу), и сама себя пронзит, и поэтому он почти не удивился, когда обнаружил, что положил грифельную доску на край загроможденного столика и уже рисует мелом такие звезды на подоконниках как открытого окна, так и запертого (в ванной), и над своей дверью. Он чувствовал себя немного нелепо, но даже не подумал о том, чтобы бросить это дело, не закончив его. Откровенно говоря, воображение Франца уже обнаруживало в доме все новые и новые секретные проходы и тайники, помимо вентиляционных шахт и чуланов для имущества уборщиков (в отеле «Родос» должны были иметься кухонный лифт и желоб для белья, и кто знает, какие еще вспомогательные помещения с дверями), и его беспокоило, что он не может внимательно осмотреть задние стенки платяного и хозяйственного шкафов. В конце концов он закрыл дверцы обоих поплотнее и нарисовал мелом звезду над каждым из них и маленькую над фрамугой.

Он собрался нарисовать еще одну и над своей кроватью, на той стене, за которой находится каморка для метел, но тут в дверь резко постучали. Франц накинул цепочку и лишь после этого приоткрыл дверь на два дюйма, которые позволяла ее длина.

26

ЧЕРЕЗ ЩЕЛЬ он увидел большой карий глаз и ухмылявшийся белозубый рот.

– Э-шахматы? – произнес знакомый голос.

Франц поспешно сбросил цепочку и открыл дверь. Он испытывал огромное облегчение, оттого что рядом оказался знакомый, хоть и досадовал, что именно с этим человеком почти невозможно общаться (пусть обсуждать не то, что занимало его мысли, но хоть что-нибудь). И все же он немного утешался мыслью, что они говорили по крайней мере на одном общем языке – языке шахмат. Можно было надеяться, что игра поможет немного скоротать время.

Фернандо вошел, широко улыбаясь, но вопросительно нахмурился на мгновение, взглянув на цепочку, а затем снова на Франца, когда тот быстро закрыл дверь и запер замок на два оборота.

Вместо ответа Франц предложил ему выпить. Черные брови Фернандо поползли вверх при виде красивой бутылки из узорчатого стекла, он улыбнулся шире и кивнул, но когда Франц открыл бутылку и наполнил один маленький стаканчик, заколебался и всеми подвижными чертами лица и выразительными жестами изобразил вопрос: почему Франц не пьет с ним?

Выбрав самый простой путь решения проблемы, Франц налил себе немного в другой стаканчик, обхватив его пальцами, чтобы не было видно, что он лишь капнул на дно, поднес его ко рту и наклонял до тех пор, пока ароматная жидкость не смочила сжатые губы. Потом он сразу же предложил Фернандо налить еще, но тот указал на шахматные фигуры, ткнул пальцем себя в лоб и с улыбкой покачал головой.

Франц поставил шахматную доску (не очень надежно) поверх стопки папок на кофейном столике и сел на кровать. Фернандо с некоторым сомнением посмотрел на получившийся натюрморт, пожал плечами, улыбнулся, придвинул стул и сел напротив. Они разыграли первый ход; Фернандо достались белые. Они расставили фигуры, и гость уверенно двинул пешку.

Франц первые ходы тоже делал быстро. Он поймал себя на том, что почти автоматически перешел в режим бдительности, в котором находился, пока слушал рассказ Байерса у него в гостях на Бивер-стрит. Его взгляд перемещался от внутреннего угла стены, спиной к которой он сидел, к платяному шкафу, далее – к входной двери, затем мимо небольшого книжного шкафа к двери стенного шкафа, через стол, заваленный нераспечатанной почтой и всяким хламом, мимо двери в ванную к большому книжному шкафу и столу, задерживался на окне, затем переходил вдоль картотечного шкафа к радиатору центрального отопления, завершал обход у наружного угла той же стены и двигался далее по кругу. Облизав губы, он почувствовал горьковатый привкус киршвассера.

Фернандо выиграл ходов за двадцать. Пару мгновений он задумчиво смотрел на Франца, словно собираясь высказать какое-то замечание по поводу его явного невнимания к игре, но промолчал, улыбнулся, повернул доску и начал расставлять перед собой черные фигуры.

Франц с вызывающей дерзостью начал разыгрывать королевский гамбит. Фернандо отразил атаку через центр ферзевой пешкой. В партии сразу же сложилось обоюдоострое положение, но Франц обнаружил, что не может сосредоточиться на игре. Он продолжал перебирать в уме другие меры предосторожности, которые следовало бы предпринять, помимо визуального контроля помещения. Он напряг слух, прислушиваясь к звукам за дверью и за перегородками. Как же он жалел, что Фернандо практически не владеет английским языком, да к тому же глух как тетерев. По отдельности и то и это можно было терпеть, но вместе – это уже чересчур!

А время никак не желало двигаться. Большая стрелка наручных часов застыла на месте. Примерно так бывало на многолюдных пьянках: ты сам почти вырубаешься, а они, кажется, тянутся бесконечно. Похоже, концерт закончится через вечность, не раньше.

И тут ему пришло в голову, что Кэл и остальные вовсе не обязательно сразу вернутся домой. После концертов артисты и слушатели обычно идут в бары или рестораны, чтобы отметить успех или просто поговорить и отдохнуть.

Он почти не обращал внимания, что Фернандо между ходами пристально его разглядывает.

Конечно, можно бы вернуться на концерт, когда Фернандо уйдет, но это ничего не решит. Франц ушел с концерта, твердо настроившись разобраться с проблемой проклятия де Кастри и всеми странностями, которые с ним связаны. По крайней мере, кое в чем он преуспел, ответил на конкретный вопрос о «Родс», 607 (это 607-й номер отеля «Родос»), но, конечно, шепча тогда на ухо Солу, он имел в виду гораздо больше.

Но как же найти ответ на все поставленные вопросы? Серьезные экстрасенсорные или оккультные исследования требуют тщательной подготовки, проводятся с помощью тонких, тщательно откалиброванных инструментов, и занимаются ими обладающие повышенной чувствительностью, специально обученные люди, для подготовки которых используется многолетний накопленный опыт, – медиумы, экстрасенсы, телепаты, ясновидящие и тому подобные; те, кого выявляли с помощью карт Зенера и всякой другой всячины. Да разве можно было даже надеяться провернуть такую работу в одиночку всего за вечер? О чем он думал, когда ушел с концерта Кэл, попросив передать ей не очень внятную фразу?

И все же почему-то у него было ощущение, что никакие эксперты по психическим исследованиям с их огромным опытом сейчас нисколько бы не помогли. Равно как и эксперты по естественным наукам с их невероятно совершенными электронными и радиоэлектронными детекторами, фотографией и тому подобным. Что происходящее с ним нисколько не укладывается в сферу не только классического оккультизма, но и всех родственных областей, процветающих в наши дни (колдовства, астрологии, биоэлектронной обратной связи, биолокации, психокинеза, аурологии, иглоукалывания, исследовательских озарений, достигнутых с помощью ЛСД, петли в потоке времени, астрологии), ведь многие из этих дисциплин, безусловно, чистая лженаука, и лишь некоторые, возможно, настоящая наука.

Он представил, как возвращается на концерт, и эта картина ему не понравилась. До него будто наяву доносилась очень тихая, но отчетливо слышная, быстрая, сверкающая музыка клавесина, продолжавшая манить и властно подталкивать.

Фернандо откашлялся, прочищая горло. Франц понял, что зевнул мат в три хода и проиграл вторую партию так же быстро и бездарно, как и первую. Он автоматически повернул доску и начал вновь расставлять фигуры.

Партнер остановил его, протянув руку ладонью вниз, с растопыренными пальцами. Франц поднял голову.

Фернандо, пристально смотревший на него, нахмурился и погрозил Францу пальцем, показывая, что беспокоится о нем. Затем перуанец указал на шахматную доску и прикоснулся к собственному виску, после чего решительно покачал головой, нахмурился и снова указал на Франца.

Франц понял смысл этой пантомимы: «Вы думаете о чем угодно, только не о шахматах».

Потом Фернандо встал, отодвинув стул в сторону, и разыграл целый сценический этюд, изобразив человека, который ужасно боится чего-то непонятного. Скорчив испуганную рожу и выпучив глаза, он, слегка пригнувшись, оглядывался по сторонам почти так же, как это делал Франц, но гротескно – то и дело оборачивался, внезапно оглядывался назад и крутил головой из стороны в сторону.

Франц кивнул: понял.

Фернандо прошелся по комнате, бросая быстрые взгляды то на входную дверь, то на окно. Потом, глядя в другую сторону, громко постучал по радиатору сжатым кулаком, содрогнулся всем телом и отступил.

Это должно было изобразить человека, который очень сильно чего-то боится и вздрагивает от внезапного шума. Франц еще раз кивнул.

То же самое Фернандо проделал у двери ванной и подошел к следующей стене. Постучав по ней, он уставился на Франца и произнес: «Hay hechiceria. Hechiceria ocultado en murallas».

«Эти слова, – вспомнил Франц, – я слышал совсем недавно. Как же их перевела Кэл? “Колдовство прячется в стенах”». Франц вспомнил свои собственные размышления о потайных дверях, желобах и проходах. Однако неясно, говорит Фернандо о колдовстве в буквальном или фигуральном смысле. Франц кивнул, но поджал губы и вскинул брови, пытаясь изобразить вопросительный взгляд.

А Фернандо между тем, кажется, впервые заметил нарисованные мелом звезды. Белые на белесых деревянных панелях, они отнюдь не бросались в глаза. Его брови поползли вверх, он понимающе улыбнулся Францу и одобрительно кивнул. Потом указал на звезды и вытянул руки ладонями вверх и в стороны от себя, к окну и дверям, как будто не подпуская что-то к себе, удерживая на расстоянии, и, продолжая при этом одобрительно кивать, сказал:

– Bueno.

Франц кивнул, удивляясь при этом собственному страху, заставившему его ухватиться за такую иррациональную защитную меру, которую пропитанный суевериями (а так ли это?) Фернандо мгновенно понял, ведь звезды предназначены для защиты от ведьм. (А ведь среди граффити на Корона-Хайтс имелись пятиконечные звезды, для того чтобы мертвые кости пребывали в покое и прах вел себя мирно, как и положено праху. Там их нарисовал Байерс.)

Франц встал, подошел к столу и, откупорив бутылку, предложил Фернандо выпить еще, но тот несколько раз коротко махнул рукой ладонью вниз из стороны в сторону, подошел к тому месту, где только что сидел Франц, постучал по стене над диваном и, повернувшись к собеседнику, повторил: «Hechiceria ocultado en muralla!»

Франц вопросительно посмотрел на него, но перуанец лишь склонил голову и приложил три пальца ко лбу, символизируя мысль (и, возможно, сам задумался о происходящем).

Почти сразу же Фернандо поднял глаза с таким видом, будто его осенило; взял мел с грифельной доски, лежавшей рядом с шахматной, и нарисовал на стене пятиконечную звезду – гораздо четче, больше, заметнее и вообще лучше, чем те, что начертил Франц.

– Bueno, – снова сказал Фернандо и еще раз кивнул. Затем он указал на плинтус, уходящий под кровать, повторил свое «Hay hechiceria en muralla», быстро подошел к двери в коридор, изобразил пальцами, как уходит и возвращается, а затем заботливо посмотрел на Франца, подняв брови, как бы спрашивая «С тобой за это время не случится чего-нибудь дурного?».

Несколько ошеломленный пантомимой Франц внезапно почувствовал сильную усталость, кивнул с улыбкой и, подумав о нарисованной Фернандо звезде и о том ощущении товарищества, которое дал ему этот поступок, сказал:

– Gracias.

Фернандо тоже кивнул, улыбаясь в ответ, повернул торчавший в замке ключ и вышел, закрыв за собой дверь. Чуть позже Франц услышал, как на этаже остановился лифт. Двери лифта открылись и закрылись, и он, жужжа, пополз вниз – как будто направлялся в подвал вселенной.

27

ФРАНЦ «ПЛЫЛ», как боксер после нокдауна. Он продолжал настороженно прислушиваться и осматриваться, улавливая чуть слышные звуки, высматривая мельчайшие знаки, но делал это через силу, превозмогая себя и преодолевая желание упасть. Несмотря на все дневные потрясения и сюрпризы, вечерний сон разума (раба телесной химии) брал верх. Фернандо куда-то ушел, и, похоже, с какой-то целью. Но зачем, что он хочет принести? Он, если Франц правильно понял его пантомиму, рано или поздно вернется, но как скоро и, опять же, зачем? Честно говоря, Францу было все равно. И он принялся бездумно наводить порядок вокруг себя.

Вскоре он с усталым вздохом сел на край кровати и уставился на невероятно захламленный журнальный столик, размышляя, с чего начать. Внизу смиренно лежала его нынешняя рукопись, на которую он почти не смотрел (больше того, о которой даже не вспоминал с позавчерашнего дня). «Странное подполье». До чего иронично все складывается… На рукописи лежал разбитый бинокль, стояли телефон с длинным шнуром, большая, почерневшая от смолы, переполненная пепельница (но он не курил с тех пор, как пришел домой, и ему до сих пор не хотелось), шахматная доска с наполовину расставленными фигурами; рядом лежала плоская доска с мелом, призмы, несколько побитых в ходе игры шахматных фигур, и, наконец, стояли крошечные стаканчики и квадратная бутылка киршвассера, все еще открытая, как он поставил ее, намереваясь во второй раз угостить Фернандо.

Чем дольше Франц созерцал этот несуразный натюрморт, тем смешнее он казался, и Франц совершенно ничего не мог с этим поделать. Хотя его глаза и уши все еще автоматически следили за всем вокруг (и продолжали это делать), он почти хихикнул. Вечернему состоянию его ума была неизменно присуща некая глуповатая веселость, пристрастие к каламбурам, нарочито исковерканным банальными афоризмами и слегка психоделическими эпиграммами – этакое ребячество, порожденное усталостью. Он вспомнил чрезвычайно тонкое и тщательное описание перехода от бодрствования ко сну, сделанное психологом Ф. К. Макнайтом: короткие логические дневные шаги разума постепенно удлиняются, каждый следующий мысленный прыжок делается все неестественнее и страннее, и в конце концов эти шаги (без видимого перехода) превращаются в совершенно непредсказуемые метания невообразимой дальности, и человек уходит в сновидения.

Он взял карту города, которая так и лежала, расстеленная, на кровати, и, не сворачивая, положил ее, как покрывало, поверх всего беспорядка, образовавшегося на столике.

– Ну, кучка мусора, пора тебе и поспать, – с наигранно-шутливой лаской произнес он.

И положил линейку, которой пользовался для измерений, поверх всего этого, как фокусник, оставляющий свою палочку после представления.

Затем, все так же контролируя обстановку зрением и слухом, он полуобернулся к стене, где Фернандо нарисовал мелом звезду, и принялся раскладывать книги на постели, раз уж на столике не осталось места (так сказать, укладывать Любовницу Ученого на ночь); привычное, даже рутинное, манипулирование знакомыми вещами служило идеальным противоядием даже от самых диких страхов.

Поверх «Мегаполисомантии», страницы которой от возраста сделались уже коричневыми по краям, открытой на разделе об «электромефитическом городском веществе», он осторожно положил дневник Смита, тоже открытый (на проклятии).

– Ты очень бледна, моя дорогая, – заметил он, глядя на рисовую бумагу, – но притом лицо твое слева просто усыпано странными черными мушками, их там целая страница. Прямо олицетворение (а вот и каламбур) сатанистской вечеринки, в официальнейшем вечернем наряде, как в «Мариенбаде», в бальном зале, роскошном, как белый бисквитно-кремовый торт, где прогуливаются стройные борзые кремового цвета, похожие на благовоспитанных гигантских пауков.

Он коснулся плеча, которое главным образом состояло из большеформатного «Изгоя» Лавкрафта сорокалетней давности; страницы, потемневшие до светло-коричневого цвета, какого бывает скорлупа яиц вейандотских кур, были открыты на рассказе «Тварь на пороге».

– Только не расплывайся, как несчастная Асенат Уэйт, – шепнул он своей вымышленной Любовнице. – Помни, что у тебя, насколько я знаю, нет стоматологической карты, по которой можно было бы установить личность. – Он взглянул на другое ее плечо: выпуски «Wonder Stories» и «Weird Tales» без обложек, с обтрепанными краями, а сверху номер, содержащий «Эксгумацию Венеры» Смита. – Вот так гораздо лучше, – прокомментировал он. – Под червями и плесенью спрятан розовый мрамор.

Грудную клетку образовывала монументальная книга мисс Леттленд, кстати открытая на таинственной, провокационной и наводящей на размышления своим названием главе «Загадка молочной железы: холодная, как…». Он подумал о том, что писательница-феминистка странным образом исчезла в Сиэтле. Теперь никто и никогда не узнает ее дальнейших ответов на вопросы, которые она, судя по всему, старательно выдумывала от имени читателей.

Его пальцы прошлись по довольно тонкой, черной, в серых пятнах талии, сделанной из рассказов Джеймса о привидениях, – книга некогда насквозь промокла под дождем, а затем была тщательно высушена, одна навсегда сморщенная, обесцвеченная страница за другой; немного поправив украденную из библиотеки адресную книгу, образовывавшую ягодицы, все еще открытую на разделе «Отели», Франц тихо сказал:

– Вот, так тебе будет поудобнее. Знаешь, дорогая, ведь теперь ты вдвойне «Родос», 607… – и сам довольно тупо задумался, какой же смысл может нести эта фраза.

Франц услышал, как остановился лифт и открылись его двери, но не слышал, чтобы кабина уехала. Он напряженно ждал, но не расслышал ни стука в дверь, ни шагов в коридоре. Откуда-то из-за стены донесся слабый звук тихо открываемой или закрываемой неподатливой двери, и снова все стихло.

Он прикоснулся к «Символу паука во времени», лежавшему прямо под адресной книгой. Днем Любовница Ученого лежала лицом вниз, но теперь перевернулась на спину. Франц на мгновение задумался (что там говорила Леттленд?) о том, почему наружные женские половые органы сравнивают с пауком. Из-за клочка курчавящихся волос? Из-за того, что эти губы открываются вертикально, как хелицеры паука, а не горизонтально, как губы на человеческом лице или, согласно старинной легенде моряков, половые губы китайских девушек? Старый, измученный лихорадкой Сантос-Лобос предположил, что причина этому – время, требующееся, чтобы сплести паутину. Паучьи часы… И какая очаровательная форсунка для паутины!

Его пальцы, нежно, словно лаская перышки, миновали «Knochen-madchen in Pelze (Mit Peitsche)» – участок темного оволосения, сливающийся с мягким мехом (скорее, мехами), окутывающим девушек-скелетушек, – и двинулись на другое бедро, к «Ames et Fantomes de Douleur»; де Сад (или его посмертный фальсификатор), утомленный плотью, действительно хотел заставить разум вопить, а ангелов – рыдать (разве «Призраки боли» не должны быть «Муками призраков»?).

Эта книга, наряду с «Костяной девушкой в мехах (с кнутами)» Мазоха, заставила его задуматься о том, какое богатство смерти находится в его ищущих руках. Лавкрафт, умерший довольно рано, в 1937 году, писал до конца, решительно фиксируя свои последние ощущения. Смит (видел ли он тогда параментальные сущности?) намного отстал от него, примерно на четверть века, потому что его мозг рассыпался от микроинсультов. Сантоса-Лобоса лихорадка сожгла до состояния мыслящего пепла. И умерла ли исчезнувшая Леттленд? Монтегю (его «Белая лента» изображала колено, только бумага пожелтела) задыхался от эмфиземы, продолжая между тем составлять примечания о нашей самоудушающейся культуре.

Смерть и страх смерти! Франц вспомнил, насколько угнетающее впечатление произвела на него повесть Лавкрафта «Цвет из иных миров», которую он прочитал еще подростком, о том, как фермер из Новой Англии и его семья гнили заживо, отравленные радиацией, занесенной с края вселенной. И в то же время это было так увлекательно! Да ведь все эти сверхъестественные ужасы в литературных произведениях не что иное, как украшения, призванные изобразить саму смерть захватывающей и сохранить удивление и эксцентричность до самого конца жизни? Но, едва подумав об этом, он понял, насколько сильно измотан. Измотанный, подавленный и нездоровый на голову – таковы наихудшие черты вечернего состояния его разума, темная сторона его медали.

И кстати о тьме… Куда же пристроилась Эта Самая Матерь? («Suspiria de Profundis» образует второе колено, а «De Profundis» – голень. «Как ты относишься к лорду Альфреду Дугласу, моя дорогая? Он тебя заводит? Мне кажется, Оскар был слишком хорош для него».) Не является ли телебашня, торчащая в ночи, ее изваянием? А что, она достаточно высока и увенчана башенкой. Служит ли ночь для нее «трехслойной креповой вуалью»? А девятнадцать красных, мигающих или ровно светящихся фонарей – «пронзительным светом обнаженного горя»? Что ж, он и сам был несчастен за двоих. Пусть она посмеется над этим. Приди, сладкая ночь, и прими меня.

Он закончил укладывать свою Любовницу Ученого – «Подсознательный оккультизм» профессора Ностига («Доктор, вы покончили с фотографированием свечения Кирлиана, но нельзя ли так же поступить и с паранормальными явлениями?»), экземпляр «Гностики» (имеет ли он какое-то отношение к профессору Ностигу?), «Дело Маурициуса» (видел ли Этцель Андергаст в Берлине параментальные явления, а Варраме в Чикаго – дымные существа?), «Геката, или Будущее колдовства» Йейтса («Зачем вы уничтожили эту книгу, Уильям Батлер?») и «Путешествие на край ночи» («И до самых твоих пяточек, моя дорогая») – и устало вытянулся рядом с ней, все еще упрямо прислушиваясь к малейшим подозрительным звукам и отыскивая взглядом возможные движения. Францу пришло в голову, что он приходил к ней ночью, домой, как к реальной жене или просто женщине, чтобы расслабиться и успокоиться после всех напряжений, испытаний и опасностей дня (не забывай, что они никуда не делись!).

Пришло в голову, что он, наверное, сможет успеть услышать Пятый Бранденбургский концерт, если хорошенько поторопится, но вдруг охватила такая вялость, что он был не в состоянии даже пошевелиться – мог лишь заставить себя настороженно бодрствовать до тех пор, пока не вернутся Кэл, Гун и Сол.

Затененный свет в изголовье его кровати немного колебался, то тускнея, то резко вспыхивая, и снова тускнея, как будто лампочка вот-вот перегорит, но у него не хватало сил встать и заменить ее, или даже просто включить другой свет. Кроме того, он не хотел, чтобы его окно было слишком ярко освещено и нечто на Корона-Хайтс (возможно, оно все еще там, а не здесь, кто знает?) смогло выделить его из прочих.

Он заметил на створке окна слабый бледно-серый отблеск и понял, что луна, висевшая на западе, наконец-то вылезла из-за южной высотки и заглянула в узкую щель. Францу захотелось было встать, бросить прощальный взгляд на телебашню, пожелать спокойной ночи своей стройной тысячефутовой богине, окруженной луной и звездами, уложить ее, так сказать, в постель и произнести вечерние молитвы, но помешала все та же усталость. Кроме того, он не хотел высовываться туда, где его можно было увидеть с Корона-Хайтс, или самому смотреть на это темное пятно.

Свет в изголовье его кровати снова горел ровно, но казался более тусклым, чем до приступа мигания (или Францу это просто мерещилось из-за пресловутого вечернего состояния ума?).

Не думать об этом! Выкинуть из головы хотя бы сейчас. Мир прогнил насквозь. Этот город – не что иное, как бестолковое нагромождение кирпича и бетона, а его дурацкие высотки и бессмысленные небоскребы – поистине Башни измены. Однажды, в 1906 году, все это уже рухнуло и сгорело (по крайней мере, в районе, где стоит дом, в котором он сейчас находится), и в вовсе не далеком будущем то же самое произойдет вновь, а все бумаги канут в шредеры, и случится это хоть с помощью, хоть без помощи параменталов. (Разве окрашенный темной умброй, коронованный горб не шевелится прямо сейчас?) И весь мир столь же плох: погибает от загрязнения, тонет и задыхается в химических и атомных ядах, моющих средствах и инсектицидах, промышленных отходах, смоге, зловонии серной кислоты, ломается под бременем гор стали, цемента, алюминия, не тускнеющего вечного пластика, вездесущей бумаги, газа и электронных излучений (действительно, электромефитический город!). Так что мир доведет себя до смерти без всякой помощи паранормального. Все происходящее непоправимо злокачественно, как участь фермерской семьи у Лавкрафта, убитой странными радиоактивными веществами, прилетевшими с метеоритом из ниоткуда.

Но и это будет не конец. (Он придвинулся немного ближе к Любовнице Ученого.) Электромефитическая болезнь прогрессирует, распространяется (дает метастазы) из этого мира повсюду. Вселенная неизлечимо больна, ей предстоит термодинамическая смерть. Даже звезды заражены. Кому приходило в голову, что эти яркие точки света хоть что-нибудь значат? Что они – большее, чем рой фосфоресцирующих плодовых мух, на мгновение застывших в совершенно случайном порядке вокруг замусоренной планеты?