Просто люби жизнь

– Ясно, – слабо отвечаю я. – Конечно! Брутализм.

Извините, но если вам интересно мое мнение, ни одно слово, содержащее корень «брутальный», не является хорошим словом.

Мы поднимаемся на четвертый этаж на лифте, который подходит для жестокого триллера, и Мэтт открывает черную входную дверь в атриум. Он выкрашен в матово-серый цвет, в нем установлен металлический журнальный столик, кожаная скамеечка для ног и прямо передо мной – барельеф, который заставляет меня подпрыгнуть от испуга.

Безглазое глиняное лицо тянет из стены длинную шею, как будто хочет закричать или съесть меня. Это самая гротескная, самая жуткая вещь, которую я когда-либо видела. В отвращении я отворачиваюсь – и вижу похожее произведение искусства на соседней стене, десять рук, которые тянутся ко мне, словно в кошмаре. Кто такое создает? Я наклоняюсь к Гарольду в поисках поддержки:

– Разве это не… здорово, Гарольд?

Но Гарольд с несчастным видом скулит под скульптурой лица, и я его не виню.

– Не бойся! – говорю я. – Это искусство.

Гарольд бросает на меня отчаянный взгляд, как бы говоря: «Куда ты меня привела?» – и я похлопываю его, успокаивая не столько его, сколько себя.

– Я возьму твое пальто? – спрашивает мужчина, и я протягиваю его, отчаянно пытаясь придумать, что бы сказать хорошего. Боковым зрением я замечаю еще одну скульптуру, которая, кажется, изображает ворона. Ладно, ворона я переживу. Я подхожу к нему, намереваясь сказать что-нибудь лестное, и замечаю, что во рту у ворона – человеческие зубы.

Я непроизвольно вскрикиваю и зажимаю рот рукой.

– Что? – Мэтт отрывается от процесса помещения наших пальто в шкаф, который настолько незаметен, что я его поначалу не увидела. – Ты в порядке?

– Да! – Я пытаюсь собраться с мыслями. – Я просто… отреагировала на произведение искусства. Ух ты! Это действительно… Это принадлежит тебе?

Меня охватывает внезапная надежда, что все эти скульптуры принадлежат его соседу по квартире, но лицо Мэтта светлеет.

– Ага. Это все Арло Халсан, – говорит он так, как будто я знаю это имя. – Я никогда по-настоящему не увлекался искусством, но увидел его работы в галерее и подумал: «Я понимаю этого художника». Он меня поразил. У меня в спальне есть еще одна вещь, – с энтузиазмом добавляет он. – Лысый волк.

Лысый волк? Лысый волк будет наблюдать, как мы занимаемся сексом?

– Отлично! – говорю я сдавленным голосом. – Лысый волк! Потрясающе!

Мэтт закрывает шкаф и открывает другую дверцу, которую я тоже не заметила, потому что здесь все однородное, гладкое и монохромное.

– Иди познакомься с ребятами, – говорит он, приглашая меня войти.

Первое, что я замечаю, – это то, насколько велико пространство. Во-вторых, все вокруг черное или серое. Бетонный пол, черные стены, металлические жалюзи. Зона отдыха с черными кожаными диванами, три письменных стола с множеством компьютеров. С потолка свисает боксерская груша, которую лупит стоящий к нам спиной коренастый парень в шортах.

На одном из кожаных диванов сидит парень в джинсах и массивных кроссовках. Он в наушниках и сосредоточенно играет в компьютерную игру. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на экран – и, черт возьми, он огромный.

– Ава, Нихал – Нихал, Ава, – представляет нас Мэтт, и Нихал коротко поднимает руку.

– Привет, – произносит он и одаривает меня милой улыбкой, а затем снова возвращается к стрельбе на экране.

– А это Тофер, – говорит Мэтт, указывая на лупящего по груше парня. – ТОФЕР!

Тофер перестает бить и поворачивается к нам лицом, и я внутренне вздрагиваю. Нихал – тощий и с виду довольно невзрачный, а вот Тофер привлекает внимание. Крепко сложенный, с лицом, которое…

Хорошо. Я не люблю употреблять слово «уродливый». Но он уродлив. Абсолютно уродлив. Глубоко сидящие глаза. Массивные темные брови. Скверная кожа. И все же он неотразим. Он излучает индивидуальность даже сейчас, весь потный в своих спортивных шортах.

– Привет, – говорит он хриплым голосом и показывает руками в перчатках на свои уши. – Наушники.

– Приятно познакомиться! – невнятно говорю я, а он продолжает колотить по груше. Затем мое внимание привлекает какое-то движение на уровне пола, и я недоверчиво таращусь. К нам по бетонному полу приближается какой-то робот. Вроде тех, которыми люди пылесосят дома. Но этот везет банки с пивом.

Гарольд замечает его одновременно со мной и разражается бешеным лаем. Я хватаю его за поводок, прежде чем он успевает напасть, и мы оба с волнением наблюдаем, как робот скользит к Нихалу.

– Уверен, Гарольд привыкнет, – говорит Мэтт.

– Но что это? – говорю я, сбитая с толку.

– Робот. – Мэтт пожимает плечами. – У нас их несколько. Для пива, для пиццы, для чипсов…

– Но зачем? – спрашиваю я, еще больше сбитая с толку, и мужчина смотрит на меня так, как будто не понимает вопроса.

– Облегчает жизнь. – Он пожимает плечами. – Пойдем, покажу тебе свою комнату, а потом принесу выпить.

В комнате Мэтта черные стены, серый бетонный пол, а над кроватью – скульптура Лысого волка, на которую я очень стараюсь не смотреть, когда распаковываю вещи Гарольда. (Почему он лысый?)

Я расстелила кровать и одеяло Гарольда и обрызгала все эфирным маслом. Когда Мэтт входит, держа в руках по бокалу вина и пива, я восклицаю: «Все готово для ночевки!»

– В моей семье собакам запрещено входить в спальню, – отзывается Мэтт, и я смеюсь, потому что у него действительно тонкое чувство юмора. Но когда я поднимаюсь на ноги, я вижу, как он хмурится, и мое сердце падает. Это не юмор. Он говорит серьезно. Он это серьезно?

– Гарольд всегда спит со мной в одной комнате, – объясняю я, пытаясь скрыть растущее беспокойство. – Иначе ему будет одиноко.

– Уверен, ему будет хорошо на кухне, – говорит мужчина, как будто я ничего не сказала. – Мы можем поставить его кровать там, ему будет очень удобно. Правда, Гарольд?

На кухне? Разве можно заставлять любимого члена семьи спать на кухне?

– На самом деле я не думаю, что ему будет удобно, – говорю я. Я пытаюсь непринужденно улыбнуться, но чувствую себя совершенно не в своей тарелке. – Мой пес – не бытовой прибор, он не спит на кухне. Он будет скучать по мне. Он будет скулить. Так не получится. Это просто… ну, ты понимаешь. Это так. Прошу прощения.

Не прошу прощения, безмолвно добавляет мой взгляд.

Мэтт окидывает взглядом Гарольда, собачью подстилку и снова смотрит на меня. Я продолжаю улыбаться, но выпячиваю подбородок и сжимаю кулаки. Я имею в виду, что это в принципе не подлежит обсуждению. И я думаю, Мэтт это понимает.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Итак…

– Все будет хорошо, – быстро говорю я. – Все будет хорошо. Ты его даже не заметишь.

Не буду упоминать, что Гарольд всегда начинает спать на своей кровати, но ночью в какой-то момент присоединяется под одеялом ко мне. Мы сможем пересечь этот мост, когда подойдем к нему.

– Я сложила кое-какие вещи в один из ящиков в ванной, – весело говорю я, меняя тему. – Тот, что слева.

– Круто, – кивает Мэтт. – Женевьева там всегда… – Он замолкает, и наступает колючая тишина, во время которой у меня кружится голова.

Женевьева?

Конечно, у него была Женевьева. Конечно, у него есть прошлое. Мы взрослые люди, у нас обоих есть прошлое. Настоящий вопрос в том… что мы хотим знать об этом прошлом?

Мэтт бросал на меня настороженные взгляды, и теперь он переводит дыхание.

– Женевьева была моей…

– Да! – обрываю я его. – Я понимаю. Девушкой. У тебя есть история. Она есть у нас обоих.

Мэтт и Женевьева. Нет, звучит дерьмово. Мэтт и Ава – звучит намного лучше.

– Но вот что я думаю, – продолжаю я, прежде чем Мэтт успеет выпалить что-нибудь бесполезное, например, о том, как она была великолепна в постели. – Нам повезло. Мы встретились в волшебном, чудесном пузыре. Мы ничего не знали друг о друге. У нас не было багажа. Никакого багажа, – повторяю я для пущей убедительности. – В нашем возрасте это – драгоценный дар. Тебе так не кажется?

– Наверное, – соглашается Мэтт.

– Мне не нужно ничего знать о Женевьеве, – говорю я, пытаясь подчеркнуть эту мысль. – Меня не интересует Женевьева! Плевать я на нее хотела! И тебе не нужно знать о Расселе.

– Рассел? – настораживается мужчина. – Черт возьми, кто такой Рассел?

Ох, ЛАДНО. Может быть, мне не следовало упоминать имя Рассела.

– Не имеет значения! – отмахиваюсь я. – Старая история! Багаж! Мы не будем вспоминать о багаже. Хорошо? Только ручная кладь. – Я подхожу, встаю перед Мэттом и всматриваюсь в волевое, красивое, честное лицо. – Это мы, – бормочу я. – Прямо здесь, прямо сейчас. И это все, что имеет значение. – Я нежно касаюсь его губ своими. – Согласен?

– Согласен. – Мэтт смотрит на меня, и его глаза ласково щурятся. – И да, нам повезло. – К нам подходит Гарольд, Мэтт наклоняется и гладит его по голове. – Что касается тебя, – насмешливо-строгим тоном обращается он к Гарольду, – тебе лучше не храпеть.

– Он не храпит, – искренне заверяю я Мэтта.

И это правда. Скулеж во сне – это не храп, это совершенно другой звук. Я притягиваю Мэтта ближе для нового поцелуя, но тут у него звонит телефон, и он достает его из кармана. Он раздраженно прищелкивает языком и говорит:

– Прости. Работа. Не возражаешь? Чувствуй себя как дома…

– Нет проблем! – говорю я. – Не спеши!

Пока он отвечает на звонок, я выхожу в гостиную и выжидающе оглядываюсь.

Я уже начинаю привыкать к черному. Но, может быть, я смогу предложить несколько более ярких аксессуаров, чтобы поднять настроение. Да! Как акцент. Ему нужны какие-нибудь покрывала и подушки.

Тофер надел к шортам толстовку и сидит за одним из столов, щурясь на экран.

– Привет, Тофер, – с улыбкой подхожу к нему я. – Мы не познакомились должным образом. Я Ава, а это Гарольд. С нетерпением ждем возможности познакомиться поближе.

– О, хорошо. – Тофер быстро поднимает взгляд. – Рад познакомиться. Но я вам не понравлюсь. Просто к твоему сведению.

– Ты мне не понравишься? – Я не могу удержаться от смеха. – Почему?

– Я не нравлюсь людям.

– Правда? – Я решаю сыграть с ним в его игру. – Почему?

– У меня немодные эмоции. Меланхолия. Зависть. Гнев. Злорадство. – Он печатает что-то во внезапном энергичном порыве. – Плюс, ты знаешь, я ублюдок.

– Уверена, что это не так.

– Так. Я подлец. Не даю денег нищим на улице.

– Ты основал благотворительную организацию, – замечает Нихал, проходя к своему столу. – Тофер несет чушь, – добавляет он мне. – Не слушай его.

– Я основал благотворительную организацию, чтобы знакомиться с девушками, – говорит Тофер, не давая себя сбить. – Девушкам нравится благотворительность. Держу пари, тебе нравится благотворительность, Ава. – Он смотрит на меня своими глубоко посаженными глазами. – Конечно, нравится. «Ах, благотворительность. Я просто обожаю благотворительность. Давай займемся сексом, потому что ты отдал чертову кучу денег на благотворительность».

– С кем у тебя был секс? – с интересом спрашивает Нихал.

– Ты знаешь, с кем у меня был секс, – после небольшой паузы отвечает Тофер. – И ты знаешь, что она разбила мне сердце. Так что спасибо за то, что об этом заговорил.

– Ах эта. – Нихал корчит гримасу. – Прости. Хотя это было давно, – добавляет он почти шепотом. – Я подумал, может, ты имеешь в виду кого-то другого.

Тофер поднимает голову и сердито смотрит на него.

– Надо перезагрузить робота-закусочника.

– Сейчас твоя очередь, – робко говорит Нихал.

– Черт. – Тофер с отчаянным видом хлопает ладонью по столу. – Это худшая работа по дому. Самая худшая.

Я не могу сказать, шутит он или сумасшедший. Возможно, и то и другое.

– Худшая работа по дому? – Я бросаю ему вызов. – Загружать робота закусками?

– Да, конечно, – говорит Тофер, берет свой телефон и, нахмурившись, нажимает на него. – Чем удобнее и полезнее машина, тем больше я прихожу в ярость, когда мне приходится что-то с ней делать. Например, разгружать чистую посудомоечную машину. Я мою посуду вручную, просто чтобы не разгружать ее, а ты? – Выражение его лица внезапно проясняется. – Нихал, ты лживое дерьмо, сейчас твоя очередь. – Он размахивает перед Нихалом телефоном. – Я записал. Твоя. Очередь.

– У меня нет посудомоечной машины, – сообщаю я ему.

– Хорошо, – кивает Тофер. – Ну, если ты когда-нибудь ее заведешь, будешь любить ее целую неделю. А потом станешь воспринимать ее как должное и жаловаться, когда тебе надо будет уделить ей немного заботы и внимания. Люди – неблагодарные говнюки. Я работаю с человеческой натурой, – добавляет он. – Так что я знаю.

– С человеческой натурой? – Я с любопытством смотрю на него. – Чем ты занимаешься?

– Провожу опросы. – Тофер указывает на три компьютера на своем столе. – Опросы общественного мнения. Собираю точки зрения, подсчитываю цифры и рассказываю политикам и компаниям, что думают люди. И это не так здорово. Люди ужасны. Ты же понимаешь.

– Люди не ужасны! – возмущенно отвечаю я. Я знаю, что он шутит. (Я думаю, он шутит.) Но все равно чувствую необходимость настоять на более позитивной точке зрения. – Тебе не следует повсюду говорить, что люди ужасны. Это слишком угнетает! Надо мыслить позитивно!

Тофер выглядит очень удивленным.

– Скольких людей тебе довелось опросить, Ава?

– Я… я имею в виду… – Я запинаюсь. – Вообще-то я с ними разговариваю…

– У меня есть данные. – Он похлопывает по одному из своих компьютеров. – Люди слабые, лицемерные, ханжеские, непоследовательные… Мне стыдно за людей. Я, естественно, включаю и себя. Нихал, ты собираешься загружать этого гребаного робота или как?

– Мне нужно отправить имейл, – с мягкой настойчивостью говорит Нихал. – Я сделаю это через минуту.

– А ты чем занимаешься? – спрашиваю я Нихала.

– Нихал управляет Apple, только он слишком скромен, чтобы об этом говорить, – сообщает Тофер.

– Не говори так, Тофер, – взволнованно просит Нихал. – Я там не старший. Я там… Я не…