Помоги проекту - поделись книгой:
Как ни странно, разум Франца уловил запахи бренди, жженой конопли и пряных духов.
Серые фигуры метнулись к Байерсу и вцепились в его пах, и, когда он, задыхаясь, совершенно невнятно что-то забормотал, слабо пытаясь отбиться от них, более рослый нападающий с явным удовольствием проговорил хриплым контральто (вернее, проговорила, поскольку голос был определенно женский):
– Не забывайте, мистер Нейланд Смит, что у нас в Китае имеются способы развязать язык мужчине.
В следующий миг бренди оказался на бледно-зеленых обоях, а бокал, благополучно переживший падение, – на золотисто-коричневом ковре, и явно обкуренная красивая китаянка со столь же невменяемой другой девушкой с мальчишеским лицом, сорвав серые кошачьи маски, продолжали с диким хохотом энергично щупать и щекотать Байерса. До Франца наконец дошло, что высокий, на грани ультразвука, визг, с которым они ворвались в дом, означал имя хозяина – Джейми.
Непреодолимый испуг покинул Франца, оставив, впрочем, оцепенение. Последнее распространилось на голосовые связки, так что с момента странного вторжения двух одетых в серое женщин и до того момента, когда он вышел из дома на Бивер-стрит, он не произнес ни слова, а лишь стоял рядом с темным прямоугольником открытой двери и с довольно холодной отстраненностью наблюдал за оживленной сценой, разыгрывавшейся дальше по коридору.
У Фа Лосюи была худощавая, несколько угловатая фигура, плоское лицо с резкими костистыми чертами и тонкими темно-красными губами, темные глаза, которые, как ни парадоксально, были одновременно яркими и матовыми от марихуаны (или чего-то еще), и прямые тусклые черные волосы. Одета она была в серебристо-серые чулки, перчатки и облегающее платье (из серебристо-серого жатого шелка) в китайском стиле, который всегда выглядит современно. Левой рукой она угрожающе цеплялась за ширинку Байерса, а правой непринужденно обвивала тонкую талию спутницы.
Та была на голову ниже ростом, худенькая, но все же не тощая, с маленькой сексуальной грудью. Лицо у нее действительно было кошачьим: скошенный подбородок, пухлые губы, курносый нос, выпуклые голубые глаза и низкий лоб, с которого на одну сторону падали прямые светлые волосы, открывавшие розовое ухо. На вид лет семнадцати, дерзкая и уже умудренная опытом. И она определенно присутствовала где-то в памяти Франца. На ней было бледно-серое трико, серебристо-серые перчатки и серый же плащ из какого-то легкого материала, который теперь свисал набок, как и ее волосы. Обеими руками она озорно ощупывала Байерса и злорадно хихикала.
Две кошачьи маски, украшенные серебряными блестками и несколькими жесткими усиками, валялись на столике, но все так же походили на те самые треугольные морды, что до полусмерти напугали двоих немолодых мужчин, внезапно возникнув в двери.
Дональдус (или Джейми) тоже не произнес ни одного действительно членораздельного слова за все то время, пока Франц оставался в прихожей, разве что повторял «Не надо!», пыхтел, визжал и непрерывно что-то бормотал, то и дело сбиваясь на почти беззвучные смешки. Он так и стоял, согнувшись пополам, извиваясь при этом всем телом и безуспешно отмахиваясь от щекотавших его женщин, а бледно-лиловый неподпоясанный халат распахнулся и шуршал при каждом движении.
Говорили только женщины, и поначалу одна Фа Лосюи.
– Ну что, хорошо мы тебя напугали, да? Знаешь, Ширл, Джейми легко напугать, особенно когда он пьян. Достаточно ключиком поскрести по двери. Давай, Ширл, действуй! – И она снова заговорила голосом Фу Манчи: – Так чем вы там занимались с доктором Петри? Знаете, мистер Нейланд Смит, у нас в Хонане известен безошибочный китайский тест на гомофилию. Или, возможно, у вас и передний и задний привод? Мы владеем древней мудростью Востока, теми темными знаниями, которые утратил Мао Цзэдун. В сочетании с западной наукой они дают разрушительный результат. (Вот так, девочка, сделай ему больно!) Вы ведь помните моих головорезов и бандитов, мистер Смит, моих золотых скорпионов и красных шестидюймовых многоножек, моих черных пауков с алмазными глазами, которые караулят в темноте и выпрыгивают оттуда! Может быть, вы хотите, чтобы кто-нибудь из них оказался у вас в штанах? Повторяю – чем вы занимались с доктором Петри? И обязательно подумайте, прежде чем говорить. У моей помощницы, мисс Ширли Сомс (продолжай в том же духе, Ширл!), память как мышеловка – оттуда ничего не ускользнет, и ни одна ложь не останется незамеченной.
Францу, так и стоявшему в оцепенении, казалось, что он наблюдает за жизнью каменного бассейна, где раки и морские анемоны бегают, хватают и щиплют друг друга, теребят водоросли, открывают и закрывают клешни и цветочные рты в бесконечной игре жизни.
– О, кстати, Джейми, я решила загадку с дневником Смита, – бодрым непринужденным тоном объявила Фа Лосюи, между тем как ее руки еще старательнее терзали жертву. – Это Ширл Сомс, Джейми (правильно, девочка, так его!), которая много лет помогала отцу в книжном магазине «Грейс-инн» в Хейте. И она точно помнит, как что было, потому что у нее память как
Вывеска книжной лавки как наяву явилась перед Францем: «Грейс» – гостиница Грея. Грей – серый… Ох уж эти пьяные ассоциации! А он-то столько лет перебирал цвета – серый, черный, зеленый…
– Ах, вы не любите мышеловок, Нейланд Смит? – продолжала резвиться Фа Лосюи. – Это жестоко по отношению к животным, да? Западная сентиментальность! Вам полезно будет узнать, что присутствующая здесь Ширл Сомс умеет
Говоря это, она вела правой рукой, обтянутой шелковой перчаткой, вниз по ягодицам девушки, пока кончик ее среднего пальца не уперся в узкую перегородку, разделяющую наружные отверстия репродуктивной и пищеварительной систем. Девушка с видимым удовольствием коротко покачала бедрами из стороны в сторону.
Франц наблюдал за происходившим с холодной отстраненностью клинициста, отмечая про себя в мельчайших подробностях и действия, и тот факт, что при иных обстоятельствах эта игривая интимная ласка взволновала бы его, он захотел бы точно так же потрогать Ширли Сомс и, вероятнее всего, не преминул бы сделать это. Но почему именно она вызывает такое ощущение? Воспоминания слабо шевелились, никак не желая складываться в картинку.
Фа Лосюи наконец-то заметила Франца, повернулась к нему, окинула остекленевшим взглядом, вполне светски улыбнулась и вежливо сказала:
– Ах, вы, должно быть, тот самый Франц Вестен, писатель, который звонил Джейми сегодня утром. В таком случае, вам тоже будет интересно то, что расскажет Ширли.
Ширл, хватит терзать Джейми. Он уже достаточно наказан. Не так ли, джентльмены? – И, не отрывая пальца от промежности девушки, она медленно повернула ее лицом к Францу.
Байерс за их спинами все в той же скрюченной позе тяжело отдувался и время от времени сдавленно хихикал, понемногу приходя в себя после женских забав.
Блестящими от амфетамина глазами девушка оглядела Франца с ног до головы. Он же тем временем осознавал, что ему знакомо это хитренькое кошачье личико (точнее сказать, мордочка кошки, беззастенчиво слизывающей сливки на глазах у всех), только с тех пор она совсем немного набрала в теле и выросла на голову.
– Да, совершенно верно, это он, – сказала она быстрым, резким голосом, в котором все еще было что-то от подросткового «вау!» или «ой!». – Точно, мистер? Четыре года назад ты купил две старые книжки, связанные вместе, из той кучи, которую мой отец приобрел много лет назад из наследства Джорджа Рикера, с тех пор она так и валялась нетронутой. Тебя надули, развели, как лоха! Мы вместе рылись в пачках, я дотронулась до тебя, а ты так странно посмотрел. И заплатил двадцать пять долларов за этот старый хлам. Я думала, ты думал, что платишь за возможность полапать меня. А ты хотел? Папики частенько на этом попадались. – Она что-то прочла в выражении лица Франца, ее глаза заблестели еще ярче, и она хрипло рассмеялась. – Нет, теперь дошло! Ты купил эту ерунду от стыда, потому что был в ж…у пьяный и решил (вот смехота!), что приставал ко мне, а на самом деле это я по-своему, по-девчачьи, приставала к тебе! Я очень хорошо умела приставать, это было первое, чему меня научил дорогой папочка. На нем я и училась. Я ведь была главной достопримечательностью папашиной лавчонки; думаешь, он этого не знал? Но я уже тогда разобралась, что девчонки приятнее.
Она тараторила, все время подергивая тощей попкой из стороны в сторону и назад, а договорив, завела руку за спину, вероятно, чтобы покрепче прижать к себе ладонь Фа Лосюи.
Франц посмотрел на Ширли Сомс и на двоих старших. Он знал, что все, сказанное ею, чистая правда, а еще знал, что именно так Джейми Дональдус Байерс скрывается от своих страхов (а возможно, и Фа Лосюи от своих?). Не ответив ни слова, с тем же глуповатым выражением лица он повернулся и вышел в открытую дверь.
Его пронзила острая боль («Я бросаю Дональдуса на произвол судьбы!»), за которой последовали еще две мимолетные мысли: «Именно Ширл Сомс со своими прикосновениями явилась мне в том темном, затхлом, ускользающем воспоминании, которое посетило меня вчера утром на лестнице…» и «Не увековечит ли Фа Лосюи этот колоритный момент в изящной серебряной статуэтке, которой можно было бы дать название “Влюбленный гусь”…». Но все это не заставило его вернуться или хотя бы приостановиться. Когда он начал спускаться по ступенькам, вокруг разливался свет из дверного проема, но глаза уже внимательно проверяли темноту впереди на предмет враждебного присутствия – каждый угол, каждое разверзающееся пространство, каждую темную крышу, каждый уголок, где мог бы затаиться наблюдатель. Едва он спустился на тротуар, как мягкий свет, провожавший его, погас, и дверь за ним бесшумно закрылась. От этого Францу, как ни странно, сделалось легче: в ониксовых сумерках, снова сомкнувшихся над Сан-Франциско, он представлял собой менее заметную мишень.
23
ФРАНЦ НАСТОРОЖЕННО ШАГАЛ по Бивер-стрит и чутко вглядывался в полумрак между немногочисленными фонарями. На ходу он думал о том, как де Кастри перестал быть простым местным чертом, присвоившим одинокий холм Корона-Хайтс (и неужели еще и комнату Франца в доме 811 по Гири-стрит?), и сделался вездесущим демоном, призраком или параментальной сущностью, обителью которой служил весь город, расползшийся по горбатым холмам. Если уж пытаться устоять на материалистических позициях, то не следует ли предположить, что некоторое количество атомов, выброшенных из тела де Кастри при его жизни и во время кремации сорок лет назад, сейчас, в этот самый момент, находятся рядом с Францем, в составе того самого воздуха, который он осторожно вдыхает? Атомы ведь такие крошечные, и их бесконечно много. Как и атомы Фрэнсиса Дрейка (проплывавшего мимо залива Сан-Франциско на «Золотой лани»), Шекспира, Сократа и Соломона (а также Дэшила Хэммета и Кларка Эштона Смита). Если уж на то пошло, разве атомы, из которых однажды сложился Тибо де Кастри, не циркулировали по всему миру задолго до того, как были построены пирамиды, медленно собираясь в том месте (В Вермонте? Во Франции?), где предстояло родиться старому черту? А разве задолго до всего этого атомы Тибо не перемещались с неимоверной стремительностью из места насильственного рождения всей Вселенной в ту точку пространства-времени, где должна была родиться Земля, а на ней – Пандора, со всеми напастями, порожденными ее своеволием?
Где-то неподалеку, через несколько кварталов, темная кошка метнулась в черную щель между стенами, куда человек ни за что не смог бы протиснуться. И Франц поневоле задумался о том, что громадные здания угрожают раздавить человека с тех пор, как был построен первый мегаполис. На самом деле сумасшедшая (а так ли это?) миссис Уиллис из отделения Сола была не так уж далека от истины, как и Лавкрафт (и Смит?) с его гипнотическим страхом перед огромными комнатами с потолками, которые служили как бы небом внутри дома, и далекими стенами, заменявшими горизонты, в еще более обширных зданиях. В Сан-Франциско уже было полно таких домов, и каждый месяц их прибавлялось. Рисовал ли кто-нибудь на них символы Вселенной? Чьи блуждающие атомы удержались в их веществе? И являются ли параменталы персонификацией их паразитов или их естественных хищников? В любом случае все это произошло так же логично и неизбежно, как тетрадь из рисовой бумаги перешла от Смита, который писал фиолетовыми чернилами, к де Кастри, добавившему туда смертоносную тайную черную запись, а затем к Рикеру, который был слесарем, а не библиофилом, и к Сомсу, у коего росла дочь, преждевременно воспылавшая сексуальным влечением, а от него к Вестену, восприимчивому к странным и сексуальным вещам.
Темно-синее такси, медленно и бесшумно спускающееся с холма, прокатилось навстречу Францу и остановилось у противоположного тротуара.
Неудивительно, что Дональдус захотел, чтобы Франц оставил у себя дневник с новообретенным проклятием! Байерс был опытным борцом с параментальным, он выстроил многослойную защиту из дверных замков (и ламп, и звезд, и знаков, и лабиринтов, и алкоголя, и наркотиков, а еще – классического и нетрадиционного секса); Фа Лосюи привела Ширли Сомс не только для него, но и для себя, а нападение с шутливо враждебным ощупыванием должно было поднять его дух. И впрямь очень изобретательно. Человек вынужден спать. Может быть, сказал себе Франц, когда-нибудь он и сам научится пользоваться методом Байерса, за исключением спиртного, но не сегодня, нет, а лишь когда всерьез приспичит.
Фары невидимой машины на Ной-стрит осветили угол последнего дома по спускавшейся туда короткой Бивер-стрит. Франц на ходу вроде бы старательно высматривал фигуры, которые могли скрываться в темноте, но вдруг поймал себя на том, что размышляет о внутреннем защитном периметре Дональдуса, имея в виду его эстетический подход к жизни, его теорию о том, что искусство и реальность, художественная литература и научная литература представляют собою единство, а потому не следует тратить энергию на их разделение.
«Но разве даже эта защита не являлась построением рационалистического обоснования, – спросил себя Франц, – попыткой избежать столкновения с непреодолимым вопросом, к которому вас подводят:
А как ответить на этот вопрос, если ты все время куда-то мчишься и все больше и больше устаешь?
Тут Франц внезапно понял, как можно было бы сейчас ускользнуть, или, по крайней мере, выиграть время, чтобы подумать о безопасности. И для этого не потребуется ни алкоголя, ни наркотиков, ни секса, ни снижения бдительности. Он нашарил в кармане записную книжку и поискал в ней на ощупь – да, билет на месте. Он чиркнул спичкой и взглянул на часы. Еще нет восьми – если поторопиться, можно успеть. Он повернулся. Темно-синее такси, высадив своего пассажира, ехало обратно по Бивер-стрит с включенным сигнальным фонарем. Франц сошел с тротуара и поднял руку. Машина остановилась, он сунулся было туда, заколебался, но, окинув испытующим взглядом салон и удостоверившись, что там нет никого и ничего постороннего, сел и захлопнул дверь, одобрительно отметив про себя, что окна закрыты.
– Муниципальный центр, – сказал он. – Дом ветеранов. Там сегодня концерт.
– А, один из этих… – протянул пожилой водитель. – Я предложил бы, если не возражаете, не выезжать на Маркет-стрит. Там сейчас сплошная пробка. В объезд будет хоть и длиннее, но быстрее.
– Отлично, – ответил Франц и откинулся на спинку сиденья. Такси свернуло к северу, на Ной-стрит, и набрало скорость. Он знал (или был полностью уверен), что обычные физические законы не применимы к параментальному миру, даже если его обитатели реальны, так что пребывание в быстро движущемся автомобиле не делало его положение более безопасным, и все же сейчас ему было спокойнее.
Немного отвлек его и привычный драматизм поездки на такси – темные дома и витрины магазинов, проносящиеся мимо, снижение скорости на ярко освещенных поворотах, мелькание зеленых огней светофоров и красных стоп-сигналов. При этом он исправно продолжал следить за окружающим пространством и регулярно поворачивал голову, чтобы посмотреть то влево, то вправо, то назад.
– Когда я был пацаном, – сказал водитель, – Маркет-стрит не расковыривали то и дело. А теперь, можно сказать, делают это непрерывно. БАРТ этот… И на других улицах почти то же самое. А все эти чертовы высотки. Без них было бы куда лучше!
– Тут я с вами согласен, – ответил Франц.
– Вы да я… – неопределенно протянул водитель. – И ездить было бы куда легче. Ну, куда лезешь, козел!
Последняя, довольно сдержанная, реплика была адресована машине, которая пыталась вырулить на правую полосу на Макалистер-стрит, хотя, конечно, таксист не надеялся, что неосторожный водитель услышит его. В одном из переулков Франц увидел Красное пятно, рекламу заправочной станции «Юнион 76» – огромный оранжевый шар, похожий на Юпитер. Они свернули на авеню Ван Несс и сразу же остановились у обочины перед Домом ветеранов. Франц расплатился, добавив щедрые чаевые, пересек широкий тротуар и через широкую стеклянную дверь вошел в высокий вестибюль, уставленный модернистскими скульптурами из восьмидюймовых труб, наводящих на мысль о войне гигантских металлических червей.
Вместе с несколькими другими припозднившимися посетителями он поспешил к лифту в глубине холла, испытав одновременно легкий приступ клаустрофобии и облегчение, когда двери медленно закрылись. На четвертом этаже они присоединились к толпе людей, собравшихся в фойе к последней минуте, чтобы предъявить билеты, взять программки и войти в белый, как чашка костяного фарфора, не слишком просторный, но с высоким клетчатым потолком концертный зал, уставленный рядами складных кресел, которые, на первый взгляд, были по большей части заняты.
Поначалу толпа в фойе встревожила Франца (кто угодно мог в ней затеряться, что угодно могло в ней скрыться), но довольно быстро на нем начала умиротворяюще сказываться нормальность концертной обстановки: консервативные, в основном, одеяния (что у респектабельных людей, что у хиппи), мелькавшие среди прочих, эльфоподобные особи в претенциозных нарядах, соответствующих самому утонченному искусству, кучки престарелых меломанов, дамы в строгих вечерних платьях с серебряным отливом, джентльмены при старомодных воротничках и манжетах. Одна молодая пара особенно привлекла внимание Франца. Оба были невысокими и изящными, оба выглядели безупречно чистенькими. И одеты были в очень хорошо сшитую, совершенно новую одежду в стиле хиппи: он – в кожаной куртке и вельветовых брюках, она – в красивом синем «вареном» джинсовом костюме с большими бледными пятнами. Они походили на детей, но аккуратно подстриженная бородка мужчины и выразительный, хоть и не вызывающий, изгиб нежной груди женщины говорили о том, что они взрослые. Они держались за руки, как куклы, будто привыкли очень заботливо обращаться друг с другом. Так могли бы выглядеть принц и принцесса на маскараде, подготовленном и проводимом седобородыми старцами.
Очень осведомленная и холодно расчетливая часть разума Франца подсказывала ему, что здесь для него нисколько не безопаснее, чем в темноте. Тем не менее, его страхи постепенно рассеивались, точно так же, как это было, когда он вошел в дом на Бивер-стрит, а потом, немного позже, когда ехал в такси.
И тут, как раз перед тем, как войти в зал, он мельком увидел в дальнем конце фойе две спины – довольно низкорослого седого мужчины в вечернем костюме и высокой стройной женщины в бледно-коричневом струящемся платье и с бежевым тюрбаном на голове. Они как будто оживленно беседовали, и, когда дружно повернулись к нему лицами, его обдало ледяным ознобом, потому что женщина, как ему показалось, прикрывала лицо черной вуалью. Но в следующий миг он разглядел, что женщина была негритянкой, а лицо мужчины оказалось несколько свиноподобным.
Нервно протиснувшись в зал, Франц услышал, как его окликнули по имени, вздрогнул, но тут же опомнился и поспешил по проходу вперед, в третий ряд, где Гуннар и Сол заняли для него место между ними.
– Самое время, – мрачно буркнул Сол, когда Франц протискивался мимо.
Стоило ему сесть, как Гун повернулся с соседнего кресла, слегка ухмыльнулся и, коротко прикоснувшись к предплечью Франца, сказал:
– Мы уже начали бояться, что ты не придешь. Ты же знаешь, что Кэл очень сильно зависит от тебя, да?
Тут Франц стал поправлять куртку, в кармане звякнуло стекло, и Гун, не скрывая удивления, взглянул на него.
– Разбил бинокль на Корона-Хайтс, – коротко сказал Франц. – Потом расскажу, как это случилось. – Его неожиданно осенило: – Слушай, Гун, ты разбираешься в оптике? На практике – призмы, линзы, отвертки и тому подобное?
– Немного, – ответил Гун и нахмурился в раздумье. – А вот один мой приятель в этих делах настоящий мастер. А что?..
– Возможно ли приделать к наземному телескопу или биноклю какую-нибудь хитрую штуку, чтобы человек, глядя вдаль, видел что-нибудь такое, чего там нет?
Вопрос явно озадачил Гуннара.
– Ну… – начал он, даже растерянно всплеснул руками, и вдруг улыбнулся. – Конечно, если попытаться смотреть в разбитый бинокль, то, полагаю, там будет что-то вроде калейдоскопа.
– Таффи стал хамить? – спросил Сол с другой стороны.
– Не бери в голову, это совсем не срочно, – сказал Франц Гуннару, с извиняющейся улыбкой молча взглянул на Сола (и бросил быстрый взгляд назад и в обе стороны – в переполненном зале можно было без особого труда подкрасться к кому угодно) и перевел взгляд на сцену, где уже сидело около полудюжины оркестрантов; слышно было, как в этой плавной дуге, огибающей дирижерский пульт, кто-то неторопливо, тщательно настраивал струну. Длинный, узкий короб клавесина, перед которым стоял изящный, не занятый пока табурет, был выдвинут вперед, чтобы оркестр не заглушал нежный звук инструмента.
Франц прочитал программку. Пятый Бранденбургский концерт шел в финале, после еще двух произведений. Открывали программу:
Концерт до мажор
для клавесина и камерного оркестра
Джованни Паизиелло
1. Allegro
2. Larghetto
3. Allegro (Rondo)
Сол толкнул Франца локтем, и тот поднял глаза. Оказывается, читая программу, он не заметил, как на сцену вышла Кэл. На ней было украшенное чуть заметными блестками по подолу белое вечернее платье, оставляющее плечи обнаженными. Она что-то сказала деревянным духовым и, повернувшись к залу, как бы невзначай оглядела публику. Францу показалось, что она заметила его, но ручаться он бы не стал. Кэл села за инструмент. В зале погас свет. Под бурные аплодисменты вошел дирижер, занял свое место, оглядел из-под бровей оркестрантов, постучал палочкой по кафедре и резко поднял ее.
– Ну, Кальпурния, во имя Баха и Зигмунда Фрейда, дай им про…ться! – пробормотал Сол.
– И Пифагора! – добавил Гун, расслышавший его шепот.
Франц с ходу подчинился нежному рокоту струнных и мягкому убаюкивающему зову деревянных духовых. Впервые за все время, прошедшее после бегства с Корона-Хайтс, он почувствовал себя в полной безопасности, среди своих друзей и в объятиях звуковой гармонии, как будто музыка вдруг простерлась над ними хрустальным сводом, идеальным барьером от паранормальных сил.
Но дерзко вступил клавесин, прогоняя умиротворяющие сны; его высокие звуки, разлетавшиеся сверкающими трепещущими лентами, задавали вопросы и весело, но непреклонно требовали ответов на них. Клавесин подсказал Францу, что концертный зал как убежище был по меньшей мере не хуже, нежели все, что предлагал ему хозяин дома на Бивер-стрит.
Осознав свои чувства, но даже не успев толком понять, что делает, Франц поднялся на ноги и, сгибаясь в три погибели, полез мимо Сола, явственно ощущая волны изумления, протеста и негодования, исходящие от слушателей и сосредоточенные на нем (во всяком случае, он чувствовал – или воображал – их, но успешно абстрагировался от молчаливого массового осуждения).
Он приостановился лишь для того, чтобы наклониться к самому уху Сола и тихо, но отчетливо прошептать:
– Скажи Кэл (но только после того, как она исполнит Бранденбургский концерт), что ее музыка подтолкнула меня отправиться за разгадкой Родоса, – и почти стремительно двинулся дальше, слегка прикасаясь левой рукой к спинам сидящих, чтобы выдерживать курс, держа правую в извиняющемся жесте щитом между собой и теми, перед кем ему приходилось протискиваться.
Дойдя до конца ряда, он на миг оглянулся и увидел хмурое и напряженно-задумчивое, обрамленное длинными каштановыми волосами лицо Сола, провожавшего его взглядом. Затем он торопливо пошел по проходу между враждебными рядами, неотрывно глядя строго перед собой, подгоняемый – словно хлыстом, усыпанным тысячами крошечных бриллиантов, – льющейся непрерывным потоком музыкой клавесина.
На ходу он задумался, почему сказал «разгадка Родоса 607», а не «ответ на вопрос о реальности параментального», но потом понял: причина в том, что Кэл сама не единожды задавала вопрос именно в такой форме, и поэтому сможет сразу уловить суть его слов. Было важно дать ей понять, что он занимается делом.
Ему очень хотелось еще раз оглянуться, но он удержался.
24
ОКАЗАВШИСЬ НА УЛИЦЕ перед Домом ветеранов, Франц снова принялся смотреть по сторонам и оглядываться. Правда, теперь он делал это не так старательно и ощущал уже не столько страх, сколько настороженность, какую мог бы ощущать дикарь, проникший на разведку в бетонные джунгли и пробирающийся по дну прямолинейных ущелий, полных непрерывного угрожающего воя. Намеренно бросившись навстречу опасности, он проникся чуть ли не бесшабашным настроением.
Он быстро, но не переходя на бег, прошагал два квартала и свернул на Раркин-стрит. Прохожих было мало. Огромная луна висела почти прямо над головой. В нескольких кварталах от Терк-стрит взвыла сирена. На ходу он продолжал высматривать по сторонам параментальную сущность, забравшуюся в его бинокль, и/или за призрак Тибо (возможно, материальный призрак, образовавшийся из плавающих в воздухе микроскопических частиц пепла Тибо, хоть какой-то их части). Возможно, такого не бывает, возможно, всему происходившему можно дать естественное объяснение (или же он сошел с ума), но, пока не будет уверенности в том или ином варианте, разумнее оставаться начеку.
На Эллис-стрит промежуток между домами, где росло его любимое дерево, оказался не освещен, но похожие на пальцы кончики веток, высовывавшиеся на улицу, зеленели в белом свете уличных фонарей.
Пересекая О’Фаррелл-стрит, он мельком увидел за полдюжины кварталов на западе блекло-серую в лунном свете громаду модернистского собора Святой Марии и с тревогой подумал о другой Матери.
Свернул на Гири-стрит, миновал темные витрины магазинов, два освещенных бара и широкую зияющую пасть гаража Де Сото, где обитали синие такси, и подошел к тусклому белому тенту-маркизе над входом с надписью «811».
В вестибюле, на приступке из маленьких шестиугольных мраморных плиток под двумя рядами латунных почтовых ящиков, сидели двое довольно вульгарных на вид мужчин. Наверное, пьяные. Франц шел к лифту, и они провожали его тусклыми взглядами.
Он вышел на шестом этаже, тихо закрыл обе двери лифта (сдвижную решетчатую и наружную металлическую створку), почти на цыпочках прокрался мимо черного окна и черной двери каморки для щеток и тряпок с зияющей круглой дыркой на месте ручки и остановился перед своей дверью.
Постояв немного и ничего не услышав, отпер замок двумя поворотами ключа и вошел внутрь, охваченный возбуждением и страхом. На этот раз он не включил яркий потолочный светильник, а немного постоял, прислушиваясь и напряженно ожидая, пока привыкнут глаза.
В комнате было темно. За открытым окном лежала бледная (скорее, темно-серая) ночь, подсвеченная луной и непрямым сиянием городских огней. Ничего не было слышно, за исключением слабого, отдаленного гула, рычания уличного движения да шума его собственной крови. Внезапно в трубах резко басовито взревело, как бывает, когда кто-то через этаж или два включает воду. Но звук прекратился так же внезапно, как и начался, и вновь воцарилась тишина.
Франц решительно, но все так же бесшумно, закрыл за собой дверь, на ощупь пробрался вдоль стены, обогнул высокий платяной шкаф и, осторожно обходя заваленный рабочими бумагами журнальный столик, оказался возле изголовья кровати и лишь тогда включил свет. Окинув взглядом стройную, темноволосую и непостижимо молчаливую Любовницу Ученого, как всегда лежавшую у стены, он повернулся к открытому окну.
На полу в двух ярдах от него лежал прямоугольный кусок картона, покрытого флуоресцентной красной краской. Франц подошел и поднял его. Рисунок был неровно согнут посередине и немного оборван по углам. Он покачал головой, прислонил рисунок к стене и вернулся к окну. На раме до сих пор оставались на кнопках два оторванных уголка картона. Аккуратно висели расправленные занавески. На узком столе и на полу под ногами валялись обрывки и мелкие клочки бледной коричневатой бумаги. Он не мог вспомнить, убирался со вчерашнего дня или нет. Еще он заметил, что на месте нет аккуратной маленькой стопки неразрезанных старых дешевых книжонок. Разве он их куда-то перекладывал? Этого он тоже не мог вспомнить.
Безусловно, сильный порыв ветра мог сорвать прикнопленный к окну красный картон, но ведь он обязательно сдвинул бы шторы и сдул бумажные обрывки со стола, ведь так? Франц посмотрел на красные огни телебашни; те тринадцать, что поменьше, ровно светились, а шесть более ярких мигали. Под ними, на милю ближе, светились желтоватые городские окна и уличные фонари, а также несколько ярких белых и зеленых извилистых пунктирных линий очерчивали контуры темного горба Корона-Хайтс. Он снова покачал головой.
Он быстро обыскал свое жилище, на сей раз не чувствуя себя глупо. В платяном и стенном шкафах отодвинул висящую одежду в сторону и заглянул за нее. Обнаружил бледно-серый плащ Кэл, который та оставила у него несколько недель назад. Глянул за занавеску в душе и под кровать.
На столе между шкафом и дверью ванной лежала его нераспечатанная почта. На самом верху оказалось рекламное письмо от организации по борьбе с раком, в которую он стал делать взносы после смерти Дейзи. Он нахмурился и на мгновение сжал губы, лицо его исказилось от боли. Рядом с небольшой кучкой писем лежали маленькая грифельная доска, несколько кусочков белого мела и призмы, с помощью которых он иногда играл с солнечным светом, разделяя его на спектры и на спектры спектров. Он повернулся к Любовнице Ученого: «После того как все это закончится, мы снова увидим тебя в веселых радужных одеждах, моя дорогая».
Он взял карту города и линейку, подошел к своему дивану, выудил из кармана разбитый бинокль и осторожно положил его на свободный край кофейного столика. Мысль о том, что теперь остромордый параментал не сможет добраться до него, не натыкаясь на битое стекло, как воришка, пытающийся перелезть через кирпичный забор, потому что обязательно порежет руки об острые осколки, которые строители воткнули в свежий цемент, завершая кладку, внушила чувство безопасности, которым он упивался, пока не понял, насколько это нелогично.
Он достал из другого кармана дневник Смита, уселся на кровать рядом с Любовницей Ученого и развернул карту. Затем открыл дневник на проклятии де Кастри, в очередной раз удивляясь тому, что этот текст так долго ускользал от него, и перечитал важнейшую часть:
Точка опоры (0) и шифр (А) пребудут здесь, в его любимом «Родосе», 607. Я буду покоиться в назначенном мне месте (1) под Креслом епископа самым тяжелым пеплом, который когда-либо ощущал мир. Затем, когда весы горы Сатро (4) и Обезьяньей глины (5) заработают и сойдутся в уравнении [(4) + (1) = (5)], да БУДЕТ его Жизнь Изъята.
«Теперь, – сказал он себе, – нужно решить эту задачку чернокнижной геометрии. Или это будет чернокнижная физика? Как там выразился Байерс, цитируя Клааса, который якобы цитировал де Кастри? Ах да, “неопифагорейская метагеометрия”».
Как ни крути, самое невнятное место в проклятии – Обезьянья глина. С него и надо начать. Дональдус рассуждал о скульптуре обезьяны и о прахе, из которого сотворен человек, но обе эти версии никуда не ведут. Речь, скорее всего, идет о
В мыслях Франца Обезьянья глина вдруг сменилась Обезьяньим двориком. С чего бы вдруг? Он был знаком с парнем, работавшим в магазине одного из главных конкурентов «Сирс и Робак», и тот как-то сказал, что и он и кое-кто из его коллег по низовой работе именно так называли свою компанию.
Еще один скачок образов, от Обезьяньего дворика к Обезьяньему кварталу. Ну конечно! Обезьяний квартал – именно такое горделиво-ироническое название когда-то обитатели присвоили давно снесенному огромному старому многоквартирному дому в Сан-Франциско, где за скромную плату обитали художники и прочая богема в Бурные двадцатые и эпоху Депрессии. Обезьяна – Манки – сокращение от названия улицы, на которой стоял дом. Монтгомери-стрит! А эта улица, в свою очередь, пересекается с Клей-стрит (глина!). За всем этим крылось что-то еще, но открытие огнем жгло разум, и он не мог ждать.
Испытывая все то же возбуждение, он положил линейку на карту, чтобы она соединила гору Сатро и перекресток улиц Клей и Монтгомери в северной части финансового района. Оказалось, получившаяся прямая проходит через середину Корона-Хайтс! (А также довольно близко к перекрестку улиц Гири и Хайд, отметил он, скорчив небольшую гримасу.)
Франц взял карандаш с кофейного столика и поставил маленькие цифры 5 на перекрестке Монтгомери и Клей-стрит, 4 у горы Сатро и 1 в середине Корона-Хайтс. Нельзя было не заметить, что теперь прямая стала похожа на весы или коромысло (два рычага) с осью вращения или точкой опоры где-то между Корона-Хайтс и перекрестком Монтгомери – Клей. Полученная схема также уравновешивалась математически (четыре плюс один равно пять) точно так же, как было отмечено в проклятии перед завершающим его приговором. Два огромных рычага должны были бы насмерть раздавить жалкую точку опоры (0), где бы она ни находилась («Дайте мне, куда поставить ногу, и насмерть затопчу этот мир» – Архимед), точно так же, как написанное строчными несчастное маленькое местоимение «его» ощущалось раздавленным между ужасным «
Да, этому несчастному (0) наверняка предстояло быть задушенным, сжатым до нуля в буквальном смысле слова, особенно когда «весы» «заработали». И что-то еще?..
Внезапно Францу пришло в голову, что, как бы ни обстояли дела в прошлом,
Вот
Пирамида Трансамерики и тысячефутовая телебашня – такое раздавит кого угодно.
Поделиться книгой: