Просто люби жизнь

В этом нет ничего особенного.

– Садись. Давай послушаем музыку, – улыбнувшись Мэтту, я нахожу на телефоне свой любимый плей-лист и подключаю его к динамикам Buddha. Сажусь рядом с Мэттом на диван и с удовольствием потягиваю свой напиток, а музыка наполняет комнату. И тут я моргаю. Мэтт только что поморщился?

Нет, он не мог поморщиться. Никто не морщится от музыки.

Особенно от такой умиротворяющей, как эта.

– Что это? – помолчав, спрашивает он.

– Это мексиканская музыка духовной силы, – охотно объясняю я. – Ее играют на специальных трубах и флейтах. Она гарантированно успокаивает.

– Ха, – после очередной паузы выдавливает мужчина.

– А тебе какая музыка нравится? – непринужденно спрашиваю я.

– О, всякая.

– Мне тоже! – быстро говорю я и думаю, что он мог бы предпочесть чаймс[35]. Или арфу.

Я уже собираю свои плей-лист Spotify, когда он добавляет:

– Думаю, в основном мне нравится японский панк.

Я смотрю на него, немного ошарашенная. Японский панк?

– Здорово, – говорю я после долгого молчания. – Потрясающе. Э-э… – Я бросаю взгляд на свой телефон. – Не уверена, что у меня есть японский панк…

Самое близкое, что у меня есть, это, вероятно, «Музыка, заряжающая энергией сердца», но я не уверена, что это очень близко.

– Прекрасно. – Он улыбается, делает глоток пива и рассматривает ближайший плакат, который я купила в галерее. Его рама покрыта шелковыми лепестками, и он великолепен.

– Можно срезать все цветы, но нельзя остановить наступление весны, – читает он вслух.

– Мне нравится, а тебе? – спрашиваю я. – Разве не вдохновляет?

Мэтт снова смотрит на плакат и озадаченно хмурится.

– Ну, на самом деле можно, – говорит он.

– Что?

– Остановить наступление весны. Конечно. Если срезать все цветы до того, как у них появится шанс дать семена. А как насчет опыления? Если срезать каждый цветок в тот момент, когда он распустится, пчелы вымрут. Что будет, если срезать все цветы? Будут мертвые пчелы.

Мертвые пчелы? Он смотрит на прекрасную вдохновляющую цитату о цветах и видит мертвых пчел?

– Хотя, полагаю, это зависит от того, что ты вкладываешь в слово «весна», – задумчиво продолжает он. – Если срезать все цветы, на вращение Земли это не повлияет, скорее – это проблема биологического разнообразия.

Я чувствую, как во мне поднимается странное чувство. Это… раздражение? Нет. Это не может быть раздражением. Конечно, это не так. Это же Голландец. Это Мэтт. Это моя любовь.

– Я не думаю, что это сказано буквально о цветах, – говорю я, стараясь улыбнуться.

– Может быть. – Он легко пожимает плечами, и мое сердце снова тает, потому что он не пытается набрать очки, ведь так? Он просто логичный человек. Сверхлогичный. (Возможно, чересчур логичный.)

– Иди ко мне, – говорю я и притягиваю его к себе для поцелуя, и как только я это делаю, я забываю, что когда-либо испытывала по отношению нему даже малейшее раздражение. Потому что, о боже, я люблю этого мужчину. Я хочу целовать его вечно. Я хочу быть с ним вечно.

Наконец я неохотно отстраняюсь и говорю:

– Мне нужно проверить, как там еда.

– Здорово. – Он нежно касается моей щеки, а затем спрашивает: – Где ванная?

Мэтт исчезает в туалете, а я пользуюсь возможностью и достаю телефон, потому что я обещала сообщить отряду, как все идет, и, честно говоря, с нетерпением жду, чтобы сказать им, что все идет блестяще.

Они все оказались такими циничными. Такими негативными. Особенно Нелл, которая все время повторяла: «Ты же его не знаешь». Даже Мод, которая в целом очень позитивный человек, сказала: «Ава, тебе нужно перестать использовать слово «любовь». Ты не любишь этого мужчину. Ты недостаточно знаешь его, чтобы любить». А Сарика предсказала, что он меня прикончит.

Прикончит? Я была так оскорблена. Прикончит? Это же Голландец. Я имею в виду, это Мэтт. Он ни за что никого не прикончит!

Конечно же, когда я открываю наш чат в Ватсапе, в нем полно сообщений:

Итак, Ава?

Давай, выкладывай!

Ты уже замужем???

Я уверено печатаю:

Все замечательно!! Свидание высшего уровня!!! Мы совместимы на 100 %!!

И это правда. Мы совместимы. За исключением пары мелких деталей, таких как японский панк. Но это делает нас совместимыми на 99,9 процента, и я округляю.

На кухне приятно булькает тажин[36], и когда я поднимаю крышку, воздух наполняется восхитительными пряными ароматами.

– Ух ты, – одобрительно говорит вошедший Мэтт. – Выглядит фантастически.

– Спасибо! – лучезарно улыбаюсь я.

– Рама на задней двери начала крошиться, – добавляет он, пиная ее. – Может быть, сухая гниль. И стекло выглядит не слишком надежным. Ты знала?

– О, так было всегда. – Я улыбаюсь. – Всё в порядке.

– Разве это не угроза безопасности? – продолжает наседать он. – Ты должна попросить кого-нибудь взглянуть на нее. Или заменить на двойное остекление.

Двойное остекление? Заменить мою причудливую оригинальную дверь на двойное остекление?

– Не волнуйся, – смеюсь. – Здесь мы действительно в безопасности. – Я несколько раз помешиваю тажин, а затем добавляю: – Не передашь мне хариссу?[37]

– Хариссу? – Мужчина морщит лоб, как будто не понимает вопроса.

– Пасту хариссу, – уточняю я.

Может быть, он использует для этого какое-то другое слово. Настоящее ливанское слово. Хотя разве «харисса» – не ливанское слово?

– Пасту хариссу? – тупо повторяет Мэтт, и я поворачиваюсь, чувствуя себя тоже сбитой с толку.

– Харисса, – говорю я, протягивая руку за маленькой баночкой. – Острая паста. Оттоленги[38].

– Что такое Оттоленги? – интересуется Мэтт, и я едва не роняю на пол ложку. Что такое Оттоленги? Я смотрю на него, пытаясь понять, шутит ли он, но понимаю, что не шутит.

– Повар, – тихо говорю я. – Довольно знаменитый. Действительно знаменитый. Пожалуй, невероятно, невероятно знаменитый.

Я жду, когда в глазах Мэтта забрезжит свет, и он воскликнет: «Ах, Оттоленги!» Но этого не происходит.

– Хм. – Он кивает, наблюдая, как я помешиваю хариссу. – Ну… а из чего рагу?

– Гм… гм… – Я пытаюсь забыть тот факт, что он никогда не слышал об Оттоленги, и сосредотачиваюсь на блюде. – Фасоль адуки[39], лук, сладкий картофель…

– Круто, – кивает Мэтт, а затем добавляет: – А какое мясо?

– Мясо? – Я поворачиваюсь на каблуках и озадаченно смотрю на него. Он не шутит. О боже мой. Мой желудок проваливается до самых пяток. Как он может… мясо?

– Курица? – уточняет мужчина, вглядываясь в тажин.

– Я вегетарианка! – говорю я резче, чем хотела. – Я думала, ты понял! Думала… – Я сглатываю. – Думала, ты вегетарианец.

– Я? – Он, кажется, потрясен. – Вегетарианец?

– Монастырь был вегетарианским, – напоминаю я, пытаясь сдержать волнение. – Я видела, что ты ел вегетарианскую еду.

– Ну да, – кривится он. – Я подумал, что это всего на неделю. Выживу. Но, если честно, прошлым вечером я буквально вцепился в гамбургер.

На мгновение я лишаюсь дара речи.

– Хорошо, – наконец говорю я. – Правильно. Хорошо. Я вегетарианка. Вот так. Это… Вот так.

Я в волнении помешиваю содержимое тажина, у меня пылает лицо. Как он может не быть вегетарианцем? Я почти чувствую, что он одурачил меня. Он обманул меня.

Это не конец света, в отчаянии говорю я себе. Это просто… О боже. А все было так идеально.

– Но у тебя на плите варится кость, – говорит Мэтт, озадаченно указывая на плиту. – Это же не по-вегетариански?

Я снова сосредотачиваюсь на плите. О, точно. Вот почему он так смутился. На самом деле это довольно забавно. Я уже так привыкла к еде Гарольда, что почти забыла о ней.

– Это для Гарольда, – объясняю я. – Он придерживается специальной собачьей органической диеты. Я знаю, что некоторые собаки вегетарианцы, но я ходила к консультанту, и оказалось, что у Гарольда довольно специфические диетические потребности.

Я жду, что мужчина начнет расспрашивать о специфических диетических потребностях Гарольда, но вместо этого он с интересом заглядывает в кастрюлю.

– Это что, говядина?

– Это баранья кость, – объясняю я. – Я собиралась сварить бульон, чтобы приготовить ему еду на неделю.

– Ух ты. – Мэтт, кажется, зациклился на жирной булькающей жидкости. – Выглядит неплохо. Действительно здорово. Можно попробовать?

Ни с того ни с сего я чувствую внезапную вспышку раздражения и, прежде чем успеваю себя остановить, огрызаюсь:

– Хочешь сказать, собачья еда выглядит лучше, чем то, что я готовлю для тебя?

Запоздало я добавляю легкий смешок – но Мэтт уже поднял голову.

– Господи! Что? Конечно, нет. Нет! – Его глаза настороженно изучают мое лицо, и он, кажется, осознает свою ошибку. – Это выглядит потрясающе, – подчеркивает он, указывая на тажин. – Я просто… Нет, не важно. Я помогу накрыть на стол? – добавляет он, поспешно переводя разговор на другую тему.

Я показываю Мэтту, где лежат столовые приборы, и пока он собирает ножи и вилки, я делаю несколько глубоких вдохов. Затем я спрашиваю самым непринужденным тоном, на который только способна:

– Кстати, Мэтт… как ты думаешь, ты мог бы стать вегетарианцем?

У меня сжимается желудок, пока я жду его ответа. Я имею в виду, это не «Неприемлемо» или что-то в этом роде. Боже, нет. Я вообще не верю в «Неприемлемо», как это может быть?

Но с другой стороны… Мне нужно услышать ответ. Скажем так. Мне просто интересно.

– Я? – Он широко раскрывает глаза. – Нет. Я не думаю… Я знаю, что нужно есть поменьше мяса, но полностью от него отказаться? – Он ловит выражение моего лица. – Но… не важно, – отступает он. – Может быть. Никогда не говори «никогда».

У меня отпускает желудок. Вот и всё. Всё в порядке! Никогда не говори «никогда». Это все, что я хотела выяснить. Я понимаю, что отреагировала слишком остро; на самом деле мне все стало ясно. Я обращу его в свою веру! Вегетарианские боги послали его ко мне именно для этого!

– А с этим что делать? – добавляет Мэтт, кивая на стопку бумаг, и я прищелкиваю языком. Я собиралась их убрать.

– Э-э… Положи на скамейку под подоконником. Это материалы моего курса.

– Ясно, – кивает он. – Ароматерапия.

– Вообще-то это другой курс, – говорю я, нарезая свежий кориандр. – Карьерный коучинг. Хочу заняться этим на полставки.

– У тебя широкие интересы. – Он вскидывает брови. – А когда ты закончишь с ароматерапией?

– Не знаю, – говорю я, слегка ощетиниваясь. Ну почему люди не понимают, как трудно все успеть? – Не важно! Еда почти готова. Держи чипсы.

Я передаю ему миску шикарных чипсов, которые купила специально для сегодняшнего вечера, и Мэтт берет пару. Но прежде чем они успевают добраться до его рта, из ниоткуда появляется Гарольд, ловко запрыгивает на скамейку, выхватывает чипсы из руки мужчины, начинает ими хрустеть, спрыгивает и быстро убегает. Я стараюсь подавить смешок, а Мэтт удивленно смотрит на него.

– Он что, только что выхватил у меня чипсы? Я его даже не заметил.

– Он довольно ловкий, – улыбаюсь я. – Надо держать еду на уровне груди. Иначе она исчезает.

Я ожидаю, что Мэтт рассмеется, но он все еще смотрит удивленно. Даже… неодобрительно?

– И ты ему позволяешь?

– Ну, конечно, нет, – говорю я, чувствуя себя пойманной в ловушку. Поворачиваюсь к Гарольду и немного смущенно говорю: – Гарольд, дорогой, Мэтт – наш друг, а мы не крадем еду у друзей. Хорошо? – Гарольд утыкается носом в мои руки, и я глажу его по голове. – Нельзя красть еду!

Я целую его в голову, поднимаю глаза и вижу, что Мэтт растерянно смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю я.

– Нет. Ничего. Я… – Он осекается. – Нет.