Помоги проекту - поделись книгой:
– Франц! – взволнованно воскликнул он. – Эта параментальная сущность, которую вы видели… У нее был нос?
Франц, как будто получил постгипнотическую команду, крепко зажмурился, немного запрокинул голову и поднес ладони к лицу, словно намеревался спрятать его. Слова Байерса живо возродили перед мысленным взором бледно-коричневую, пустую треугольную морду.
– Впредь, – сказал он, тщательно подбирая слова, – никогда не говорите подобных вещей так внезапно. Да, у нее не было носа.
– Мой дорогой Франц, покорнейше прошу прощения. Такого больше не повторится. Я до сих пор не представлял себе в должной мере, как может подействовать на человека вид этой сущности.
– Ничего, ничего… – негромко ответил Франц. – Итак, четверо его последователей скончались безвременно (за исключением, возможно, Бирса), пали жертвами своих необузданных психе…[19] Или чего-то другого.
– И по крайней мере столько же менее известных персон, – снова очень уместно подхватил Байерс. – Знаете, Франц, меня всегда поражало, как в последнем великом романе Лондона «Смирительная рубашка» разум полностью побеждает материю. Благодаря невероятной самодисциплине заключенный, отбывающий пожизненный срок в Сан-Квентине, получает возможность сбежать душой сквозь толстые стены своей тюрьмы, свободно перемещаться по миру и возвращаться к своим прошлым воплощениям, заново переживать свои смерти. Почему-то это вновь наводит меня на мысли о постаревшем де Кастри, который в двадцатых годах одиноко жил в дешевых отелях в центре города и размышлял, размышлял, размышлял о былых надеждах, славе и катастрофах. А также (представляя себе тем временем отвратительные нескончаемые пытки) о причиненных ему обидах, мести (независимо от того, предпринимал он на самом деле какие-то действия или нет) и о… Кто знает, о чем еще? Устремляясь разумом в… Кто знает, какие странствия?
21
– А ТЕПЕРЬ, – продолжил Байерс, понизив голос, – я должен рассказать вам о последнем из сподвижников Тибо де Кастри и его окончательном финале. На этом этапе жизни следует представлять де Кастри согбенным стариком – по большей части молчащим, всегда подавленным и впавшим в паранойю. Например, какое-то время он мог взять в обычай не прикасаться ни к чему металлическому, так как был уверен, что враги пытаются убить его электрическим током. В другие дни он боялся, что они травят водопроводную воду в трубах, идущих в его жилье. Он редко выходил на улицу, опасаясь, что его собьет выскочившая на обочину машина, а он давно уже не настолько проворен, чтобы увернуться, или что враги разобьют ему голову кирпичом или черепицей, сброшенной с высокой крыши. Он часто переезжал из отеля в отель, чтобы сбить их со следа. Теперь его контакты с бывшими соратниками ограничивались упорными попытками вернуть и сжечь все экземпляры своей книги, хотя, возможно, ему случалось и шантажировать их, и попрошайничать. Однажды Рикер и Клаас присутствовали при таком аутодафе. Совершенная нелепость – он сжег два экземпляра в ванне. Им запомнилось, как они открывали окна, чтобы выпустить дым. Только они тогда, пожалуй, и посещали его (возможно, за одним-двумя исключениями) – одинокие и эксцентричные типы, и уже такие же, как он, неудачники, хотя им было всего лишь немногим за тридцать.
Потом появился Кларк Эштон Смит – сверстник этих двоих, но в отличие от них полный поэзии, воображения и творческой энергии. Кларк тяжело переживал ужасную смерть Джорджа Стерлинга и решил разыскать друзей и знакомых своего наставника в поэзии – всех, кого только удастся найти. Де Кастри почувствовал, что старые уголья разгораются. Рядом с ним появилась еще одна из тех блестящих, жизненно важных личностей, которых он всегда пытался собрать вокруг себя. Его посетило искушение (и в конце концов он полностью уступил ему) в последний раз проявить свое грозное обаяние, поведать о своей жизни, похожей на сказку, убедительно изложить свои жуткие теории и сплести заклинания.
И Кларк Эштон, любитель странного, видящий в этом красоту, высокоинтеллектуальный, но, в определенной степени, сохранивший наивность юноша из маленького городка, не наученный обуздывать эмоции, оказался более чем благодарным слушателем. Кларк несколько недель откладывал возвращение в Оберн, с гибельным восторгом погружался в зловещий, удивительный, до изумления
– Не трудитесь, – остановил его Франц и полез в боковой карман за оригиналом дневника. Когда он доставал тетрадь, из кармана выпал бинокль и грохнулся на толстый ковер, жалобно брякнув болтавшимся внутри разбитым стеклышком.
Байерс проследил бинокль взглядом, исполненным нездорового любопытства.
– Значит, эти стеклышки (внимание, Франц!) несколько раз видели параментальную сущность и в конце концов были ею уничтожены… – Глаза перескочили к тетради. – Ай да Франц, ай да хитрец! Вы подготовились, по крайней мере, к части этой дискуссии еще до того, как отправились на прогулку в Корона-Хайтс!
Франц поднял бинокль и положил его на низкий столик рядом со своей переполненной пепельницей, одновременно окинув взглядом комнату и ее окна, за которыми золото немного потемнело.
– Мне кажется, Дональдус, вы тоже что-то скрываете, – тихо сказал он. – Сейчас вы считаете бесспорным, что дневник вел не кто иной, как Смит, но во время нашего разговора в Хейте и в письмах, которыми мы с вами потом обменивались, вы говорили, что не уверены в этом.
– Тут вы меня поймали, – признался Байерс с довольно странной легкой полуулыбкой; возможно, ему действительно было немного стыдно. – Но, знаете, Франц, мне показалось, что будет
Франц, не вставая, бросил тетрадку собеседнику. Байерс поймал ее так бережно, будто она была сделана из яичной скорлупы, и, укоризненно взглянув на гостя, открыл ее и перелистнул пару страниц.
– Да, вот это место. «Родос, шестьсот семь. Сегодня провел там три часа. Разве пристало тут обретаться гению?! “Какая проза!” – сказал бы Говард. И все же Тиберий есть Тиберий, изредка посвящающий Трасилла в кое-что из своих темных тайн в ущелье среди гор Сан-Франциско, столь похожем на каприйскую пещеру, чтобы тот передал откровения много лет дрожащему за свою жизнь юному наследнику (Боже, нет! Только не я!) Калигуле. И размышляющий при этом, скоро ли я тоже сойду с ума».
Байерс закончил чтение и принялся листать тетрадку дальше, аккуратно, по одной странице, и даже не остановился на пустых листах. Время от времени посматривая на Франца, он тщательно изучал каждую страницу пальцами и глазами, прежде чем перевернуть ее.
– Кларк и впрямь думал о Сан-Франциско как о современном Риме, – непринужденным тоном сказал он, – и не только потому, что в обоих городах по семь холмов. Из Оберна он наблюдал, что Джордж Стерлинг и прочие жили так, будто вся жизнь была Римскими играми с гладиаторскими боями, оргиями и тому подобным. И Кармель, возможно, выступал аналогом Капри, который, в свою очередь, являлся для Тиберия просто маленьким Римом, где можно было предаваться более экзотическим развлечениям и играм. Рыбаки приносили старому распутнику-императору свежевыловленных омаров; Стерлинг нырял с ножом за гигантскими морскими ушками. Конечно, этот самый Родс-Родос для Кастри представлял собой то же самое, что Капри для Тиберия, когда тот лишь подходил к порогу преклонных лет. (А не Родос, где он был еще молодым и не имевшим власти.) Нет, я понимаю, почему Кларк не хотел стать Калигулой. «Искусство, как бармен, никогда не пьянеет…» Или ударяется в истинную шизофрению. О, здрасьте вам! Это еще что такое?
Его ногти нежно теребили край страницы.
– Ну, дорогой Франц, мое предположение, что вы вовсе не библиофил, получило блестящее подтверждение. Надо было не стесняться, а украсть у вас книгу в тот вечер, когда мы с вами познакомились в Хейте. Честно говоря, я совсем было собрался так поступить, но какая-то галантность в вашем пьяном поведении тронула мою совесть, а следовать ее порывам отнюдь не разумно. Вот!..
Раздался чуть слышный хруст, одна из страниц раскрылась, превратившись в две, и оказалось, что внутри содержался текст.
– Надпись черная, будто совсем свежая, – сообщил Байерс. – Скорее всего, тушь, но писали очень аккуратно и без нажима, чтобы совсем не поцарапать бумагу. Потом несколько крошечных капель гуммиарабика, так мало, что бумага не сморщилась, и вуаля! Получается довольно надежный тайник. Где умный человек прячет лист? В лесу. «На их одеждах есть письмена, кои никто не должен узреть…» О, этого не может быть!
Последнюю реплику он произнес, бегая глазами по обнаруженной записи. Потом решительно поднял взгляд, встал и, держа тетрадку на вытянутой руке, подошел и сел на пятки прямо на ковер рядом с Францем, так близко, что тот ощущал запах бренди в его дыхании, и развернул дневник высвобожденными страницами к себе и гостю. Левая страница оказалась чистой, а на правой имелась надпись, сделанная действительно очень черными чернилами, но буквы были мелкими, тонкими, как паутина, очень аккуратно выведенными и даже отдаленно не похожими на почерк Смита.
– Спасибо, – сказал Франц. – Очень странно. Я ведь листал эти страницы не один десяток раз, наверное.
– Но вы не изучали каждую из них досконально с глубоким пристрастием истинного библиофила. Инициалы подписавшего указывают на то, что писал сам старый Тиберий. И я делюсь с вами содержимым записи не столько из вежливости, сколько из страха. Стоило мне взглянуть на начало, я понял, что не стоит читать это в одиночку. Так, мне кажется, будет безопаснее – по крайней мере, опасность будет разделена.
И они, вдвоем, прочитали, молча:
ПРОКЛЯТИЕ мастеру Кларку Эштону Смиту, фальшивому проныре, агенту моих старых врагов, рассчитывавшему покопаться в моих мозгах и ускользнуть, и всем его наследникам. Он обречен Долгой Смерти, параментальным мучениям! Когда его принесет назад, как это бывает с каждым человеческим существом, точка опоры (0) и шифр (А) пребудут здесь, в его любимом «Родосе», 607. Я буду покоиться в назначенном мне месте (1) под Креслом епископа, самым тяжелым пеплом, который когда-либо ощущал мир. Затем, когда весы горы Сатро (4) и Обезьяньей глины (5) заработают и сойдутся в уравнении [(4) + (1) = (5)], да БУДЕТ его Жизнь Изъята. Предаюсь шифрованию в моем 50-книжии (А). Итак, моя книжечка (Б), иди в мир, и затаись, и прячься на полках, поджидая неосторожного покупателя. Иди, моя книжечка, и сверни несколько шей!
Когда Франц закончил чтение, в голове у него крутилось столько названий мест и вещей, как знакомых, так и незнакомых, что ему пришлось особо собраться с мыслями, чтоб напомнить себе хотя бы визуально проверить окна, двери и углы великолепной гостиной Байерса, которая теперь заполнялась тенями. Упоминание о тяжестях, которым предстояло лечь… Он не мог сообразить, что это значит, но вместе с «самым тяжелым пеплом» эти слова заставили его вспомнить о старике, которого задавили насмерть, навалив тяжелых камней на лежавшую на груди доску за отказ давать показания на суде по делу о колдовстве в Салеме в 1692 году, как будто признание можно было выдавить, как последнее дыхание.
– Обезьянья глина… – растерянно протянул Байерс. – Глиняное изваяние шимпанзе? Несчастный страдающий человек, слепленный из праха?
Франц покачал головой. «И среди всего этого, – подумал он, – опять этот треклятый Родс, 607! Он вылезает снова и снова и, в каком-то смысле, связывает все это воедино».
Подумать только, сколько лет он владел тетрадкой и не наткнулся на этот тайник. Такие события заставляют человека впадать в подозрительность и терять доверие к любым самым близким, привычным ему вещам. Ведь чего только нельзя спрятать в подкладке твоей одежды, или в правом кармане брюк (если дело касается женщины, то в ее сумочке или лифчике), или в куске мыла, которым моешься. Там, внутри, вполне может оказаться лезвие бритвы.
Кроме того, он наконец-то взглянул на собственноручную запись де Кастри, сделанную таким аккуратным почерком, но совершенно невнятную по содержанию.
Но озадачило его нечто совсем другое.
– Дональдус, – сказал он, – как де Кастри смог добраться до дневника Смита?
Байерс медленно, с усилием выдохнул, распространяя вокруг запах алкоголя, потер лицо руками (Франц подхватил тетрадку, чтобы она не упала на пол) и сказал:
– Ну конечно. И Клаас, и Рикер говорили мне, что де Кастри был очень обеспокоен и обижен, когда Кларк вернулся в Оберн (как оказалось, без предупреждения, после того как каждый день на протяжении месяца или около того навещал старика). Де Кастри, по их словам, был так обеспокоен, что отправился в дешевые меблированные комнаты, где жил Кларк, заявил, что он дядя постояльца, и уговорил управляющего, чтобы тот отдал ему кое-что из оставленного Кларком при поспешном отъезде. «Я сохраню их для маленького Кларка», – сказал он Клаасу и Рикеру, а позже (после того, как они пообщались с Кларком) добавил: «Я отправил его вещи ему обратно». Они даже не подозревали, что старик питал неприязненные чувства к Кларку.
Франц кивнул.
– Но, в таком случае, каким образом этот дневник (уже со вписанным туда проклятием) попал от де Кастри туда, где на него наткнулся я?
– Кто знает? – устало сказал Байерс. – А вот это проклятие напомнило мне об еще одной стороне характера де Кастри, о которой я пока не упоминал: его пристрастии к довольно жестоким розыгрышам. Несмотря на болезненный страх перед электричеством, он, с помощью Рикера, соорудил стул с хитроумной подушкой, через которую любого сидящего могло ударить током. Он держал это устройство для коммивояжеров обоего пола, детей и других случайных посетителей и чуть не влип из-за него в очередные неприятности с полицией. Обжег задницу какой-то юной леди, которая искала работу машинистки. Если вдуматься, за этой историей можно разглядеть подлинный садомазохистский фон, вам не кажется? Электричество как носитель острых ощущений и боль. Разве в книгах мы не натыкаемся сплошь и рядом на «электрические поцелуи»? Ах, зло в сердцах людей неизбывно, – неожиданно назидательным тоном закончил Байерс. Он встал, оставив дневник в руках Франца, и вернулся на свое место. Франц вопросительно взглянул на него и приподнял руку с тетрадью, но хозяин сказал, наливая себе еще бренди:
– Нет, оставьте ее себе. Это ваша вещь. В конце концов, вы ее купили, и она вам принадлежит. Только, ради всего святого, относитесь к ней более бережно! Это очень редкая вещь.
– И все же, Дональдус, что вы думаете о ней? – спросил Франц.
Дональдус поднес бокал к губам и пожал плечами.
– У меня от этого, так сказать, документа мурашки по коже, – ответил он, улыбнувшись Францу с таким выражением, будто был очень рад, что тетрадь осталась у гостя. – И ведь он действительно многие годы таился, лежа на каких-то полках… Франц, вы помните что-нибудь о том месте, где купили его?
– Пытался вспомнить, и не раз, – страдающим голосом ответил Франц. – Точно уверен, что это было в Хейте. Но как же оно называлось?.. «Для своих»? «Черное пятно»? «Черная собака»? «Серый какаду»? Нет, ни то, ни другое, ни третье. Я перебрал сотни названий. Кажется, в него входило слово «черный», но лавка вроде бы принадлежала белому мужчине. И ему помогала маленькая девочка, возможно, его дочь. Вообще-то, не такая уж и маленькая – насколько я помню, она вступила в период половой зрелости и хорошо это осознавала. Норовила прислониться ко мне… Очень уж расплывчатые воспоминания. И вроде бы припоминается (я, конечно, был пьян), что меня к ней влекло, – признался он, преодолев смущение.
– Мой дорогой Франц, а кого бы не влекло? – заметил Байерс. – Маленькие милашки, испытавшие лишь первый, робкий поцелуй осознания своего пола, но уже ощущающие его! Разве можно тут ничего не почувствовать? Вы помните, сколько заплатили за книги?
– По-моему, очень много. Но я невольно перехожу от воспоминаний к догадкам.
– Но вы могли бы найти эту лавку, пройдясь по Хейту, улица за улицей…
– Пожалуй, мог бы, если она еще существует и не сменила название. Но, Дональдус, вы не хотите довести свое повествование до конца?
– Да, конечно. Тем более что осталось не так уж много. Знаете, Франц, есть довольно веские основания считать это… э-э… проклятие не особенно действенным. Кларк прожил долгую и плодотворную жизнь – еще тридцать три года. Обнадеживает, вам не кажется?
– Он не возвращался в Сан-Франциско, – коротко ответил Франц. – Если и бывал здесь, то очень редко.
– Да, это верно. Что ж, де Кастри, после расставания с Кларком, остался просто одиноким угрюмым стариком… Примерно тогда же он изложил Джорджу Рикеру свою биографию в совершенно неромантическом виде. Оказалось, что он потомок канадских французов, а вырос в Северном Вермонте, его отец был то печатником в маленьком городке, то фермером, который проваливался во всех своих начинаниях, а он сам был одиноким и несчастным ребенком. В этом есть доля правды, вам не кажется? И все это заставляет задуматься, какой могла быть сексуальная жизнь такого человека. Я бы сказал, что для любовниц там вообще нет места, а уж для таинственных высокопросвещенных иностранок… Как бы там ни было, с Кларком он предпринял последнюю попытку сыграть всемогущего ужасного колдуна, и результат оказался столь же горьким, как и в первой попытке, которую он предпринял в Сан-Франциско эпохи
– Опять этот Родс-Родос! – перебил Франц. – Родс, шестьсот семь!..
– Да, – согласился Байерс. – Сначала Тиберий, потом госпитальеры. Они владели островом двести лет, но в тысяча пятьсот двадцать втором году султан Мухаммед Второй все же выгнал их оттуда. Но насчет Черной птицы… Помните, я недавно говорил о перстне де Кастри
– Если подумать, то странного вовсе не так уж много, – возразил Франц, взгляд которого снова отправился в бесцельные скитания по комнате. – Ведь Хэммет был не только одним из немногих великих романистов Америки, но и довольно одиноким и замкнутым человеком и, помимо всего прочего, отличался почти невероятной честностью. Он ведь предпочел отбыть тюремный срок, но не выдал доверившихся ему людей. Во время Первой мировой войны он добровольно завербовался в армию, служил на холодных Алеутских островах, а в конце жизни долго и упорно сопротивлялся безнадежной болезни. Нет, он должен был заинтересоваться таким неординарным стариканом, как де Кастри и проявить суровое, без сантиментов, сострадание к его одиночеству, горечи и неудачам. Извините, Дональдус, продолжайте.
– Да, собственно, и продолжать-то нечего, – сказал Дональдус, но его глаза вдруг забегали. – Де Кастри умер от тромбоза коронарной артерии в тысяча девятьсот двадцать девятом году, пролежав две недели в городской больнице. Это случилось летом; помнится, Клаас сказал, что старик немного не дожил до краха фондового рынка и начала Великой депрессии, а ей бы он порадовался, потому что она явилась бы подтверждением его теории о том, что из-за чрезмерного увлечения мегаполисным онанизмом мир стремительно катится в тартарары.
Вот и все. Де Кастри кремировали, согласно его пожеланию, на что ушли его последние деньги. Скудное имущество разделили между собой Рикер и Клаас. Никаких родственников у него, конечно, не было.
– Я рад, – сказал Франц. – В смысле, рад тому, что его кремировали. О, я знаю, что он умер, не мог он не умереть в таком-то возрасте, но все равно, помимо всего прочего, о чем шла речь сегодня, у меня сложился образ де Кастри. Он был очень стар, но при этом жилист и все еще очень проворен, и продолжал рыскать по Сан-Франциско. И, благодаря тому факту, что он не только умер в больнице, но и был кремирован, его смерть представляется более бесповоротной.
– Пожалуй, что так, – согласился Байерс, бросив на него странноватый взгляд. – Они с Рикером никак не могли придумать, что же делать с прахом, и Клаас некоторое время держал прах прямо у себя дома, возле входной двери, в дешевой урне, предоставленной крематорием. В конце концов они решили исполнить желание де Кастри и захоронить урну там, где тот хотел, невзирая даже на то, что это было бы совершенно незаконно и копать пришлось бы тайно, ночью. Рикер взял с собой складной бур, завернутый в газету, а Клаас – маленькую лопатку, спрятанную таким же образом.
На похоронах присутствовали еще два человека. Один из них – Дэшил Хэммет. Так получилось, что он решил один важный вопрос. Они не могли договориться, нужно ли похоронить черный перстень де Кастри (он хранился у Клааса) вместе с прахом, и спросили Хэммета, как поступить, а тот сказал: «Конечно».
– Логично, – кивнул Франц. – И все-таки очень странно.
– Полностью с вами согласен, – ответил Байерс. – Они привязали его к горловине урны толстой медной проволокой. А четвертым человеком – он как раз и нес эту самую урну – был Кларк. Думаю, это вас удивит. Он находился в Оберне, они связались с ним, и он приехал только на одну ночь. Если подумать, из этого следует, что Кларк не мог знать о проклятии, согласны? Как бы там ни было, маленькая похоронная процессия вышла из дома Клааса сразу после наступления темноты. Ночь была ясная, до полнолуния оставалось всего несколько дней, в небе ярко светила луна, что было им на руку, так как нужно было немного подняться туда, где не доставал свет уличных фонарей.
– Значит, их было четверо? – осведомился Франц, как только Байерс умолк, чтобы перевести дух.
– Удивительно, что вы об этом спросили, – сказал Байерс. – Когда все закончилось, Хэммет спросил Рикера: «Черт возьми, кто была та женщина, которая шла за нами? Какая-нибудь его старая пассия? Я ожидал, что она либо отстанет, когда мы доберемся до скал, либо, напротив, присоединится к нам, но она все время держалась поодаль». Рикер сильно встревожился, потому что он, как оказалось, никого не заметил. Как и Клаас или Смит. Но Хэммет стоял на своем.
Байерс посмотрел на Франца с каким-то странным удовлетворением и быстро закончил:
– Похороны прошли без всяких осложнений, хотя бур все же понадобился – земля была твердой. Не хватало только телебашни (этого фантастического гибрида портновского манекена и бирманской пагоды в праздничном украшении из красных фонариков), чтобы ночью склониться с высоты и одарить мир сокровенным благословением. Могила находилась прямо под естественным скальным сиденьем, которое де Кастри называл Креслом епископа, по аналогии с Чертовым стулом из Дома епископа, появляющегося в рассказе По «Золотой жук», прямо у подножия того большого скального выступа, который и является вершиной Корона-Хайтс. И, кстати, они пошли навстречу еще одной его прихоти – его кремировали в заношенном до дыр старом домашнем халате, бледно-коричневом с капюшоном.
22
ГЛАЗА ФРАНЦА, продолжавшие озабоченно обшаривать комнату, получили команду искать в тенях и полумраке не только бледное, пустое, треугольное лицо с беспокойным хоботком, но еще и худое, ястребиное, призрачное лицо мученика и мучителя, потенциального, а может, и настоящего, убийцы, гиперактивного старика, схожего с каким-то из персонажей иллюстраций Доре к «Аду» Данте. Поскольку он никогда не видел фотографии де Кастри, если она вообще существовала, этого должно было хватить.
Его разум пытался усвоить мысль о том, что Корона-Хайтс буквально пропитан аурой и материальными останками Тибо де Кастри. Что и вчера, и сегодня он сам довольно долго восседал на камнях, которые почти наверняка должны быть тем самым Креслом епископа, упоминаемым в проклятии, а всего в нескольких ярдах под ним в твердой земле находились неотъемлемая пыль (соли?) и черное кольцо. Что там было в шифрованной записке в рассказе По? «Хорошее стекло в доме епископа на Чертовом стуле…» Его стекло – бинокль – разбилось, но теперь, похоже, предстоят только действия на ближнем расстоянии, где ему вряд ли понадобится оптика. Что хуже – призраки или параментальные сущности? Или же стоит предположить, что это одно и то же? Если просто наблюдаешь за приближением того и другого, или чего-то одного из этой пары, вопрос остается, в общем-то, чисто академическим, независимо от того, с каким количеством интересных проблем это явление сопряжено на разных уровнях реальности. Где-то в глубине души Франц сознавал, что злится на сложившуюся картину (а возможно, просто восстает против нее).
– Дональдус, включите, пожалуйста, свет, – сухо сказал он.
– Должен отметить, что вы воспринимаете это очень хладнокровно, – сказал хозяин, в тоне которого странным образом смешивались разочарование и благоговение.
– А чего же вы от меня ждали? Что я ударюсь в панику? Выбегу на улицу, где меня застрелят? Или придавит обрушившейся стеной? Или разрежет летящим с высоты стеклом? Я полагаю, Дональдус, что вы тянули с точным указанием местоположения могилы де Кастри, чтобы оно произвело больший драматический эффект и, следовательно, оказалось более правдивым, в соответствии с вашей теорией идентичности реальности и искусства, верно?
– Вот именно! Вы
– Включите свет, – повторил Франц. – Знаете, Дональдус, я нахожу удивительным, что вы, уже много лет зная и о параментальных сущностях, и о крайней зловредности устремлений де Кастри, и о весьма интригующих обстоятельствах его похорон, все же не приняли практически никаких мер защиты от них. Вы ведете себя, как солдат, самозабвенно пляшущий на ничейной полосе. Конечно же, постоянно помня при этом, что я (или вы сами, или мы оба) могу в этот миг полностью лишиться рассудка. Вполне вероятно, что вы узнали о проклятии только сейчас. Но вы ведь заперли дверь на засов, впустив меня в дом. Да зажгите уже свет!
Байерс наконец-то услышал просьбу. Из большого шаровидного абажура, висящего под потолком, лилось тусклое золотое сияние. Хозяин (как казалось Францу, с несколько недовольным видом) прошел в прихожую и щелкнул там выключателем, затем вернулся в гостиную, включил весь свет там, а затем принялся открывать еще одну бутылку бренди. Окна превратились в темные прямоугольники, обрамленные золотой сеткой. Снаружи наступила настоящая ночь. Но по крайней мере внутри тени были изгнаны.
Все это время он говорил не переставая, и теперь, когда он завершил свой рассказ, голос его звучал монотонно и уныло.
– Франц, вы, безусловно, можете доверять мне. Я не рассказывал вам о де Кастри, исходя исключительно из соображений вашей безопасности. Ну а сегодня стало ясно, что вы глубоко увязли в этом деле, нравится вам это или нет. И, поверьте, то, что я говорил, отнюдь не пустая болтовня. Однако если я что и понял за эти годы, так это то, что милосерднее будет
Кроме того, – продолжал он, – хоть вы и говорите, что я не принимаю никаких мер предосторожности, я их как раз принимаю, и очень даже принимаю! По словам Клааса и Рикера, старик как-то обмолвился, что существуют три средства защиты от «нежелательных влияний»: серебро – самое древнее из известных, если можно так выразиться, противоядий от оборотничества (кстати, это одна из причин, по которым я поощряю увлечение Фа Лосюи ювелирным искусством), абстрактные узоры, издревле служащие ловушками для внимания (надеюсь, они действуют и на параментальные сущности; отсюда и все усложненные, похожие на лабиринты арабески, которые вы видите вокруг), и
– Дональдус, – резко сказал Франц, – оказывается, вы все это время были намного глубже и сильнее вовлечены в эту историю, чем говорили мне, и ваша подружка, по-видимому, не в меньшей степени, чем вы сами.
– Мой компаньон, – поправил Байерс. – Или, если угодно, возлюбленная. Вы правы, эта тема на протяжении нескольких лет являлась одной из главных моих, так сказать, второстепенных забот, а сейчас перешла в число первостепенных. Но о чем я говорил? Ах да, о том, что Фа Лосюи знает все. Как и пара ее предшественниц – известный дизайнер интерьеров и звезда тенниса, подвизающаяся также на актерском поприще. Знали еще Кларк, Клаас и Рикер, они поставляли мне информацию, но все они мертвы. Так что, как видите, я все же пытаюсь защитить других (и себя), до определенной степени. Я отношусь к параментальным сущностям как к существующей и вполне реальной опасности, которой, по ее природе, следует отвести место где-то между атомной бомбой и архетипами коллективного бессознательного, в числе которых, как вам известно, имеется несколько очень опасных персонажей. Или между Чарльзом Мэнсоном или убийцей Зодиаком и каппа-феноменом, определение которому дала Мелита Деннинг в «Гностике». Или между грабителями и элементалями, или вирусами гепатита и инкубами. В общем, всего, от чего любой здравомыслящий человек должен держаться как можно дальше.
Но учтите, Франц, – подчеркнул он, наливая бренди в два бокала, – несмотря на то что я изучаю эту тему уже давно и знаю намного больше, чем вы, мне пока что не доводилось
Франц встал.
– Возможно, – коротко бросил он. – По крайней мере, в том, что я стараюсь соблюдать осторожность. Вы говорите, что пытаетесь защитить себя, но ваше поведение говорит совсем об обратном. Прямо в данный момент – извините меня, Дональдус, – вы уже пьяны настолько, что оказались бы совершенно беспомощны, если бы параментальная сущность…
Брови Байерса медленно поползли на лоб.
– Неужели вы надеетесь, что сможете защититься от них, противостоять им, сражаться с ними, уничтожить их, если они окажутся рядом? – недоверчиво спросил он; его голос вновь окреп. – Сумеете ли вы остановить атомную ракету, если она прямо сейчас пробивает ионосферу, направляясь в Сан-Франциско? Способны ли вы управлять микробами холеры? Можете ли вы уничтожить свою аниму или хотя бы тень? Послушается ли вас полтергейст, если вы прикажете ему не стучать? Или Царица Ночи, если вы потребуете, чтобы она не вмешивалась? Невозможно круглосуточно месяцами, годами оставаться настороже. Поверьте, я знаю, что говорю. Солдат, скорчившийся в окопе, не в состоянии угадать, попадет следующий снаряд в него или ударит мимо. А попытавшись, свихнулся бы. Нет, Франц, в наших силах только запереть двери и окна, включить все лампы и надеяться, что они пройдут мимо. И постарайтесь выкинуть их из головы. Ешь, пей и веселись! Воссоздай себя заново! Вот, выпейте-ка.
Он шагнул к Францу, протягивая бокал, до половины наполненный бренди.
– Нет, спасибо, – огрызнулся Франц, засовывая дневник в карман куртки, что, похоже, вызвало у Байерса мимолетное огорчение. Затем он поднял побрякивающий бинокль и сунул его в другой боковой карман, мельком подумав о волшебном бинокле из рассказа Джеймса о привидениях «Вид с холма», предназначенном для того, чтобы видеть прошлое. Когда он разбился, из него вылилась отвратительная черная жидкость из вываренных человеческих костей. Не могло ли случиться так, что его собственный бинокль каким-то образом подменили или переделали, чтобы он видел с его помощью нечто несуществующее? Дикая, притянутая за уши идея, но, как бы там ни было, его собственный бинокль тоже разбит.
– Простите, Дональдус, но мне нужно идти, – сказал он, направляясь в холл. Он знал, что
Байерс поспешил за ним. Его торопливость и усилия, которые он прилагал, чтобы не расплескать содержимое бокалов, показались бы смешными, если бы не нынешние обстоятельства и не испуганный, жалобный, умоляющий голос:
– Франц, вам нельзя уходить – уже темно. Вы рискуете наткнуться на шныряющую по городу параментальную тень старого черта, а то и на него самого. Держите – выпейте и оставайтесь на ночь. По крайней мере, на вечеринку. Раз уж вы решили сохранять бдительность, вам необходимо немного отдохнуть и развеяться. Вы наверняка найдете приятную и сговорчивую партнершу – они все тут свингеры, но образованные и утонченные. А если боитесь, что алкоголь затуманит разум, у меня есть немного кокаина, чистейшего кристаллического кокаина. – Он залпом осушил один бокал и поставил его на столик в прихожей. – Послушайте, Франц, мне тоже страшно, а вы как побледнели, когда я рассказал, где покоится прах старого греховодника, так и не пришли в себя. Оставайтесь на вечеринку. И выпейте хотя бы глоток – этого хватит, чтобы немного расслабиться. В конце концов, другого выхода нет, поверьте мне. Вы просто выбьетесь из сил, пытаясь вечно оставаться на карауле. – Он слегка покачивался и чрезвычайно любезно улыбался, сохраняя вкрадчивое выражение лица.
Франц и сам почувствовал, что на него наваливается усталость. Он потянулся к бокалу, но, коснувшись кончиками пальцев стекла, отдернул руку, как будто обжегся.
– Тсс, – прошипел он Байерсу, который собрался что-то сказать, и предостерегающе схватил его за локоть.
В наступившей тишине они услышали тихий, слегка скрежещущий, скользящий металлический звук, закончившийся мягким щелчком, как будто ключ поворачивался в замке. Их взгляды обратились к входной двери. Они видели, как вращается латунная внутренняя ручка.
– Это Фа Лосюи, – сказал Байерс. – Надо открыть засов, – и он шагнул вперед.
– Погодите! – прошептал Франц. – Слышите?!
Они услышали ровный непрерывный скребущий звук, как будто какой-то разумный зверь водил роговым когтем по другой стороне окрашенной дверной панели. Франц, цепенея от ужаса, против воли представил себе большую черную пантеру, прижимающуюся к другой стороне ужасно ненадежной белой с золотым рисунком непрозрачной деревянной пластины, зеленоглазую, с блестящей шерстью, черную, уже начавшую превращаться во что-то более ужасное.
– Ох уж эти ее шуточки! – буркнул Байерс и отодвинул засов, не дожидаясь одобрения или возражения гостя.
Дверь наполовину приоткрылась, из-за нее выглянули две бледно-серые, с блестящей оторочкой по краям, треугольные плоские кошачьи морды и завизжали что-то вроде «Ииииии!».
Оба мужчины отшатнулись. Франц, невольно зажмурившись, отпрянул в сторону от двух бледно-серых блестящих фигур (одна повыше и крупнее, другая изящнее), которые пронеслись мимо него и угрожающе кинулись к Байерсу. Тот дернулся назад и сжался, пытаясь укрыться от нападения. Одной рукой он прикрывал глаза, другой – пах, а сверкающий бокал и сгусток выплеснувшейся из него янтарной жидкости, который в нем содержался, все еще висели в воздухе – там, где он разжал пальцы.
Поделиться книгой: