Просто люби жизнь

– Ты хотел что-то сказать. – Я пристально смотрю на него, мои глаза сузились. – Что?

– Ничего! – Он мотает головой. – Правда. Давай… выпьем еще по стаканчику.

Я ему не верю, но не хочу давить. Поэтому спокойно предлагаю:

– Бокал вина? – И беру бутылку, которую купила в Италии.

Простое «буль-буль-буль» успокаивает все, что повисло в воздухе. Мы чокаемся бокалами и улыбаемся друг другу, а когда я делаю первый глоток, это почти как рефлекс у собаки Павлова. Или Пруста? Что бы это ни было, я возвращаюсь туда, в Апулию, во внутренний дворик с травами, агапантусами и силуэтами птиц в небе.

– В последний раз, когда мы пили это вино, мы были в монастыре, – говорю я, и брови Мэтта разглаживаются.

– Кажется, прошла целая вечность.

– Да.

Он прислоняется к стойке, и я подхожу к нему. Прижимаюсь к широкой груди, вдыхая его запах, вспоминая, каким он был тогда. Голландец. Мой Голландец.

– Рада тебя видеть, – тихо говорю я. – Я скучала.

– Я тоже.

На мгновение воцаряется тишина, затем мужчина отставляет свой бокал с вином, а я отставляю свой. В тот момент, когда мы целуемся, я не могу понять, почему мы так долго ждали. Я пью его, вспоминаю его, хочу его еще отчаяннее, чем раньше.

– Я ни о чем не могла думать, только о тебе, – шепчу я ему на ухо.

– Вчера я мог думать только о тебе, – отвечает Мэтт, его щетина прижимается к моей шее.

– Я даже не спросила тебя, как прошла твоя встреча, – говорю я с внезапным упреком самой себе.

– Не хочу вспоминать, – рычит он в ответ. – К черту.

Он уже расстегнул мой лифчик; я расстегнула его рубашку… Какое бы крошечное напряжение ни было между нами, оно исчезло. Мы созвучны. Двигаемся в унисон. В общем поле. Этот мужчина – все, чего я хочу и в чем нуждаюсь…

Затем внезапно срабатывает таймер, и мы оба потрясенно дергаемся.

– Ох. Это я установила. Извини. – Я вздрагиваю. – Это… не имеет значения.

– Можем поесть, – предлагает Мэтт. – А потом… – Он поднимает брови, и когда я вспоминаю, чем мы занимались в Италии, я чувствую каскад реакций по всему телу.

– Хорошо. Так и сделаем.

Я раскладываю содержимое тажина в две неглубокие глиняные миски и приглашаю гостя к столу.

– Интересные стулья, – говорит он, разглядывая мои старинные школьные стулья. Я нашла их на распродаже автомобильных багажников, и они довольно хлипкие, но Мод собирается их отреставрировать, как только закончит стеллаж. – Не говори, я сам угадаю. Спасенные стулья?

– Конечно, – говорю я, смеясь над выражением его лица. – Вся моя мебель – большей частью спасенная мебель. «Подбирай, не покупай».

– Но твоя кровать к такой мебели, конечно, не относится? – говорит он с легким отвращением.

– Конечно, относится! Я нашла ее у мусорных баков, – гордо говорю я. – Мод отреставрировала ее, и теперь она как новенькая. Я просто ненавижу новую мебель. Это такая чушь. Она так… функциональна. У нее нет характера.

– Как скажешь. – Мужчина садится и берет вилку. – Приятного аппетита.

Когда мы оба начинаем жевать, я слышу звук, отдаленно напоминающий потрескивание ветки, и не могу понять, откуда он взялся.

– Что это? – растерянно спрашиваю я – Это…

Договорить я не успеваю, потому что в следующий момент раздается оглушительный треск дерева, Мэтт вскрикивает от неожиданности, и на моих глазах его стул рушится вместе с ним, как в сказке о трех медведях.

– Боже! – в ужасе вскрикиваю я.

– Черт! – кажется, ему действительно больно. – Какого хрена?

– Мне так жаль! – в отчаянии говорю я.

Я уже вскочила и пытаюсь помочь Мэтту выбраться из-под груды обломков, а Гарольд бешено лает, скачет вокруг и всячески мне мешает.

– Сейчас… – тяжело говорит мужчина, наконец поднимаясь на ноги, – Сейчас я, кажется, предпочел бы функциональность, а не характер.

– Прости, – говорю я, чувствуя, как меня захлестывает волна унижения. – Мне так жаль… Подожди, твоя рука!

Я чувствую укол страха, когда вижу его рукав. Он пропитан красным. Что моя спасенная мебель сделала с человеком, которого я люблю?

Не говоря ни слова, Мэтт закатывает рукав и демонстрирует мне ужасную рану, которая пропитала кровью рубашку.

– Черт. – У меня внутри пусто. – Черт! Но как… что…?

– Гвоздь. – Он кивает на огромный ржавый гвоздь, торчащий из буфета, который также входит в список Мод на реставрацию. – Должно быть, я напоролся на него, когда падал.

– Мэтт, я не знаю, что сказать, – начинаю я дрожащим голосом. – Мне невероятно жаль…

– Ава, все в порядке. Это не твоя вина. – Он кладет здоровую руку мне на плечо. – Но может, мне стоит сходить в больницу, сделать прививку от столбняка.

– Да. Правильно. Я вызову такси. – Волнуясь, я достаю телефон, чтобы позвонить в Uber.

Не могу поверить. Все должно было быть совсем не так.

– Не волнуйся. Всякое бывает. – Он снова сжимает мою руку. – И кроме того, это был отличный вечер, – добавляет он. – Действительно. Спасибо. Мне понравилось… гм… – Он замолкает, как будто не знает, как закончить предложение. – Мне понравилось… – Он снова делает паузу, и я вижу, как он подыскивает следующее слово. – Понравилась… ты, – наконец заканчивает он. – Я был так рад снова тебя увидеть.

– Ну, я тоже была рада тебя увидеть. Такси уже едет.

Я намочила кухонное полотенце и, морщась от вида крови, обтерла ему руку, а потом достала из шкафа пачку печенья.

– Возможно, в больнице придется подождать, – говорю я, кивая на упаковку.

– Ава, ты не поедешь со мной, – говорит Мэтт, выглядя озадаченным. – В этом нет необходимости.

– Конечно, есть! – Я пристально смотрю на него. – Я тебя не оставлю. И… не хочешь потом вернуться сюда? – настойчиво спрашиваю я. – Спасенная кровать не рухнет, – добавляю я серьезным тоном. – Обещаю. Она прочная.

При слове «спасенная кровать» на лице мужчины появляется странное, застывшее выражение, которое я не совсем понимаю.

– Посмотрим, как пойдет, хорошо? – говорит он после долгого молчания. – Можно вернуться сюда, да, можно. – Он снова делает паузу, его глаза пробегают по сломанной груде, в которую превратился спасенный стул. – Или мы всегда можем поехать домой ко мне.

Девять

На следующий вечер я стою в незнакомом уголке западного Лондона и жду Мэтта, чувствуя себя бодрой и неустрашимой. Ладно, вчера выдался не самый лучший вечер, но это не имеет значения. Сегодня вечером все будет по-другому.

Мы просидели в неотложке до часа ночи, и к тому времени, когда Мэтта подлатали и он подписал все справки, было слишком поздно приступать к чему-то более романтичному, чем просто разойтись по домам и рухнуть в отдельные кровати. Мы договорились начать все сначала сегодня вечером после работы, и Мэтт сказал, что приедет и встретит меня на станции метро.

Поэтому я мысленно подвела под всем черту. Сегодня вечером мы начинаем все заново. Мы с Гарольдом придем к Мэтту, и наконец-то я увижу, как он живет!

– Волнуешься? – нежно говорю я стоящему рядом Гарольду. – А вот и Мэтт! Наш новый друг! О, смотри, вот он!

Боже, он производит впечатление. Я имею в виду, любой скажет, что он великолепен. Он идет по улице легкой походкой, темные волосы блестят на солнце, глаза щурятся в улыбке, мышцы перекатываются при каждом движении. (Ладно, на нем костюм, но я могу додумать мышцы.)

Он приветствует меня поцелуем и берет мой огромный чемодан.

– Привет! – говорю я, а затем с тревогой добавляю: – Как твоя рука?

– Отлично, – весело говорит мужчина. – Ух ты, – добавляет он, поднимая чемодан. – Ничего себе. Что у тебя там?

– Вещи Гарольда, – объясняю я. – Я взяла его кровать и одеяло… несколько игрушек… Мы оба будем так рады увидеть твой дом! – взволнованно добавляю я. – И познакомиться с соседями!

Мы идем, и я оглядываюсь вокруг сияющими глазами, потому что это район Мэтта. Часть его самого. И это великолепный район Лондона: одна красивая улица за другой. И посмотрите, скверик! Я скрещиваю пальцы. Пусть он будет жить на такой же площади, и пусть у него будет ключ от садика. Я уже вижу, как мы лежим на траве под солнцем, лениво почесываем голову Гарольда, пьем вино и просто наслаждаемся жизнью. И так – навсегда.

– Ну же, расскажи мне о людях в твоей жизни, – нетерпеливо прошу я. – Начни с родителей.

Мне всегда интересно послушать о родителях парней, с которыми я встречаюсь. Дело не в том, что я ищу новых родителей, просто… мне нравится слушать о счастливых семьях.

Прошлым вечером, когда мы сидели на пластиковых стульях в неотложке, я рассказала Мэтту о своих родителях. Рассказала об отце, который до сих пор жив, но развелся с мамой и переехал в Гонконг, когда я была маленькой. О том, что иногда мы встречаемся… Но это не похоже на встречи с отцом. Это нелегко и непривычно. Больше похоже на встречи с дядей или другом семьи, что-то в этом роде.

Потом я рассказала ему о том, что мама умерла, когда мне было шестнадцать. Я попыталась нарисовать ему ее портрет. Голубые глаза, халат художницы (она была учительницей рисования), привычка курить. Ее милая манера чуть запоздало понять шутку и воскликнуть: «Поняла, ой, поняла, ой, как забавно!»

Затем я рассказала о Мартине, который двенадцать лет был моим отчимом. Его дружелюбное лицо; его любовь к джайв[40]-клубам; его знаменитое карри из шести бобов. Я рассказала, как он был потрясен, когда умерла мама, но потом нашел прекрасную женщину по имени Фрэн и еще двух пасынков, и как я рада за него, конечно, хотя для меня это и странно. Они каждый год приглашают меня на Рождество, и я однажды даже приехала, но мне не понравилось. Поэтому на следующий год я пошла к Мод, она шумная, бестолковая и отлично меня отвлекла.

Я тогда действительно раскрылась. Рассказала Мэтту, как иногда осознаю, насколько я одинока в этом мире, у меня есть только далеко живущий отец и ни братьев, ни сестер. И как это страшно. Но потом я вспоминаю, что у меня есть друзья, Гарольд, и мои спасательные проекты, и моя работа…

Пожалуй, я слишком разговорилась. Но в зале ожидания «скорой помощи» больше нечем было заняться. И я собиралась расспросить Мэтта о его семье, но не успела, так как нас вызвала медсестра.

Так что теперь самое время послушать о его прошлом. Я хочу узнать все о его родителях. Их милые причуды… трогательные традиции… важные уроки, которые они преподали ему, когда он рос… Я хочу знать все, почему я буду любить их.

Нелл однажды сказала мне: «Ава, тебе не обязательно быть готовой любить всё и вся, с чем ты сталкиваешься», но она преувеличивает. Я не собираюсь любить всё и вся. И в любом случае, это не «всё и вся», это – Мэтт! Я люблю его! И готова любить его семью.

– Расскажи мне о своих родителях, – повторяю я, сжимая его руку. – Всё. Ничего не упускай.

– Хорошо. – Мэтт кивает. – Ну, у меня есть папа.

Некоторое время мы идем в молчании, пока я жду, когда Мэтт продолжит. Пока я не понимаю, что это все.

– А какой у тебя папа? – подсказываю я, и мужчина сдвигает брови, как будто я подсунула ему какую-то неразрешимую задачку.

– Он… высокий, – наконец говорит он.

– Высокий, – говорю я ободряюще. – Ух ты!

– Не чересчур, – уточняет Мэтт. – Примерно шесть футов два дюйма. Может быть, шесть футов три дюйма. Я могу уточнить, если хочешь. – Он достает телефон. – Я ему напишу.

Он открывает страницу контактов, и я поспешно говорю:

– Нет! Не важно, какой у него точный рост. Итак, он довольно высокий. Здорово!

Я надеюсь, что Мэтт расскажет больше подробностей, но он просто кивает, снова убирая телефон, и мы идем дальше, а я чувствую крошечные уколы разочарования.

– Что-нибудь еще? – наконец говорю я.

– Он… – Мэтт задумывается. – Ну, ты знаешь.

Я подавляю желание возразить: «Нет, не знаю, в том-то и дело». Но это испортит настроение, поэтому вместо этого я весело говорю:

– А мама? Какая она?

– О. – Мэтт снова ненадолго задумывается. – Она… Ну, ты понимаешь. Трудно сказать.

– Расскажи что-нибудь! – прошу я, стараясь не выдать своего разочарования. – Все, что ее касается. Любая деталь. Большая, маленькая. Напиши портрет.

Мэтт некоторое время молчит, а затем выдает:

– Я думаю, она тоже довольно высокая.

Тоже высокая? Это все, что он может сказать? Я начинаю представлять семью великанов. Я уже собираюсь спросить, есть ли у него братья или сестры, когда Мэтт говорит:

– Вот мы и пришли! – И я удивленно вскидываю голову. Меня накрывает ужас.

Я была так увлечена, что не заметила, как все изменилось, пока мы шли. Здесь уже нет красивого скверика. И живописных улочек. Мы стоим перед самым уродливым зданием, которое я когда-либо видела в своей жизни, и Мэтт с гордостью указывает на него.

– Дом! – добавляет он на случай, если у меня возникли какие-то сомнения. – Как тебе?

Если честно, я не могу поверить, что кто-то когда-то это сотворил. Или построил. Бетонный дом со зловещими круглыми окнами и странными прямоугольными конструкциями, тянущимися во всех направлениях. Три корпуса, соединенные между собой проходами, лестницами и странными угловатыми кусками. Когда я смотрю вверх, я вижу далеко вверху лицо, выглядывающее из стеклянного лестничного колодца, как будто в тюрьме.

Но потом я чувствую себя виноватой за свои критические мысли. Лондон – это кошмар, в котором сложно найти подходящий дом. Мэтт не виноват, что это все, что он смог найти.

– Ух ты, – говорю я. – Это… я имею в виду, недвижимость в Лондоне дорогая, я знаю, что это сложно, поэтому… – Я сочувственно улыбаюсь ему, и он сияет в ответ.

– Можешь мне не рассказывать. Мне повезло наскочить на это предложение на рынке. Пришлось отбиваться от трех претендентов.

Я чуть не падаю на улице. Еще три претендента?

– Отличный образчик брутализма[41] шестидесятых, – с энтузиазмом добавляет он, открывая главную входную дверь и ведя меня бетонным коридором.