Пока ты здесь

– Один из тех, кто ничего не вспомнит и к концу дня исчезнет во тьме. Там, на востоке. Не бойся, они безвредные.

Женщина – а это оказалась женщина средних лет, босая, в ярко-зеленом фланелевом халате – поравнялась с ними, но даже не повернула головы. Она механически переставляла ноги, глядя перед собой совершенно пустыми глазами. Ее лицо, бледное до синевы, помятое и обрюзгшее, абсолютно ничего не выражало.

– Ух, – выдохнула Дина, вспомнив сумасшедшего старика, и обернулась женщине вслед. – Они всегда такие?

– Нет. Некоторые даже разговаривают. Поначалу. Но ближе к вечеру становятся как зомби.

Некоторое время они шли молча.

– Слушай, Алекс, – Дина вдруг сообразила, о чем собиралась его спросить еще до того, как они вошли в школу, – а что ты делаешь в Озерках, если сказал, что живешь в центре?

– А, – Алекс насупился, – вчера был дурацкий день. И закончился он здесь. Я не успел бы вернуться обратно, заночевал у Доктора. Ночью здесь неуютно.

– В смысле день закончился?

Дина непонимающе потеребила замолчавшего спутника за рукав.

– Ну, я же говорил тебе, что день для каждого свой? Вот пока я с тобой, мой день будет длиться столько же, сколько и твой. А вчера… – Алекс помрачнел. – Вчера я ничем не успел помочь одному человеку. Он вспоминал слишком медленно, а солнце двигалось слишком быстро…

Девушка непроизвольно ускорила шаг, встревоженно посмотрев в блеклое небо. Солнце будто зацепилось за крышу одной из высоток и никуда не двигалось. До зенита было еще далеко, хотя, судя по ощущениям, оно должно было уже стоять там, прямо над их головами.

– Это здесь.

Алекс сверился с табличкой на стене и завернул за угол длинного кирпичного дома, во двор.

Именно здесь Дина и очнулась на рассвете. Сейчас двор не показался ей таким пугающим, хотя тишина и пустота продолжали нервировать.

– Подожди, я отъеду…

Выдав дежурную фразу, папа протискивается в машину с водительской стороны. С пассажирской повторить такой трюк невозможно: до зеркала соседского «вольво» каких-то тридцать сантиметров, а двери у «паджеро» широкие. Так что Дина остается ждать, нетерпеливо притопывая.

Машин во дворе так много, что они жмутся друг к другу боками. Хозяева вынуждены ставить их максимально близко, чтобы не колесить по кварталу в поисках свободного местечка. Сегодня важный день, опаздывать совсем не годится. Они, как всегда, едут на соревнования первыми, мама появится уже к разминке. Улицы пусты, никаких пробок. Воскресенье, 06:30 утра.

Дина моргнула – стоянка была пуста. Ни соседского «вольво», ни серебристой «хондочки», ни красного малютки-«смарта», о котором она, кажется, мечтала. Двор без машин казался осиротевшим.

– Мой подъезд.

Дина замерла перед массивной железной дверью. Подняла голову так резко, что хрустнула шея. Все окна выглядели одинаково тусклыми. На седьмом этаже, в пустой квартире, притаились воспоминания. Ей отчаянно не хотелось туда идти. Было до одури, до тошноты страшно.

– На лестнице темно, как мы там пройдем? – нерешительно спросила она, пытаясь оттянуть неизбежное.

Алекс тоже посмотрел наверх, на незастекленные провалы балконов черной лестницы, уходившие до самой крыши.

– Мы побежим. На каждом этаже – балкон. Двери будем оставлять открытыми. По утрам оно еще медлительное, после полудня станет намного опаснее. Готова?

«Нет! – хотелось крикнуть Дине. – Не хочу!» Она не знала, что пугало больше: осколочные воспоминания или новая встреча с ужасом, сотканным из ледяного мрака. Почему нельзя оставить все как есть? Подождать: может быть, того, что она уже вспомнила, хватит, чтобы вернуться? А как же папа? Ведь она даже не смогла вспомнить его лица. Запах – вспомнила. Серую, в мелкую полоску рубашку – вспомнила. А лицо – нет. А мама? Ведь у нее была мама? В голове нашлось только слово. Пустое, знакомое по смыслу, но ничего не содержавшее внутри. И еще одно, мучительное и непонятное: что такого ужасного она могла натворить, раз так боялась идти в школу в своем первом воспоминании?

– Готова!

Дина решительно кивнула, преодолевая страх, словно барьер.

…Галоп у Гардемарина мягкий, ровный. Они прошли маршрут чисто, и Дина, переводя коня в рысь, оглядывается. Елена Ивановна поднимает планку. Что она ставит, Дине не видно, но сердце замирает: еще выше? Как? Ей и эти метр двадцать прыгать страшновато…

– Елена Ивановна, – робко блеет Дина, направляя Гардемарина к тренеру, – не высоко?

– Прошагни кружок, пока я не закончу, – отзывается Елена Ивановна (за глаза – Елена Прекрасная), словно и не расслышала вопроса. Она перекатывает жерди-подсказки, лежащие на земле перед барьером, и быстрым уверенным шагом направляется к следующему.

Дина нервно охлопывает горячую Гардемаринову шею. Конь фыркает, вытягивает ее на всю длину ослабленного повода и широко шагает вдоль стенки манежа.

Сто тридцать. Дина холодеет. Напрягается спина, начинают ныть сведенные страхом плечи.

– Чего скрючилась? – Тренер умудряется видеть даже затылком. – А ну, разожмись! Я на пять сантиметров всего подняла. Линейку представь. И где там эти сантиметры? Вы их даже не заметите.

Но Дине страшно. Она неуверенно набирает повод. Гардемарин чувствует эту неуверенность, топчется на подъеме в галоп, заходит на первый барьер неловко, снимается слишком близко, а навстречу уже несется второй… Дина не контролирует себя, не контролирует коня. Препятствие вырастает перед глазами, и кажется, что оно выше холки коня. Повал! Жерди с грохотом валятся за спиной, Гардемарин спотыкается на приземлении, Дина съезжает ему на холку, упираясь руками в шею. Конь – умница-конь – останавливается сам.

Лицо тренера ничего хорошего не сулит. Она смотрит, как Дина, пыхтя, заползает обратно в седло. Кровь прилила к лицу и шумит в ушах.

– Зачем коня сбила? Боишься? Слезай и отправляйся домой, крестиком вышивать! – рычит Елена Прекрасная.

– Нет! – бормочет себе под нос Дина сквозь закипающие слезы и упрямо мотает головой.

– А нет, тогда прыгай, как положено! – орет тренер во всю луженую глотку. – И нечего тут из себя недотрогу строить!

До скрипа стиснув зубы, Дина посылает Гардемарина вперед.

Темп галопа. Темп. Темп – прыжок! Пять темпов – еще один! Еще! Красно-белые, фиолетовые с желтым, бело-черные «березки» – жерди наплывают и остаются позади.

– Похвали коня, – устало и недовольно бурчит Елена Ивановна. – Чисто прошли. Отшагивайтесь.

Страх исчез, словно позорного момента и не было никогда. Дина улыбается во весь рот, готовая прыгнуть и сто сорок, но Елена уходит, сердито качая головой.

Осмысливать новые воспоминания было некогда. Дина рывком дернула дверь на себя и понеслась сквозь темноту наверх.

– Постой, отдышись. – Алекс придержал ее на площадке балкона. Заглянул внутрь подъезда, на лестницу, задирая голову. – Тихо. Бежим?

Открытая дверь давала совсем немного света на первый пролет, но дальше царила все та же темнота. Семь этажей, словно семь барьеров, и каждый – выше предыдущего. Дина неслась через три ступеньки, не глядя под ноги. Сердце стучало так, что заглушало и грохот ботинок, и любой «а-р-х-ш», если бы тот возник. Дина пулей влетела на свой полутемный этаж и с размаху впечаталась в дверь квартиры. Незапертая, она распахнулась, глухо стукнув о стену. Следом в прихожую ввалился Алекс.

Запах. Он заполнил все ее существо, заставив замереть посреди прихожей и закрыть глаза. В квартире было светло и тепло. И запах тоже был теплым. Бесконечно родным.

– Ого! – уважительно пробормотал Алекс, оглядываясь кругом. – А ты не из бедных!

Дина открыла глаза. Пожала плечами. Квартира была большой, верно. Соединили двушку с трешкой. Долго делали ремонт. Это она вспомнила, едва коснулась двери подъезда. Как и то, что жили они здесь всего два года. Она присела снять ботинки, да так и замерла, пораженная внезапной нелепостью этого действия.

– И что я должна делать? – внезапно рассердилась Дина.

– Не знаю, – растерялся Алекс. – Пройдись по комнатам. Хочешь, я здесь подожду?

– Нет уж! – отрезала она. – Я не хочу быть одна! Пошли.

В гостиной, залитой светом из больших окон полукруглого эркера, сиротливо поникли засохшие розы в белой напольной вазе. Кто их принес? Когда? Дина прошлась по комнате, осторожно прикоснулась к гладкой поверхности стола, провела пальцами. Тронула шершавую обивку дивана. Пальцы обладали собственной памятью: они узнали и эту гладкость, и эти короткие шерстинки бежевой обивки. Ноги помнили, когда перешагнуть железную пластинку порога, чтобы не запнуться, им был знаком переход со светлого ламината на серо-голубую шероховатую плитку в коридоре…

Двери в родительскую спальню были закрыты. Дина потянула обе створки, и они бесшумно разошлись в стороны. На прикроватной тумбе с маминой стороны стояла красивая серебряная рамка для фотографий. Овальные вырезы паспарту обнимали три снимка. Мамин, папин и ее, Динин, – первоклашки с глупым бантом на макушке. А над большой кроватью половину стены занимал этот ужасный портрет.

– Это ведь ты! – восхищенно утвердил Алекс, уставившись на картину.

Считалось, что портрет очень хорош. Папин друг, художник, писал его на заказ. На холсте Дина прильнула к шее Гардемарина, ее волосы перепутались с прядями его гривы, спадая золотисто-черным водопадом. Она смеялась, довольная и очень красивая.

Вид картины вызвал у Дины гнев и тошноту, совершенно непонятно почему.

– Я, да. Пошли отсюда, – пробормотала она.

В душе поднималось что-то гадкое, черное и страшное. Что-то, чего она не хотела знать.

Дальше по коридору была дверь в ее комнату. Дина помедлила на пороге, не решаясь войти внутрь. Алекс стоял прямо за спиной и терпеливо ждал.

В светлой и чистой комнате было пустовато, как если бы кто-то только въехал сюда и не успел до конца распаковать и расставить по местам вещи. Дине показалось, что здесь чего-то не хватает. С кровати свешивал сиреневые уши большой плюшевый заяц. Она не помнила, откуда он взялся. Широкий застекленный шкаф занимали аккуратно расставленные книги. Дверь в гардеробную была раздвинута, обувь и пустые коробки валялись на полу, словно здесь что-то неаккуратно искали…

Взгляд зацепился за плоскую коробочку, лежавшую на краю стола. Дина нахмурилась, не сразу вспомнив, что это такое, а когда сообразила, схватила мобильник обеими руками. Привычная тяжесть в ладонях подействовала успокаивающе. Как будто включился дремавший до сих пор механизм защиты, и теперь, стоит лишь набрать нужный номер, все проблемы мгновенно разрешатся сами собой.

Дина посмотрела на Алекса и радостно сообщила:

– Телефон! Алекс, смотри!

Она давила и давила на кнопку запуска, но стеклянный экран не оживал.

– Блин! Разряжен, – огорченно пробормотала Дина и снова обернулась к Алексу в безумной надежде, что сейчас он сделает что-то (ведь можно же что-то сделать!), и телефон воскреснет вместе с телефонной книгой, сайтами и чатами, со всеми голосами, до которых всего ничего – несколько легких прикосновений к экрану.

Выражение лица Алекса – смесь неловкости и досады – сначала удивило, и только через долгую секунду до Дины начала доходить абсурдность ее поведения. Куда звонить? Кому? В сто двенадцать? Спасите, я забыла все на свете?

Словно прочитав ее мысли, Алекс заговорил. Осторожное сочувствие в голосе, как будто он обращался к сумасшедшей, вызвало у Дины приступ раздражения.

– Ты не расстраивайся. Все равно не заработает, даже если найти электричество и зарядить. Бесполезная игрушка. Компы, телики, телефоны – все сдохло.

– Ну и ладно! – с деланым равнодушием отозвалась Дина и небрежно швырнула мобильник на кровать.

На самом деле ей хотелось зареветь от острого разочарования. Слишком сильна оказалась иллюзия безопасности, слишком больно оказалось ее терять.

Чтобы переключиться, опять огляделась. Взгляд вернулся к двери гардероба. Отпихнув в сторону белую кроссовку и туфли, Дина потянула ее в сторону. Полотно, чуть слышно скрипнув роликами, послушно поехало вбок и закрыло пространство, забитое вешалками и полками. Зеркало. Большое, в пол, зеркало служило здесь дверью, а сейчас вместо него была лишь сероватая фанерная стенка с косой царапиной, грубо пропахавшей середину полотна. Дина растерянно оглянулась на Алекса, как будто тот мог подсказать ей, куда оно подевалось.

…Она медленно, очень медленно застегивает молнию и задвигает дверь, встречаясь глазами со своим отражением. Вздрагивает. Отворачивается. Снова вздрагивает, зная, что никогда к нему не привыкнет! Нос искривлен горбинкой. Эта горбинка – целый горб – никуда не собирается исчезать вопреки обещаниям врачей, но не это главное. Собранные на скобах кости правой скулы и нижней челюсти, наверное, не настолько кривы, какими их делают шрамы – уродливые багровые полосы, которые не замаскировать никакому тональному крему. Правый глаз до сих пор иногда слезится, и совершенно невозможно улыбаться, хотя мама и утверждает, что мышцы придут в норму, нужно только потерпеть… Потерпеть!

Из зеркала на Дину смотрит отвратительная калека. Уродина. Страшилище. И мамино: «Все поправимо, дай только время. Главное, что ты осталась жива!» – звучит для Дины как издевка. Жива? А зачем?

Дина завешивает лицо волосами, наклоняет голову и косит в зеркало одним глазом из-под длинной челки. Кошмар!

– Дочура, ты где? Опоздаем! – зовет из прихожей папа.

«Опоздаем? Я должна спешить, по-вашему?» Она не произносит это вслух, и слова, оставаясь в груди, заливают сердце язвительной горечью пополам со страхом перед поездкой в школу. Дина хватает со столика тяжелые часы в бронзовом корпусе и со всей силы запускает в зеркальную стену. Та распадается на острые хищные куски и с глухим звоном осыпается на светлый паркет. Последним летит на пол большой нижний кусок, разлетаясь брызгами осколков. Испуганно вскрикивает в коридоре мама, но Дине все равно. В комнате повисает хрупкая тишина, в которой чуть слышно, мерными уколами ножа в сердце, отсчитывает секунды ее новой жизни тиканье неповрежденных часов.

Дина попятилась и плюхнулась на кровать, придавив телефон и несчастного зайца. Ее трясло, будто в ознобе. Хотелось забраться под мягкий бежевый плед, на котором она сидела. Тяжелый теплый плед. Накрыться с головой и забыть обо всем, свернувшись калачиком в крохотной норке «домика» – иллюзорного островка безопасности и покоя.

– Ты что-то вспомнила? – осторожно спросил Алекс, тревожно вглядываясь ей в лицо.

Дина опустила глаза.

– Да, – голос прозвучал глухо, – вспомнила. Скажи, – она подняла голову, – я красивая?

Алекс ошарашенно моргнул.

– Какое это имеет значение?

– Как я выгляжу?!

Дина вскочила, почти крича.

Алекс сделал шаг назад, словно защищаясь от волны ее ярости.

– Даже лучше, чем на той картине. – Он вдруг покраснел. – Ты красивая. Очень.

Дина оттолкнула его с дороги и бросилась в родительскую спальню. Распахнула дверь маминого гардероба – целой комнатки с узким окном – и уставилась в зеркало. У нее закружилась голова. Два отражения накладывались друг на друга, и оба казались нереальными. Уродливое, только что выплывшее из памяти, и обычное – немного испуганная, но симпатичная девчонка с вытаращенными зелеными глазами. Та же самая, которая хмурилась утром в магазине.

– Ничего не понимаю, – прошептала зеркалу Дина, коснувшись кончиками пальцев равнодушной поверхности стекла.

Она вернулась к Алексу, с порога еще раз оглядев свою комнату. Пустые стены вызывали внутренний протест, их определенно должно было что-то украшать. А этот стеллаж возле стола – почему он пуст? Какое-то воспоминание томилось на самой границе сознания, но так и не прорвалось наружу. Дина развернулась и пошла к кухне, позвав Алекса:

– Давай поищем попить? У меня в горле сухо, как в Сахаре.