Матерь Тьмы

Он изо всех сил старался «услышать» Пятый Бранденбургский концерт, который играла Кэл: бесконечно богатые филигранным разнообразием и столь же бесконечно упорядоченные алмазные ленты звуков, извлекаемых прикосновениями перьевых плектров, сделали это произведение родоначальником всех фортепианных концертов. «Музыка обладает силой высвобождать многое, – сказала Кэл, – заставлять его летать и кружиться». Возможно, музыка переломила бы его настроение. Колокольчики Папагено были волшебными – они защищали от магии. Но кругом царила тишина.

И вообще, какой толк от жизни? Он с трудом оправился от алкоголизма – и все это только для того, чтобы встретиться с Безносой в новой (треугольной) маске. «Усилия потрачены впустую», – сказал он себе. Честно говоря, Франц протянул бы руку и сделал бы горький, жгучий глоток из узорчатой граненой бутылки, если бы не устал настолько, что не мог даже заставить себя пошевелиться. А он-то, глупый старик, думал, что Кэл есть до него дело; он такой же дурак, как Байерс со своей фигляршей-свингером-китаянкой и подростками, со своим раем извращенца, населенным сексуально озабоченными, тонкопалыми, лапающими херувимами.

Взгляд Франца остановился на висевшем на стене обрамленном темной рамкой портрете Дейзи: как будто глаза ее сузились в щелки (из-за перспективы?), губы изогнулись в ухмылке, подбородок заострился.

В этот момент он уловил слабый шорох в стене, как будто очень большая крыса изо всех сил старалась не шуметь. Далеко ли она скребется? Невозможно понять. А какими, интересно, бывают первые звуки землетрясения? Те, которые способны слышать только лошади и собаки. Послышался более громкий звук, а потом все стихло.

Франц вспомнил то облегчение, которое почувствовал, узнав, что рак добрался до лобных долей мозга Дейзи и что она, как уверяли врачи, перешла в бесчувственное состояние, превратилась в «овощ» (на жаргоне неврологов это называлось «плоским эффектом» и означало нечто вроде того, что возвышающийся над всей округой изящный дом разума превратился в почти неосвещенную приземистую трущобную постройку), и что для него необходимость постоянно держать самого себя под наркозом с помощью алкоголя стала чуть менее насущной.

Свет бра, горевшего над его головой, вспыхнул яркой зеленовато-белой дугой, затрепетал и погас. Франц дернулся было, чтоб сесть, но смог лишь едва пошевелить пальцем. Воцарившаяся в комнате темнота начала заполняться формами, напоминавшими о колдовских «Черных картинах», переполненных страшными чудесами и поистине олимпийскими ужасами фресках, которыми оглохший к старости, оставшийся одиноким Гойя весьма своеобразно украшал свой дом. Поднятый палец наугад ткнул примерно в ту сторону, где должна была находиться скрытая во мраке звезда, нарисованная Фернандо, затем опустился. В горле зародился и тут же смолк тихий всхлип. Франц придвинулся вплотную к Любовнице Ученого, его пальцы коснулись ее лавкрафтовского плеча, думая о том, что, кроме нее, у него не было ни единого реального человека. Над ним беззвучно сомкнулись темнота и сон.

Время шло.

Францу снились кромешная тьма и белый шум: громкий, потрескивающий, хрустящий, как будто сминались бесконечные листы газетной бумаги, рвались одновременно десятки книг, а их жесткие обложки с треском раздирались, – в общем, бумажный пандемониум.

Но возможно, никакого шума вовсе и не было (не считая звука, с которым Время откашливалось, прочищая горло), потому что в следующий раз ему показалось, что он очень спокойно проснулся, находясь в двух комнатах сразу: в той, где жил наяву, и наложившейся на нее, приснившейся комнатой. Он пытался заставить их собраться воедино. Дейзи мирно лежала рядом. И он, и она были очень, очень счастливы. Минувшей ночью они беседовали, и все было так хорошо. Ее тонкие шелковистые сухие пальцы коснулись его щеки и шеи.

И тут на него холодным приливом чувств нахлынуло подозрение, что она мертва. Легкие прикосновения пальцев успокаивали – вот только казалось, что их многовато. Нет, Дейзи не мертва – она очень больна. Жива, но в «растительном» состоянии, милосердно усыпленная злокачественностью болезни. Это ужасно, но все равно лежать рядом с ней очень приятно. Как и Кэл, она еще молода, даже в этом состоянии полужизни-полусмерти. Ее пальцы – тонкие, шелковистые, сухие, сильные… Их много, и все они начинают крепко сжиматься… Это не пальцы, а жилистые черные виноградные лозы, укоренившиеся внутри ее черепа, в изобилии растущие из пещер глазных орбит, пышно вытекающие из треугольного отверстия между носовой и сошниковой костями, обвивающие усиками ее верхние зубы (какие же они белые!), коварно и настойчиво, как трава из трещин на тротуаре, вылезающие из бледно-коричневого черепа, разрывая плоские, сагиттальные и венечные швы.

Франц судорожно вскинулся и сел. Он был подавлен своими чувствами, его сердце бешено колотилось, на лбу выступил холодный пот.

28

ЛУННЫЙ СВЕТ ЛИЛСЯ в створчатое окно, образуя на покрытом ковром полу за кофейным столиком длинную лужу размером с гроб, отчего в остальной части комнаты, по контрасту, становилось еще темнее.

Франц был полностью одет, даже обут, и ноги в ботинках ныли от усталости.

С великой благодарностью он осознал, что наконец-то проснулся по-настоящему, что и Дейзи, и растительный ужас, уничтоживший ее, исчезли – исчезли куда быстрее, чем порыв ветра развеял бы облачко дыма.

Он обнаружил, что остро ощущает все пространство вокруг себя: прохладный воздух, касающийся лица и руки, восемь главных углов своей комнаты, щель за окном, отделяющую шесть этажей этого здания от стены соседнего и ныряющую на уровень подвала, седьмой этаж и крышу над ним, холл по другую сторону стены за изголовьем его кровати, каморку для инструментов уборщика за стеной рядом с ним, на которой висела фотография Дейзи и красовалась звезда, нарисованная рукой Фернандо, и вентиляционную шахту за этой каморкой.

Все остальные его ощущения и мысли казались такими же яркими и чистыми. Он сказал себе, что к нему вернулся утренний разум, тщательно промытый сном, свежий, как морской воздух. Чудесно! Он проспал всю ночь (неужели Кэл и парни тихонько постучали в его дверь и, не получив ответа, ушли, улыбаясь и пожимая плечами?) и проснулся примерно за час до рассвета, как раз в начале продолжительных астрономических сумерек просто потому, что так рано лег спать. Интересно, Байерс спал так же хорошо? Франц сомневался, что эстету-сибариту это удалось, несмотря даже на наличие у него худосочного декадентского игривого снотворного.

Но тут до него дошло, что лунный свет лежит на полу примерно там же, где и был, прежде чем он заснул, а из этого следует, что вряд ли он проспал больше часа.

По коже побежали едва ощутимые мурашки, напряглись мышцы ног, потом все тело, будто в ожидании… Он не знал, чего именно.

И тут что-то прикоснулось к его шее сзади, почти парализовав способность к движению. Затем тонкие, колючие сухие лозы (определенно они, хотя теперь их оказалось меньше) со слабым шелестом прошлись по его поднявшимся дыбом волосам мимо уха к правой щеке и челюсти. Они росли из стены… Нет… Это были не виноградные лозы, это были пальцы узкой правой руки Любовницы Ученого, которая сидела, обнаженная, рядом с ним. Детали ее высокой, бледной фигуры трудно было рассмотреть в сгустившемся мраке. Видны были аристократически маленькое, узкое лицо и голова (с черными волосами?), длинная шея, величественно широкие плечи, элегантная, приподнятая, в стиле эстетики эпохи ампира, талия, стройные бедра и длинные, слишком длинные ноги, очень похожие формой на опоры стальной телебашни или даже на еще более изящный Орион, где Ригель служил не коленом, а ступней.

Пальцы ее правой руки, обвивавшей его шею, скользнули по щеке Франца к его губам, а сама Любовница повернулась и немного наклонила свое лицо к его лицу. Ее черт все еще было не разобрать в темноте, но Франц невольно подумал о том, что именно так ведьма Асенат (Уэйт) Дерби должна была смотреть на своего мужа Эдварда Дерби, находясь с ним в постели, и вместе с нею из ее гипнотизирующих глаз глядел старый Эфраим Уэйт (Тибо де Кастри?), замышлявший продолжить свои злодеяния.

Она склонила свое лицо еще ближе, пальцы ее правой руки мягко, но настойчиво поползли вверх к его ноздрям и глазу; одновременно с левой стороны из мрака показалась ее извивающаяся, как змея, другая тонкая рука, Любовница Ученого приблизила ладонь к его лицу. Все движения и позы были элегантны и красивы.

Резко отпрянув, он вскинул левую руку, защищаясь, конвульсивно оттолкнулся правой рукой и ногой от матраса и перекинул тело через кофейный столик, перевернув его. Все, что там было, с грохотом и дребезгом посыпалось на пол, часть предметов разбилась (очки, бутылка и бинокль); сам Франц перекатился через все это и лежал теперь в пятне лунного света, лишь его голова оказалась в тени между освещенным прямоугольником и дверью. Перекатившись еще раз, он обнаружил, что почти упирается лицом в гору окурков, вывалившуюся из пепельницы в лужу киршвассера, и ощутил вонь табачной смолы и едкого крепкого алкоголя. Под собой Франц почувствовал жесткие выступы шахматных фигур. Уставившись в испуге на кровать, которую только что покинул таким экстравагантным способом, он в первое мгновение увидел только темноту.

Но вдруг оттуда поднялась, хотя и не очень высоко, длинная бледная фигура Любовницы Ученого. Она, похоже, некоторое время оглядывалась по сторонам, как мангуст или ласка, наклоняя то туда, то сюда маленькую головку на тонкой шее, а потом с неприятным сухим шелестящим звуком, извиваясь, быстро побежала к нему, переступая через низкий столик и все свалившееся с него барахло, выставив вперед жилистые бледные руки с длинными пальцами. Стоило ему попытаться подняться на ноги, как эти пальцы со страшной силой сомкнулись на его плече и боку, а в голове неожиданно всплыла невесть откуда взявшаяся стихотворная строчка: «Да, призраки мы, но наши скелеты из стали».

С силой, усугубленной ужасом, Франц вырвался из цепких рук, но они все же не позволили ему подняться. Он лишь в очередной раз перекатился через пятно лунного света и теперь лежал на спине, размахивая и молотя руками и ногами с противоположной от себя стороны, голова его опять оказалась в тени.

Бумаги, шахматные фигуры и содержимое пепельницы разлетелись еще дальше. Винный стаканчик попал под каблук и хрустнул. Упавшая телефонная трубка запищала, как разъяренная педантичная мышь, на какой-то из ближних улиц, словно побитая собака, завизжала сирена, раздался громкий треск чего-то рвущегося, как в его сне, разбросанные бумаги зашевелились и, казалось, поплыли клочьями над полом – и все это сопровождалось горловыми, сдавленными, хриплыми воплями, которые издавал сам Франц.

Любовница Ученого, извиваясь и подпрыгивая, вышла в лунный свет. Ее лицо все еще оставалось в тени, но Франц смог разглядеть, что ее худое, широкоплечее тело, судя по всему, было сформировано исключительно из мелкой, плотно спрессованной бумаги, усеянной бледно-коричневыми и желтоватыми старческими пятнами, как будто некий великан тщательно пережевал страницы всех журналов и книг, из которых Франц так долго выкладывал фигуру на кровати, и вылепил ее заново из папье-маше, а затененное лицо обрамляли струящиеся черные волосы (изодранные черные обложки книг?). Жилистые конечности, казалось, были полностью сделаны из очень плотно скрученных и туго сплетенных полос бледно-коричневой бумаги. Она с ужасающей быстротой метнулась к нему и, несмотря на все его конвульсивные попытки отбиваться, обхватила, прижав его руки к бокам, а ее длинные ноги стиснули его ноги так, что он не мог пошевелиться, и Франц, совершенно обессилев от крика, лишь хрипло стенал и глотал воздух.

Вот тут-то она повернула голову и подняла ее так, что лунный свет упал на лицо. Оно оказалось узким и заостренным, словно мордочка лисы или ласки, и было слеплено, как и все остальное, из спрессованной жестоко измельченной и пережеванной бумаги мертвенно-белого цвета (опять рисовая бумага?), густо покрытой сыпью в виде неровно рассыпанных мелких черных отметин (чернила Тибо?). На этом лице не было глаз, хотя казалось, что взгляд бумажной женщины проникает ему прямо в мозг и сердце. И носа у нее не было. (Неужели это Та Самая Безносая?) И рта у нее тоже не было, но через несколько секунд длинный подбородок начал подергиваться и немного приподниматься, как морда зверя, и Франц увидел, что он расщеплен на конце.

Тут до него дошло, что именно этот облик и скрывался под свободными одеждами и черными вуалями Таинственной женщины де Кастри, которая неотрывно преследовала его до самой могилы, – воплощения интеллектуальности, бумажного порождения (и впрямь Любовница Ученого!), Королевы Ночи, обитающей на вершине, существа, которого боялся даже Тибо де Кастри, Матери Тьмы.

Твердые, как натянутые канаты, руки и ноги еще крепче обвились вокруг Франца, и лицо, снова скрывшееся в тени, бесшумно приблизилось к нему; он был в состоянии лишь отвернуть и немного запрокинуть назад собственное лицо.

Тут он почему-то вспомнил, как совсем недавно не мог сообразить, куда же делись остатки распотрошенных старых журналов, и вдруг понял, что бумага, которую он собирался выбросить, вероятно, и послужила сырьем для появлявшейся в окне бледно-коричневой фигуры, которую он дважды видел с Корона-Хайтс.

За склонившейся к нему черноволосой головой с острой мордой Франц увидел на черном потолке небольшое пятно из мягких, гармоничных призрачных цветов – пастельный спектр лунного света, отбрасываемый туда одной из его призм, упавших в лунное озерцо на полу.

Сухое, жесткое, шершавое лицо прижалось к нему, заткнув рот и ноздри; морда впилась ему в шею. Франц почувствовал, что на него навалилась давящая, неизмеримо огромная тяжесть. (Телебашня и Трансамерика! А звезды?) Рот и нос стали наполняться сухой, горькой пылью – прахом Тибо де Кастри.

Тут комнату вдруг озарил ослепительно-яркий белый свет, и это подействовало на Франца как инъекция мощного стимулятора, имеющего мгновенный эффект. Он нашел в себе силы отвернуть лицо от этого ужаса и даже извернуться корпусом в сторону.

Дверь в коридор была широко открыта, ключ все еще торчал в замке. Кэл стояла на пороге, прислонившись спиной к косяку, палец ее правой руки лежал на выключателе. Она дышала тяжело, как после быстрого бега. На ней до сих пор было белое концертное платье, а поверх – распахнутое черное бархатное пальто. Кэл с ужасом и изумлением смотрела немного выше и мимо Франца. Затем ее палец оторвался от выключателя, колени подогнулись, и она стала медленно опускаться, держа тело совершенно прямо. Спиной она по-прежнему опиралась на косяк, плечи были развернуты, подбородок высоко поднят, а полные ужаса глаза ни разу не моргнули. В конце концов она села на пятки, как обычно садятся знахарки, ее глаза еще шире раскрылись, теперь уже от праведного гнева, она вздернула подбородок еще выше (в общем, приняла до омерзения профессиональный вид) и резким голосом, которого Франц никогда раньше у нее не слышал, произнесла:

– Во имя Баха, Моцарта и Бетховена, во имя Пифагора, Ньютона и Эйнштейна, Бертрана Рассела, Уильяма Джеймса и Юстаса Хейдена – изыди! Все дисгармоничные и неупорядоченные образы и силы – вон отсюда!

Не успела она договорить, как бумаги, наваленные вокруг Франца (при свете стало видно, что они действительно искрошены), с хрустом поднялись, хватка на его руках и ногах начала слабеть, и он, яростно дергая наполовину освобожденными конечностями, смог рвануть к Кэл. Где-то на середине ее эксцентричного экзорцизма бледные клочки резко затрепыхались, их стало в десять раз больше, и Франца уже ничто более не удерживало, теперь он полз сквозь густую бумажную метель.

Мириады, как казалось Францу, обрывков с шелестом оседали вокруг него на пол. Он положил голову на колени Кэл, все так же сидевшей прямо на пороге – наполовину в комнате, наполовину в коридоре, – и вытянулся, тяжело дыша. Одной рукой он обхватил ее за талию, а другую вытянул, насколько смог, как будто отмечал на ковре точку самого дальнего своего броска. Он почувствовал успокаивающее прикосновение пальцев Кэл к своей щеке, другой рукой она рассеянно смахнула клочки бумаги с его куртки.

29

ФРАНЦ УСЛЫШАЛ встревоженный голос Гуна:

– Кэл, с тобой все в порядке? Франц!

А потом и Сола:

– Черт возьми, что случилось с его комнатой?

Затем снова Гун:

– Боже мой, такое впечатление, будто всю его библиотеку пропустили через шредер!

Но Франц видел только их ботинки и ноги ниже колен. Очень странно. Появилась и третья пара ног – в коричневых джинсах и довольно маленьких поношенных коричневых ботинках; это, конечно же, Фернандо.

Дальше по коридору открылось несколько дверей, и оттуда высунулись головы. Тотчас подъехал лифт, откуда торопливо выскочили Доротея и Бонита с озабоченными лицами. Но Франц смотрел не на друзей, не на управительницу с дочкой и не на соседей. Он с изумлением уставился на десяток, если не больше, пыльных картонных коробок, три старых чемодана и небольшой сундук, аккуратно стоящие вдоль стены холла напротив чулана уборщиков.

Сол опустился рядом с ним на колени, со знанием дела пощупал пульс на запястье, приложил ладонь к груди, легким прикосновением оттянул веки, чтобы проверить зрачки (и все это молча), и лишь закончив осмотр, ободряюще кивнул Кэл.

Франц, превозмогая крайнюю усталость, вопросительно посмотрел на него. Сол непринужденно улыбнулся.

– Знаешь, Франц, – сказал он, – Кэл умчалась с этого концерта, как… Как летучая мышь, вырвавшаяся из ада. Вышла на поклон с другими солистами, дождалась, пока поклонится дирижер, тут же схватила свое пальто – представь себе, она принесла его на сцену во время второго антракта и положила на скамейку прямо рядом с собой (я не стал дожидаться завершения концерта и передал ей твое сообщение еще в первом антракте) – и умчалась бегом прямо через зал. Ты думал, что оскорбил слушателей, когда ушел с самого начала. Поверь, это ни в какое сравнение не шло с тем, как с ними обошлась она! В следующий раз мы увидели ее уже на улице, когда она остановила такси, выскочив перед ним на проезжую часть. Если бы мы промешкали хоть минуту, она уехала бы без нас. Но и те секунды, которые ушли у нас на то, чтобы добежать до машины, она посчитала пустой тратой драгоценного времени.

– Потом она снова удрала, когда мы выскочили из такси (я решил, что заплатит Сол, а он – что я), и водитель бросился за нами с ором. Мы оба вернулись, – продолжил, полуобернувшись, Гун. Он вошел в комнату и остановился перед огромным сугробом бумажных обрывков и раскиданного барахла, как будто не решаясь потревожить его. – Когда мы вошли в подъезд, она бежала вверх по лестнице. Оказывается, она на бегу вызвала лифт, он спустился почти сразу, и мы поехали на нем, но она все равно нас опередила. А скажи-ка, Франц, – спросил он, указывая пальцем, – кто нарисовал мелом большую звезду у тебя на стене над кроватью?

Не успел прозвучать этот вопрос, как Франц увидел, что маленькие коричневые обшарпанные ботинки решительно прошагали по бумажному снегу. Фернандо снова громко постучал по стене над кроватью и заявил, повернувшись ко всем собравшимся:

– Hechiceria ocultado en muralla!

– Колдовство спрятано в стене, – громко перевел Франц, скорее, чтобы, по-ребячьи наивно, показать друзьям, что он здоров, чем для того, чтобы объяснить им суть сказанного.

Фернандо поднял палец, как бы объявляя «Сейчас я все покажу», и вышел из комнаты, осторожно протиснувшись мимо остававшихся в дверях Кэл и Франца. Он быстро прошел по коридору мимо Доротеи и Бониты, остановился перед дверью чулана и обернулся. Гун, с любопытством следовавший за ним, тоже остановился.

Смуглый перуанец указал на закрытую дверь, потом на аккуратно сложенные коробки, сделал пару шагов на цыпочках, для убедительности согнув колени («Я достал их оттуда и сделал это очень тихо»), вынул из кармана брюк большую отвертку, засунул ее в отверстие для ручки, повернул и, потянув, открыл черную дверь, а затем, выразительно взмахнув отверткой, шагнул внутрь.

Гун сунулся туда следом за ним и, глядя внутрь, стал рассказывать Францу и Кэл:

– Он полностью освободил каморку. Боже мой, как же здесь пыльно! Знаете, там даже маленькое окошко есть. А сейчас он присел на корточки у той самой стены, по которой стучал с другой стороны. В нее, оказывается, встроен внизу маленький неглубокий шкафчик. С дверцей. Интересно, для чего? Для электрических пробок? Чистящих средств? Розеток? Ума не приложу. А теперь он подцепил дверцу отверткой и открыл. Будь я проклят!..

Он отступил в сторону, пропуская Фернандо. Тот с улыбкой триумфатора нес в вытянутых руках тонкую серую книжку довольно большого формата. Нагнувшись к Францу, Фернандо театральным жестом открыл находку и протянул ему. Взметнулось облако пыли.

Разворот, на котором случайно открылась книга, был сверху донизу покрыт непрерывными строчками аккуратно, но неровно нанесенных черных астрономических и астрологических знаков и других загадочных символов.

Франц неуверенно потянулся к тетради, но тут же резко отдернул руку, как будто боялся обжечь пальцы.

Он узнал почерк – тот же, каким было написано проклятие.

Это могло быть только то, что упоминалось в «Мегаполисомантии» и дневнике Смита (B) под названиями «Пятидесятикнижие» или «Великий шифр», – тетрадь-гроссбух, которую Смит однажды увидел, являвшаяся важным компонентом (A) проклятия, спрятанная здесь почти сорок лет назад старым Тибо де Кастри, для того чтобы сработать в точке опоры (0) по адресу (Франц взглянул на табличку на своей двери и вздрогнул) отель «Родос», номер 607.

30

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Гун, по настоятельной единодушной просьбе Франца, Кэл и Сола, сжег «Великий шифр», перед этим тщательно сфотографировав все страницы. Впоследствии он неоднократно загружал содержание в свои компьютеры, позволил нескольким семантикам и лингвистам изучать его разными методами, но никто не смог ни на шаг продвинуться во взломе шифра, если эта писанина являлась таковым. Недавно он сказал друзьям: «Похоже, Тибо де Кастри создал нечто вроде математического блуждающего огонька – многообещающий на вид, на деле же бессмысленный набор совершенно случайных чисел». Для заполнения тетради действительно использовалось ровно пятьдесят символов. Кэл напомнила, что пятьдесят – общее число граней всех пяти пифагорейских (или платоновых) тел. Но когда ее спросили, что же из этого может следовать, она лишь пожала плечами.

Поначалу Гун и Сол размышляли, не мог ли сам Франц изодрать все свои книги и бумаги во время какого-нибудь кратковременного психотического припадка, но позже пришли к выводу, что он не смог бы этого сделать, не за столь короткое время. «Вся бумага и картон были размельчены буквально на волокна, как пакля».

Гун сохранил несколько образцов странного конфетти – «обрезки неправильной формы, средней ширины (три миллиметра)». Ни одна, даже самая совершенная, машина для уничтожения документов не производила подобных отходов. (А это, в свою очередь, снимало подозрения в причастности к происшествию со шредера Гуна и всяких других якобы изобретенных итальянцами машин.)

Гун также разобрал бинокль Франца (призвав на помощь своего друга-оптика, который, помимо всего прочего, исследовал знаменитый хрустальный череп и тщательно развенчал сложившуюся вокруг него легенду), но они не нашли следов присутствия хоть каких-то дополнительных приспособлений. Заслуживала внимания лишь тщательность, с которой были разбиты линзы и призмы. «Еще одна кучка пакли?»

В подробном описании всего происходившего, составленном пришедшим в себя Францем, Гун обнаружил серьезную неувязку.

– Спектральные цвета в лунном свете просто невозможно разглядеть: у колбочек сетчатки для этого не хватит чувствительности.

– Подавляющее большинство людей никогда не видело зеленого луча от заходящего солнца, но это явление бесспорно существует, – с излишней резкостью ответил Франц.

– Во всем, что говорят сумасшедшие, найдется толика смысла, можете не сомневаться, – вставил Сол.

– Сумасшедшие?

– Ну да, все мы.

И он, и Гун по-прежнему обитали в доме 811 по Гири-стрит. С параментальными феноменами они больше не встречались (во всяком случае, пока).

Там же обитало и семейство Луке. Доротея держала существование чуланов в секрете, особенно от владельцев дома.

– Если они узнать о них, то заставить меня как угодно сдавать их, – говорила она.

На пару с Кэл она в конце концов восстановила историю действий Фернандо. Все оказалось до смешного просто: однажды, переставляя в каморке коробки, чтобы втиснуть туда что-нибудь еще, он заметил у самого пола маленький, низкий, встроенный в стену очень неглубокий шкафчик, и факт существования этого шкафчика застрял у него в памяти («Misterioso!»). И когда на «Мистэр Хуэстон» (так Фернандо называл Вестена) напали призраки, он об этом вспомнил, а дальше следовал подсказкам интуиции. В шкафу, судя по пятнам на дне, когда-то хранились полироли для мебели, латуни и обуви, но потом почти сорок лет там лежало одно лишь Пятидесятикнижие.

Трое Луке и прочая компания (всего девять с дамами Гуна и Сола – как раз подходящее число для классической римской вечеринки, заметил Франц) однажды все-таки устроили пикник на Корона-Хайтс. Ингрид, которую привел Гуннар, была такой же высокой и светловолосой, как он, работала в Агентстве по охране окружающей среды и делала вид, будто Музей для юношества произвел на нее большое впечатление. А рыжеволосая, маленькая Джоуи, подруга Сола, диетолог, была глубоко увлечена местным самодеятельным театром. Теперь, когда зимние дожди окрасили Хайтс в зеленый цвет, холм сделался совсем другим, и тем удивительнее оказалось напоминание о мрачных чудесах недавних времен: по пути они встретили двух маленьких девочек с сенбернаром. Франц слегка побледнел, увидев их, но быстро взял себя в руки. Бонита немного поиграла с девочками, мило притворяясь, будто ей это нравится. В целом они приятно провели время, но никто не полез на Кресло епископа и не стал рыться под ним в поисках следов старого погребения. Позже Франц заметил: «Иногда я думаю, что в основе всего пара… сверхъестественного лежит древний завет не тревожить старые кости».

Он попытался снова связаться с Джейми Байерсом, но телефонные звонки и даже письма остались без ответа. Позже он узнал, что богатый поэт и эссеист в сопровождении Фа Лосюи (и, по-видимому, Ширли Сомс) уехал в длительное кругосветное путешествие.

– В конце любой повести о сверхъестественных ужасах кто-нибудь обязательно отправляется проветриться в кругосветном круизе, – несколько натянуто, с кислым видом пошутил он. – Взять хотя бы «Собаку Баскервилей» и тому подобное. Все же очень хотелось бы узнать, от кого, кроме Клааса и Рикера, он получал сведения. Но, возможно, и к лучшему, что я больше туда не лезу.

Теперь они с Кэл снимают квартиру чуть дальше по Ноб-Хилл. Хоть они и не поженились, Франц клянется, что больше никогда не будет жить в одиночестве. С того дня он ни разу не ночевал в комнате 607.

О том, что Кэл услышала и увидела (и сделала) в тот день, она рассказывала сама:

– Поднявшись до третьего этажа, я услышала крики Франца. У меня был с собой его ключ. Вокруг него, как водоворот, кружились клочки бумаги. Франц лежал посередине, а на нем стояло нечто вроде жесткой, тощей колонны с отвратительной верхушкой. И тут я закричала (почему-то вспомнив отца) первое, что пришло в голову. Столб разлетелся на куски, как мексиканская пиньята, куски, в свою очередь, рассыпались в мелкие хлопья, включившиеся в бумажную бурю, которая очень быстро улеглась, как… Как снежинки на луне. Представляете, на полу оказался слой бумаги в несколько дюймов. Как только Сол передал мне послание, я поняла, что должна попасть к Францу как можно скорее, но только после того, как мы сыграем Бранденбургский концерт.

Франц думает, что именно Пятый Бранденбургский концерт и последующие быстрые действия Кэл каким-то образом спасли его, но не строит никаких теорий насчет того, как именно это произошло. Кэл по этому поводу ограничивается странной фразой: «Я думаю, нам повезло, что у Баха был математический склад ума, а у Пифагора – музыкальный».

Однажды, пребывая в зловредном настроении, она предположила:

– Знаешь, таланты, приписываемые «молодой полячке, любовнице отца де Кастри» (и его таинственной даме?), в точности соответствовали бы характеристикам существа, полностью состоящего из разорванных оккультных книг на многих языках: удивительное владение языками, несравненное, просто до жути, мастерство в секретарском деле, обычай разлетаться на части, как взрывающаяся кукла, черная креповая вуаль в горошек и тому подобное; добавим еще безжалостность ночного хищника, обладание мудростью, которая восходит аж к Древнему Египту, виртуозность по части эротики (вот тут я немного завидую) и в довершение всего – глубочайшее понимание культуры и искусства…

– Самая настоящая мертвая хватка, – перебил ее Франц и поежился.

– А ведь ты ласкал ее с головы до пяток, перед тем как уснуть, – с оттенком злорадства продолжала Кэл, – говорил ей нежные речи. Вот и неудивительно, что она возбудилась.

– Я всегда знал, что рано или поздно нас с нею застукают. – Франц попытался отделаться шуткой, но, когда закуривал сигарету, было видно, что его рука слегка дрожит.

Некоторое время Франц внимательно следил, чтобы на кровати не оставались книги или журналы. Но буквально на днях Кэл обнаружила, что у стены выстроились в неровную линию сразу три книжки. Она не стала прикасаться к ним, но рассказала об этом Францу.

– Я не знаю, удастся ли мне еще раз одолеть эту штуку, – сказала она, – так что будь осторожнее.

И еще Кэл изредка напоминает, что ничего нельзя знать заранее.