Пока ты здесь

Кухня – это был мамин мир. Ее королевство. Ее убежище, как папин кабинет или Динина комната. По вечерам они втроем собирались в столовой и мама, откатив раздвижную дверь матового стекла, разделявшую кухню и столовую, кормила своих родных чем-нибудь необычайно вкусным.

Дина едва не расплакалась, перешагнув порог. На спинке стула, небрежно брошенный, висел голубой мамин фартук – кокетливый и всегда чистый. Она стянула его и прижала к лицу. Пахло мамой. Не той строгой леди в бежевом брючном костюме, на неизменных шпильках, какой она бывала по утрам, уходя на работу, а той, что, мило фальшивя, напевала мотивчики любимых песен, колдуя над очередным кулинарным шедевром… «Диночка-льдиночка», – часто приговаривала она, и зеленые, такие же яркие, как у Дины, глаза светились любовью.

Алекс тронул ее за плечо, и Дина опомнилась. Сморгнула набежавшие слезы.

– Прости, – он смущенно улыбнулся, – у тебя мало времени. Смотри.

Дина выглянула в окно. Размытый кружок солнца почти поднялся в зенит.

Глава 2. ДЕНЬ

В буфете нашлась папина минералка и пара бутылок «Эвиан». Дина потянулась за своей любимой чашкой…

Это не истерика. А если и истерика, то какая-то новая разновидность. За последние месяцы их было немало. Посреди комнаты стоит большая коробка из-под купленного совсем недавно пылесоса. Дина снимает со стены очередную рамку, вынимает фотографию – Гардемарин запечатлен в момент прыжка, сосредоточенная Дина составляет с конем одно целое, – рвет ее на мелкие куски. Обрывки падают в коробку с сухим шорохом. Она ломает рамку и отправляет туда же. Тянется за следующей. Методично и холодно. Коробку заполняет ворох глянцевых обрывков, разбитые статуэтки, смятые грамоты, ленточки медалей, кубки и даже брелок с тремя подковками, снятый с ключей от дома. Все, что связывает ее с лошадьми. Если бы можно было разорвать в клочья и швырнуть в коробку саму память о семи годах тренировок, она сделала бы и это. В Дининой душе нет и следа той черной ярости, которая сжигала ее в больнице. Только холодная сухая готовность.

Она слышит, как мама то и дело тихо подходит к двери, но войти не решается. «И правильно! – зло думает Дина. – Нечего здесь делать! Не лезь ко мне. Я все сказала!» Ее передергивает от мысли, что придется – не сейчас, так позже – снова увидеть мамин взгляд. Сочувствующий. Ужасающийся. Страдающий. Глаза не умеют лгать. «Не лезь, не лезь, не лезь!» – как мантру, повторяет Дина, продолжая методично опустошать комнату.

«Его усыпили? – полыхая гневом, прохрипела она, едва смогла шевелить губами. – Усыпите! Усыпите!»

Это прошло. Но сейчас Дина настроена твердо. Гардемарин – ее конь. Он ее предал, изуродовал. Он должен исчезнуть из ее жизни навсегда. «Продайте!» – поставила она ультиматум родителям и заперлась у себя в комнате. Обрывки прежней жизни сухо шелестят, падая в коробку из-под нового пылесоса.

Дина сфокусировала взгляд на чашке: цепочка серебряных трензелей[1] растянулась по белому фарфору вдоль ободка. Ей было так много лет, что Дина давно перестала замечать рисунок, и чашка выжила…

– Мне нужно попасть в конюшню, – сухим от жажды голосом сообщила она Алексу, продолжая смотреть на маленькие полустертые «восьмерки». Вспомнила, как охотно брал настоящий, тяжеленький трензель Гардемарин, мягко касаясь ладони теплыми губами…

– Куда? – изумился Алекс, пока Дина глотала, давясь от подступивших рыданий, пресную, лишенную вкуса и запаха воду с далеких альпийских ледников.

– Это на Крестовском. Недалеко от метро, – выдавила она.

Воспоминания душили. Воспоминания пугали. Она не могла ни поверить, ни принять того, что сгусток злобы и боли принадлежит ей самой. Что она вообще способна испытывать такую ненависть. И к кому? К родителям. К животному, собственному коню, который терпеливо и бережно носил ее на своей спине годы. Почему? За что? Ей нужно было это понять, и к черту дурацкое солнце, кажется, ускорившее бег!

У него густая грива. Слишком длинная для спортивной лошади, которой приходится весь сезон выезжать на старты. Слишком густая, чтобы каждый раз заплетать десятки косичек, сворачивая их в толстые «шишки», как это делают у выездковых лошадей.

Дина неумолима, на все просьбы коновода она отвечает: подровнять и продернуть можно, а стричь – нет! Ни за что!

Гардемарин полностью с ней согласен: встряхивает вороными прядями, отгоняя назойливую муху, ласково косит карим глазом, в котором плавится медовый отсвет полуденного солнца. Дина смеется, расчесывает гриву тяжелым металлическим гребнем, перекладывает на левую, «правильную» сторону. Ближе к затылку уже не дотянуться, Гардемарин слишком высокий, но никакие подставки Дине не нужны. Умница-конь опускает голову, вытягивая шею вперед, и дружелюбно фыркает. Кусок морковки перекочевывает из кармана жилета в теплые лошадиные губы. «Хороший мальчик», – шепчет ему на ухо Дина, оглаживая бархатную шкуру шеи.

Жаркое, до замирания сердца, чувство безграничной любви к коню продолжило сжимать грудь и тогда, когда воспоминание отступило. Чувство, когда-то жившее в каждом вдохе, в каждой мысли, никак не вязалось с другим – ненависти и гнева. Дина должна была узнать, что еще скрывает беспамятство, без этого никогда не получится опять стать собой. Страх снова шевельнулся в груди, словно живой, сдавил сердце. Не давая ему времени, она мрачно спросила Алекса:

– Так что? Идем?

– Конечно. Именно туда тебе к ночи надо добраться. На Крестовский остров. Не знал, что там есть конюшня.

Алекс вышел в прихожую, выглянул из квартиры.

– Ты ничего не слышишь? – насторожилась Дина.

– Нет. Тихо. На лестнице не должно быть слишком темно, я оставил все балконные двери открытыми.

Дина запомнила только сумасшедший бег по ступеням. Что там делал Алекс с дверьми, даже не заметила. К тому же ей казалось, что они провели дома целую вечность, а бег по лестнице был давно. Давно и неправда.

Они успели спуститься только одним этажом ниже, когда гулкое «р-ш-ш-ш-а» – жадное и нетерпеливое – заполнило мрак лестницы, взлетая откуда-то снизу, проносясь мимо них и исчезая на верхних этажах. Доводчики! Проклятые механизмы послушно закрыли двери на балконы!

Что-то коснулось ее ноги в районе щиколотки, Дина взвизгнула и пулей выскочила на балкон, к свету.

«Р-ш-ш-ш-а-р!» – почти обиженно рявкнула Тьма.

– Блин! – в сердцах ругнулся Алекс, выскакивая следом и захлопывая дверь. – Жди меня здесь. Я спущусь, все открою, только найду, чем двери подпереть.

Дину трясло. Челюсть прыгала, зубы постукивали друг о друга.

– Нет! Не уходи! – Она вцепилась в рукав его толстовки. – Подожди!

Этот страх был сильнее ее, нелогичный, по-настоящему животный, такой, что свело мышцы живота и неожиданно захотелось в туалет.

Алекс остановился.

– Ладно. Подыши.

Он перегнулся через перила и посмотрел вниз с высоты шестого этажа. Дина, все еще держась одной рукой за его рукав, заглянула туда же и отпрянула: закружилась голова. Она не помнила, чтобы когда-то боялась высоты, но ведь она много чего не помнила о себе.

Пока Алекс спускался и открывал двери, Дина прижималась спиной к холодным кирпичам простенка на балконе и пыталась унять дрожь. От страха, от напряжения постоянно приподнятых плеч ныли мышцы. Голова разрывалась от суматошных мыслей и обрывочных воспоминаний. Мама, папа, школа, Гардемарин, поцелуи в актовом зале… Что случилось? Как и почему она оказалась в этой ужасной копии родного города? Что с ней не так?

– Дура ты, Дин, – наставительно вещает Люська – Еремеева Люда, с которой Дина сблизилась неожиданно быстро, буквально с первых дней в новой школе. – Проще надо быть. Нравится – бери. Сможешь взять – и все, оно твое. А всякие моральные страдашки – для простаков. Льзя-нельзя, могу ли я? Магнолия! Ты можешь все! Все, чего действительно хочешь! А ушами пусть идиоты хлопают.

Дина зачарованно смотрит, как преображается Люськино лицо. Подруга успела накрасить только один глаз, и удлиненные тушью, красиво загнутые, аккуратно расчесанные ресницы делают его загадочным и глубоким. Второй, пока не накрашенный, выглядит бедненько – обычный серый глаз в рыжеватых прямых стрелочках ресниц.

– Ну ты даешь, – пытается робко возразить Дина. – Есть же правила, законы, в конце концов, и вообще – родители имеют право…

Люська восхищает своей уверенностью. Спорить с ней Дина не хочет, она хочет так же спокойно делать все что вздумается, не терзаясь никакими угрызениями совести, но промолчать не получается. Ей боязно и немного стыдно.

– Дети тоже имеют права, зайка моя! Особенно если им уже шестнадцать! Ты что, до старости у них разрешения спрашивать собираешься?

Они собираются в ночной клуб, где Дина не бывала ни разу. Люськин отец умчал в командировку, а бабушка попала в больницу, так что мама отпустила Дину к Люське с ночевкой без задней мысли. По широкой Люськиной кровати раскидана косметика, дверцы шкафа открыты настежь, демонстрируя пестрый ворох шмоток, подруга гримасничает перед зеркалом, приоткрыв рот, а Дина замерла на краю кровати, охваченная страхом и нетерпением, словно перед экзаменом.

При чем здесь Люська? С чего она вдруг пришла ей в голову? Дина вздрогнула: за дверью коротко стукнуло, и она распахнулась во всю ширь. Алекс подсунул под нее тяжелый черный ботинок слоновьего размера (и где только такой откопал?).

– Думаю, можно идти.

Он протянул Дине руку.

Сердце кувыркнулось у нее в груди, а потом застучало быстро-быстро, но Дина крепко сжала протянутую ладонь и перешагнула через порог.

Теперь все вокруг было знакомо до мелочей. Дома, магазины, кафешка на углу. И от этого блеклая, подернутая серой патиной улица выглядела совсем уже неприятно, как будто асфальт щедро поделился с окружающим пейзажем своей пылью. При мысли, что придется прошагать через половину опустевшего города пешком, Дине стало жутко. На конюшню ее возил папа. Реже – мама, а папа забирал после тренировки. И даже на машине дорога занимала изрядное количество времени.

Они снова свернули на проспект Энгельса, двигаясь туда, где еще сохранились одинаковые, словно близнецы, пятиэтажные дома, и конца им не было видно. Энгельса длинный, зато приведет куда надо кратчайшим путем, насколько помнила Дина. Да и Алекс не возразил.

Она ссутулилась под тяжестью воспоминаний, которые настойчиво прокручивались одними и теми же эпизодами в голове, но так и оставались непонятными, словно чужими. Слишком многих кусочков недоставало в сложной мозаике.

Чтобы отвлечься, она спросила:

– А откуда ты узнал, что умеешь играть на рояле, если ничего не помнишь?

Алекс пожал плечами. У него это получилось неловко, словно бы виновато.

– Да я и не знал. Просто увидел однажды инструмент, тоже в школе, кстати, только в центре, и так захотелось прикоснуться к клавишам. А руки сами… – он помедлил, – не знаю, как объяснить. Не только руки. Музыка живет где-то во мне. Если я начинаю играть, сразу вспоминаю и автора, и всю партию. Вот только откуда я это знаю, не вспоминается…

– Поняла, – кивнула Дина. – Когда я вспомнила Гардемарина, коня, я сразу знала, как нужно сидеть, что делать. Прямо все, что с этим связано, пачкой. Так, может, ты не безнадежен? Просто твой день…

– Я провел здесь слишком много дней, Дина, – горько оборвал ее Алекс. – И своих, и чужих.

– Но не можешь же ты оставаться здесь вечно? – не сдалась Дина.

– Не могу. И не останусь. Дольше меня здесь только Доктор, остальные уже ушли…

Алекс уставился себе под ноги, не поворачивая головы.

– Куда? – Дина опередила его и пошла задом наперед, стараясь заглянуть в лицо. – Как это бывает с такими, как ты?

Он нахмурился. Дрогнули губы.

– Однажды к вечеру я просто забуду все, что здесь было, и поверну на восток, как та безумная женщина. Наверное, даже неважно, в каком месте меня застигнет ночь, – к утру меня здесь уже не будет. И я чувствую, это случится скоро. Видишь?

Алекс вытянул вперед руку – кисть едва заметно подрагивала и вдруг замерцала так же, как это случалось с его лицом.

– Раньше такого не было, – тихо произнес он.

– Нет! Ты должен вспомнить! Это неправильно, что ты всем помогаешь, а сам пропадешь! – горячо возразила Дина, схватив эту мерцающую ладонь, на ощупь – самую обыкновенную.

– Думаешь, я не пытался? – с горечью отозвался Алекс, мягко высвобождая руку из горячих Дининых пальцев. – Когда я играю, а играю я каждую ночь, чтобы не слышать… – он запнулся, – что-то пытается пробиться, что-то оказывается совсем рядом, какой-то свет, запах… Но этим все и заканчивается. А утром снова иду искать тех, кому можно помочь вспомнить. Иногда – тех, за кем охотится Тьма, иногда – просто кого-то, потерянно бредущего на запад. В какие-то дни не встречаю никого, и это плохие дни. Пустые и длинные.

Дина нахмурилась, пытаясь подобрать слова. Ей не понравилось, что Алекс вроде как смирился с тем, что его ожидает. Но что она могла сделать? Так и не отыскав нужных слов, решила вернуться к разговору о музыке:

– Не уверена, но, кажется, я совершенно не разбираюсь в классике. Всякие там Шопены и Бахи… Не цепляет.

Алекс даже притормозил немного, изумленно уставившись на нее.

– Ну ты даешь! Всякие там… – передразнил он. – Кроме того, что оба – великие композиторы, нет в них ничего общего. Но как можно сказать о классической музыке «не цепляет»?

Похоже, Дина задела его за живое. Ну и славно! А то шел потухший какой-то. И так страшно, а тут твой проводник нос вешает. Она тихонько улыбнулась, опустив голову. А Алекс успокаиваться не собирался.

– Чтобы что-то не любить, это хотя бы нужно знать, – проворчал он.

– Ой, ну так просвети меня! Что такого в твоей классике особенного? Мне вот нравится LP, например. Голос классный, и песни пишет крутые. А что Моцарт твой?

– Моцарт – не мой. А Лаура Перголицци, к твоему сведению, дочь оперной певицы, так что без влияния классической музыки тут не обошлось! Я же не говорил, что поп-музыка – это плохо. Я просто пытался сказать, что нельзя пренебрежительно отмахиваться от того, чего не знаешь.

– Ладно, – примирительным тоном согласилась Дина, – расскажи мне, что тебе нравится? Кто твой любимый автор, из классиков?

Алекс вздохнул.

– Композитор. Шуберт. Он – музыкальный романтик. Во многом. Есть, конечно, и у него вещи не слишком романтичные.

– А то, что ты в школе играл, «Аве Мария», да? Кто написал?

Дине было по большому счету все равно, кто ее сочинил, но, как сказал Алекс, «говори, так лучше вспоминается». Чем черт не шутит? Вдруг и он что-то о себе вспомнит? Помнит же вот про Шуберта своего.

Алекс снова вздохнул и уставился на Дину. Она решила, что именно так родственники смотрят на неизлечимо больного, стоя возле его постели.

– Ave Maria тоже написал Шуберт, Дина.

– Да ладно? – искренне удивилась она. – Ты же сказал – романтик. Я думала, менуэты всякие или там романсы…

– Стоп. Ты меня убиваешь прямо. – Алекс тряхнул головой. – Может, сменим тему?

– Почему? Ну согласна, я темная совсем. Сделай скидку на то, что я вообще мало что помню. Есть же у тебя что-то, что ты особенно любишь? – зашла Дина с другой стороны.

Ей показалось, что тема как раз самая удачная. Алекс оживился, на лице, если забыть о периодическом мерцании, проступил румянец.

– Есть, – задумчиво отозвался он после короткой паузы. – Очень странная вещь. Она у меня в голове все время крутится… «Лесной царь» называется. Я про эту балладу много чего знаю, только не понимаю почему.

– Значит, у тебя с ней многое связано?

Дина стиснула его руку, ожидая, что память вот-вот прорвется к Алексу.