Виктория, или Чудо чудное. Из семейной хроники

Со временем сестра стала пропадать из дома на неделю-другую, а то и на целый месяц – «переезжала» к все новым и новым приятелям. Почти незнакомые люди были рады ее накормить, обогреть и приютить – возможно, потому, что отсутствие мозгов у Вики восполнялось легким, веселым нравом, потрясающим чувством юмором и необременительностью в совместном проживании. Она отличалась покладистым характером, была добра и неравнодушна к любому человеку: в нужную минуту внимательно выслушает, посочувствует невзгодам и порадуется удаче. К тому же, Вика была необычайно хозяйственная: и в доме приберется, и вкусный обед приготовит, и с ребенком понянчится, – поэтому одинокие мамаши принимали ее с распростертыми объятиями, и она на время становилась членом их семейства.

Недетские игры

Отец у нас никогда не отличался пробивными способностями, но все же его связей хватило на то, чтобы без вступительных экзаменов устроить Вику в захезанное техническое училище, и спустя полгода после ухода из школы сестра снова отправилась учиться – осваивать профессию сантехника.

Поначалу Вика ходила на учебу с большим энтузиазмом: ей нравились одногруппники, нравилось, что не нужно носить дурацкую школьную форму с комсомольским значком, нравилось работать руками. Она весело рассказывала, как на занятиях вместе со всеми режет на станках чугунные трубы и учится скреплять различные детали, – словом, проявляла явную склонность к рабочей специальности. Ну а к представителям рабочего класса Вику и так давно тянуло: с ними она чувствовала себя гораздо уютнее, чем с «драной интеллигенцией».

Сестра сдружилась с одним студентом – розовощеким толстяком Артемом – и частенько приводила его после уроков к нам на обед. Он приходил из училища, одетый в грубую спецовку, но при этом на нем всегда был какой-нибудь пестрый галстук яркой расцветки. Сегодня, в эпоху постмодерна, я бы сказал, что это необычайно стильно, но тогда подобный оксюморон в одежде казался мне вопиющей безвкусицей.

Однажды Вика назначила Артему встречу у нас дома, а сама задержалась. Он пришел раньше и, снимая тулуп, загадочно вытащил из внутреннего кармана свернутый в трубку журнал. Пройдя в комнату, развернул его и, положив на стол, сказал заговорщицки:

– Ну-ка, Ромик, зацени…

На обложке издания с фотографией блондинки в шелковом белье было размашисто написано – SEX. А внутри… ой, мама, что скрывалось внутри! Журнал был полон изображений, что в десятки раз превосходили самые смелые фантазии и самые горячие сновидения тинэйджеров. Широко распахнув глаза, со страниц глядели всякие Конни, Лили, Кейти и Сюзи – одни красовались в первозданной наготе, другие же вроде как прикрывались тряпочками, но все равно оставались предельно обнаженными. Я впервые в жизни разглядывал порнографический журнал, и нетрудно догадаться, какое неизгладимое впечатление он на меня произвел.

На этом журнале Артем планировал зарабатывать хорошие деньги: он собирался переснимать фотографии красоток, делая из них уменьшенные черно-белые изображения и изготавливая колоды эротических игральных карт, а потом продавать любителям «клубнички». Так как в советское время подобной продукции в магазинах не было по определению, то любителей могло набраться более чем достаточно.

Артем нуждался в помощнике, который занимался бы распространением фотографий и карт, и он предложил Вике стать партнером по бизнесу. Сестра водила знакомство с необъятной кучей парней и мужиков, и их вполне могло заинтересовать подобное «искусство», поэтому она, не раздумывая, приняла предложение Артема.

Дело закипело. Вскоре половина учеников в «фазанке» стали счастливыми обладателями этих чаровниц: одни покупали Конни, другие западали на Сюзи, а особо состоятельные сметали оптом весь «гарем». Карты пользовались большой популярностью у заключенных, что когда-то на свободе пересекались с Викой. А ведь еще оставались бывшие одноклассники, собутыльники, друзья друзей – сестра ни про кого не забывала, всем предлагала кое-что интересное.

Какое-то время журнальчик был неиссякаемым источником денежных поступлений, а прибыль, наверное, в десятки раз превосходила расходы на изготовление кустарных фотографий. Сами посудите, снимок средних размеров стоил пятьдесят копеек, а за большое глянцевое фото просили от рубля до трех – в зависимости от того, сколько мяса на нем можно было увидеть. Карты же Артем продавал не меньше чем по десять рублей за колоду и каждый раз ворчал, что грабит самого себя, отдавая за бесценок произведение искусства.

Возможно, не было бы конца столь прибыльному бизнесу, кабы в один прекрасный день отец не обнаружил кипу готовой продукции в морозилке неисправного холодильника, что стоял у сестры в комнате. Папаня ничего не сказал Вике о своей находке, а на следующий день во время званого обеда (он отмечал день рождения) вынес снимки и давай метать их перед гостями!

– Нет, вы только подумайте, что за идиотка у меня младшая дочь! – возмущенно говорил именинник, передавая по кругу озорные картинки. – Это ж надо – держать дома такую гадость! Подсудное ведь дело – она что же, хочет меня под монастырь подвести?

Отец не замечал, что его сослуживицы, приличные женщины в возрасте, от стыда готовы залезть под стол, и все изливал, изливал свою ярость. Наконец прилюдно изорвал все фотографии на мелкие кусочки, чтобы нормальные люди, чего доброго, не решили, что он у себя в доме поощряет хранение порнографии.

Когда Артем узнал о случившемся, он был взбешен и прекратил с Викой всяческие отношения – и деловые, и дружеские. Кажется, потребовал, чтобы сестра возместила ему издержки, связанные с изготовлением снимков, но как там уладился конфликт, я уже, честно говоря, не помню.

Богемная тусовка

Родители тихо надеялись, что в училище Вика будет относиться к учебе более сознательно, нежели в школе: как-никак профессию получает, разве тут можно халтурить? Однако рвение, которое она проявляла на первых порах, мало-помолу улетучилось. Ее одолела скука, и душа вновь возжелала свободы. Как раз кстати у Вики завязались романтические отношения с сорокалетним ловеласом, так что ей стало совсем не до учебы.

Дело было так. Однажды вечером сестра ехала в автобусе на заднем сидении – вся такая миловидная, с модной прической, в новом кожаном плаще и золотыми «гвоздиками» в ушах. К ней подсел импозантный седеющий мужчина и сказал с подкупающей простотой:

– Девушка, а не выпить ли нам за знакомство по коньячку?

– Не боитесь, что из автобуса выгонят за распитие? – усмехнулась сестра.

Тот расхохотался и доверительно положил руку ей на колено.

– Вообще-то я имел в виду какой-нибудь ресторанчик, – сказал он, – но мне нравится ход ваших мыслей, вы интересная девушка. Кстати, меня зовут Юрий. Я профессиональный художник.

Так они начали встречаться и общаться – артист и сантехник. Он жил практически напротив нас, в трехэтажном богемном доме, откуда периодически доносились вокальные трели и фортепианные звуки сонат. Юрий поражал сестру своими картинами, висевшими на стенах мастерской: все какие-то пейзажи, портреты да «голые девахи»; регулярно выгуливал ее в кафе и делал пустячные подарочки. Однажды дал на время поносить вельветовые штаны своей дочери – та как раз уехала с матерью в санаторий, – но строго-настрого наказал вернуть к определенной дате.

Как раз к этой дате (прямо накануне сессии) сестра загремела в больницу с сифилисом: одного из ее бывших дружков подвергли принудительному лечению и велели составить список всех партнеров за энное количество времени. Первой в этом списке оказалась моя сестра.

В больнице Вике несказанно нравилось: она частенько звонила домой, со смехом рассказывала о девчонках в палате – какие они все веселые, остроумные и заботливые. Вот такое общество, мол, ей по душе – она бы здесь хоть полжизни провела, так ей с ними, с подружками, хорошо.

Конечно, Вика провалялась на казенных простынях не полжизни, но почти месяц точно – когда же выписалась, узнала сразу две новости. Во-первых, горе-студентку отчислили из училища за несданную сессию, и тут уже отец ничего не мог сделать для ее спасения. А во-вторых, скоропостижно скончался от инфаркта Викин романтичный художник.

Ни одна новость не вызвала у сестры особых эмоций – правда, она была ужасно довольна, что теперь не нужно возвращать вельветовые штаны. Вот ведь как удачно все обернулось, радовалась Вика и в память о Юрии таскала брюки, пока те не протерлись до дыр…

Забросив учебу, сестра с головой погрузилась в бродяжничество и теперь уже покидала отчий дом на целые месяцы. К тому времени родители смирились с ее постоянным отсутствием и стали более спокойно относиться к кочевому образу жизни непутевой дочери.

Когда Вика уставала от скитаний и временно возвращалась домой, отец пытался пристроить ее на работу – то нянечкой в детсад, то даже секретаршей в собственную организацию. Обычно у сестры хватало терпения на полторы-две трудовых недели, а потом в глубинах ее разума что-то щелкало, и она, ни с кем не попрощавшись, навсегда уходила с работы.

В то время Вике уже исполнилось восемнадцать, и она начала подумывать о серьезных отношениях – у нее стали появляться постоянные спутники. Именно тогда познакомилась и с будущим супругом – Виктором, но прошло еще немало лет постоянных метаний от одного мужика к другому, прежде чем они наконец поженились.

Как-то раз сестра вернулась домой после нескольких месяцев проживания неизвестно где и неизвестно с кем. Одета была кое-как, казалась то ли отекшей, то ли погрузневшей и целую неделю ходила будто в воду опущенная. Потом, правда, отошла, посвежела, стала много готовить и ела за двоих, что было для нее совсем нехарактерно – при этом на глазах росла вширь. Вечерами за ужином отец подозрительно смотрел на Викины округлившиеся телеса и однажды не выдержал, спросил:

– Ну что, рожать-то когда будешь?

– Че-о-о-о? – протянула та и в замешательстве уставилась на него круглыми глазищами. Потом вдохнула и неопределенно сказала: – Где-то летом.

– А папаша кто? – сурово поинтересовался старик.

– Да так, есть там один… – пробормотала Вика и пожала плечами.

Было непохоже, что она сама точно знает, кто же отец будущего ребенка. Когда в девятнадцать лет Вика родила первенца, то записала его как Станислав Дмитриевич, для отчества воспользовавшись именем парня, с которым начала встречаться месяца за три до рождения сына. Так что тайна отцовства моего племянника по сей день остается нераскрытой. Как и многие другие тайны Викиной жизни…

С рождением Стаса завершилась эпоха сумбурной юности моей сестры – она вступила в пору молодости.

Часть третья. Молодость

Попытка переворота

В Викиной жизни наступила относительно ровная полоса: дом, ребенок, регулярные прогулки с молодыми мамашами, что жили у нас во дворе. На время ее стала устраивать такая оседлая жизнь, и родители наконец-то успокоились.

Бывало, конечно, что сестре становилась слишком уж тоскливо сидеть в четырех стенах, и тогда она уходила часа на два-три встретиться с кем-нибудь из старых знакомых. Если дело было днем, детеныша, разумеется, оставляла на меня. Я неизменно злился: мне хватало собственных занятий и вовсе не хотелось возиться с мокрыми пеленками да бутылочкой для вскармливания, – мы даже, как в детстве, снова начали друг на друга кричать, обвиняя один другого в эгоизме.

Пришло время отдавать Стаса в детский сад, и тут с Викой произошло чудо чудное: она решила устроиться на работу. Понятно, что именно в тот садик, куда собиралась водить ребенка. Это была первое и последнее рабочее место, на котором сестра продержалась несколько лет – там она трудилась до тех пор, пока Стас не пошел в школу.

Вика устроилась поваром и работала на кухне с большим удовольствием: готовить она умела и любила, так отчего ж не позаниматься приятным делом, если за него еще и платят? Зарплата, конечно, была крошечная, поэтому Вика подрабатывала в детсадовской прачечной – еще три копейки к основной ставке. Впрочем, сестра не роптала: за содержание сына платить не нужно, сама могла весь день есть до отвала – пока сварит, уже сыта по горло, – так что денег хватало. Причем не только на житье-бытье – она даже какое-то золотишко ухитрялась покупать: цепи с кулончиками, кольца, серьги. Золото любила безумно – и за то, что в нем любая баба-яга становилась «королевишной», и за то, что драгметалл всегда можно было обратить в денежный эквивалент.

Именно в ту пору Вика «подружилась» с городскими ломбардами и уже никогда с ними не расставалась: как только задумает что-то срочно купить, но средств не хватает, тут же берет в охапку свое «богачество» – и айда закладывать. За украшение стоимостью в сто рублей ей дадут сорок с полтиной – она и рада: мол, как все удачно получилось. А то, что через месяц нужно будет возвращать шестьдесят – так это уже пустяки, прорвемся! – словом, тот еще бизнесмен. В большинстве случаев сестра умудрялась наскрести денег и вовремя выкупить свои драгоценности. Если же, бывало, вообще сидит на мели, то без сожаления оставляет золото у скупщика: дескать, подумаешь, беда, другое что-нибудь куплю – на мой век цепей с сережками точно хватит! И покупала, и снова несла в ломбард, и не было конца этому круговороту золота в ее жизни…

Тогда же сестра серьезно занялась зубами – к тому моменту они пришли просто в катастрофическое состояние. Вика мужественно преодолела свой страх перед зубоврачебными процедурами и начала лечение у дантиста. Вскоре, по ее словам, ходила к врачу, как к себе домой, и даже боль при сверлении была не такая ужасная, как вначале: человек ведь ко всему привыкает, с мудрым вздохом говорила Виктория.

Пришла пора протезирования. С тогдашними технологиями за версту было видно, что челюсть вставная, но все равно с отремонтированным ртом Вика стала почти красавицей. Она стала часто и охотно улыбаться, посверкивая золотыми коронками – ну или как бы золотыми: денег было не слишком много, пришлось довольствоваться напылением, но в любом случае смотрелось богато.

Преодолев все стоматологические мучения, Вика словно прошла обряд очищения, освобождения от прошлой безалаберной жизни. Это и в самом деле был период ее персонального Ренессанса – она даже стала читать книги! Правда, скорее от скуки: ее тогда на неделю положили в больницу и нужно было чем-то себя занимать, – но все равно это был прорыв. Вика проглотила два-три детектива Агаты Кристи и уверяла, что получила массу удовольствия.

Но что самое важное, у сестры сменился круг общения – наконец-то ее перестали окружать маргиналы и недочеловеки. Вика с восхищением говорила о своих детсадовских коллегах – мол, какие они все добрые, веселые и как ей с ними хорошо. Особенно ценила минуты, когда девчонки делали перерыв и собирались на перекур в крошечном «предбаннике», ведущем на кухню: там они сплетничали, делились последними новостями и хохотали как безумные, – идеальные условия для того, чтобы Вика чувствовала себя счастливой.

Однажды она пригласила домой двух сотрудниц, о которых теплее всего отзывалась. Бывшие одноклассницы – Элина и Елена – теперь и работали вместе: первая была завхозом, вторая – кухонным работником. Обе пришли замерзшие, с тридцатиградусного мороза, и попросили согреть их кипяточком.

Пока сестра с Леной готовили чай, Элина – черноволосая красавица, говорящая не хуже, чем диктор Центрального телевидения, – изучала мою библиотеку. Увидев на полке пару томиков Блока, пришла в восторг: сказала, что это ее любимый поэт и что она совсем не ожидала обнаружить его книги в доме такой простушки, как Вика. Я, в свою очередь, подивился: никак не думал, что моя сестра, повелительница кастрюль и сковородок, может дружить со столь образованной и интересной особой, – Лина казалась человеком из высших слоев общества.

После чая мы вчетвером сели играть в дурака. Оказалось, что не хватает девятки бубен – видимо, Стас разворошил колоду и куда-то засунул одну карту. Лина, недолго думая, отрезала кусок картона и изобразила на нем нужные знаки, а потом еще нарисовала лошадиную морду. Мы так и назвали новую карту – бубновая лошадь – и наделили ее силой побивать даже козырного туза. Пока боролись за право обладания этим «козырем», насмеялись до колик в желудке.

С тех пор прошло – страшно подумать – тридцать лет, но благодаря Элине и ее роскошной бубновой лошади я помню тот день совершенно отчетливо, будто все было лишь вчера.

Спустя полгода я временно присоединился к группе обслуживающего персонала в Викином детском саду: в школе нужно было проходить летнюю производственную практику, и вместо того чтобы ехать с классом на поля, я решил устроиться на июль месяц мойщиком посуды в садике – во-первых, в двух шагах от дома, а во-вторых, там была уже знакомая мне веселая компания.

Меня не слишком обременяли работой. Отмыв в кухонной ванне огромные кастрюли и прочую посуду, я был свободен для общения с народом и, конечно, больше всего времени проводил за беседами с Линой. Мы часами говорили о фильмах, книгах, обсуждали какие-то происшествия, а однажды она предложила изысканное интеллектуальное развлечение – разгадывание логических загадок.

Элина обрисовывала некую ситуацию – в основном детективного толка, с таинственной смертью, – я же путем наводящих вопросов должен был определить, что лежало в основе преступления. При этом на мои вопросы она могла отвечать лишь «да» и «нет». Я не отличался сообразительностью и тратил по полдня, разгадывая историю, но все равно было безумно интересно.

В то лето Вика проходила медицинский осмотр и время от времени убегала с работы, чтобы попасть на прием к одному-двум врачам. Так как сестра все делала вопреки нормальной человеческой логике, было бы удивительно, если б она тогда не начудила.

Разрезав на две части школьную тетрадь, Вика завела санитарную книжку, и доктора на каждой странице делали отметку о результатах осмотра. Обычно они скрепляли свои записи врачебной печатью, но терапевт, как правило, ставил лишь подпись, обходясь без штампа. Поэтому сестра ради экономии времени и сил решила к нему не идти и самостоятельно сделала запись от его лица, а начальнику медкомиссии железнодорожной поликлиники сказала, что прошла терапевта в клинике УВД. Тот не возражал, ему было все равно.

Отметившись у всех врачей и увенчав заключение терапевта собственной подписью, сестра спокойно сдала книжку директору детсада, а сама пошла с девчонками на перекур. Вдруг в курилку подобно урагану вбежала директриса. Размахивая санитарной книжкой, она закричала:

– Вика, ты когда проходила терапевта?

– Как когда? Вчера, – глядя на нее честно вытаращенными глазами, сказала сестра. – Там же число стоит.

– Вика, сейчас какой год идет? – воскликнула директриса.

– Восемьдесят восьмой, – пожала плечами сестра.

– А почему же тогда запись от июля восемьдесят девятого?!

– Рита Петровна, честное слово, не знаю, – развела руками та и еще честнее выпучила глаза – мол, сама удивляюсь. – Врач-то нанаец, пишет невесть что!

– Вика, мне плевать, кто там врач! – бесновалась директриса. – Мне нужно, чтобы у тебя книжка была в порядке!..

И пришлось сестре заново проходить медосмотр, целую неделю по жаре мотаясь в поликлинику. А в саду над ней еще долго потешались – чуть что, разводили руками и сокрушенно говорили: «Так ведь нанаец – что с него взять!» Все в голос ржали, а пуще всех Вика – она всегда умела над собой посмеяться, этого у нее было не отнять.

Свадьба в Малиновке

Прошло некоторое время, и сестре начала приедаться оседлая жизнь. Она снова принялась заводить серьезные отношения и переезжала жить то к одному спутнику, то к другому. Причем Стаса всегда оставляла на попечение родителей: к тому моменту она уже вволю наигралась в молодую маму и опять жаждала быть ничем не обремененной девицей на выданье.

Однажды Виктория случайно повстречала своего давнишнего кавалера – Виктора – и внезапно воспылала к нему пламенной любовью. Чувство оказалось взаимным, и они решили пожениться. Наши родители даже обрадовались: парень он был молодой и привлекательный, всегда вежливый и тактичный, работал сапожником и жил в приличной семье с отцом и младшим братом, – по всем параметрам подходящая партия для Вики. К счастью, папа с мамой не знали, что и Витька, и его папаня, и несколько кузенов успели отсидеть, обогатившись специфическим жизненным опытом, поэтому с легким сердцем благословили дочь на брак с приятным во всех отношениях молодым человеком.

В свидетели Вика пригласила Элину, ее же попросила быть тамадой на свадьбе: у той был богатый опыт проведения подобных мероприятий, поэтому лучшую кандидатуру вряд ли удалось бы найти.

К тому времени Лина уже ушла из детского сада, и после моей работы там мы не виделись больше двух лет, – теперь же вновь представился случай с ней пообщаться. Лина попросила меня написать для молодоженов поздравительные стишки, нарисовать пару газет и спеть за столом какую-нибудь умилительную песню. Я не нашел ничего более умилительного, чем детская песенка про двух влюбленных собачек:

Целый день я сижу на цепи на тонкой,

На тебя все гляжу, милая болонка.

Хочешь, миску оближи – что ты на меня так косишься?

Ты скажи, ну ты скажи, как ко мне относишься.

По случаю свадьбы Виктория сделала химическую завивку и нарядилась в блестящий костюм, в котором напоминала украшенную мишурой новогоднюю елку: к тому времени вкус в одежде у нее начал понемногу портиться – сказывался образ жизни и, мягко говоря, невзыскательный круг общения.

Торжественный обед проходил у нас дома. В большую комнату набилось неимоверное количество гостей – по большому счету то была Витькина родня, впоследствии изводившая маменьку своими неожиданными визитами: бедная, она не знала, куда от них прятаться и под каким соусом выпроваживать.

Благодаря Лине застолье проходило динамично и весело, к тому же, она умело руководила поздравительными выступлениями не слишком адекватных родственников жениха: если один из пьяных гостей уголовно-пролетарского толка начинал произносить мудреную речь и никак не мог из нее выкарабкаться, Элина удачно подхватывала его слова и ставила элегантную точку.

Единственный приличный тост подготовила Татьяна, наша старшая сестра. Филолог по образованию, она остроумно обыграла имена молодых.

– Вика и Витя, вы не случайно решили связать свою жизнь друг с другом, – сказала Татьяна. – Виктор означает Победитель, а Виктория в древнеримской мифологии вообще была богиня Победы. С такими именами вам нестрашны никакие беды и жизненные невзгоды, вместе вы победите любую напасть! Предлагаю выпить за всепобеждающую любовь наших молодоженов!

После свадебных торжеств молодые стали жить в доме мужа, а Стаса оставили у нас: во-первых, все уже привыкли, что его растят бабка с дедом, а во-вторых, у Виктора в двухкомнатной квартире и так была куча народу.

Спустя три года Вика подарила супругу дочку Катю – девочка стала его радостью, его счастьем, его «королевной». Стас с удовольствием ездил играться с маленькой сестренкой, и в семье царил совет да любовь. Ай да Виктор с Викторией, ай да молодцы – получается, они и впрямь были победители!..

Вика и Витя Куролесовы

А потом жизнь в семействе «победителей» пошла наперекосяк – все началось после того, как умер Витькин отец. Старик до самого конца сдерживал склонность старшего сына к пьянкам и мордобитию, когда же его не стало, Витек почувствовал свободу, распоясался и стал показывать, кто теперь в доме хозяин. Если он принимался пить, доставалось и Вике, и младшему брату Вовке, – благо, дочь никогда ни единым пальцем не трогал, даже если находился в невменяемом состоянии.

Как-то вечером во время пьянки Виктор разошелся, повалил брата на пол и стал бить ногами по голове. Тот молча вытерпел наказание, ушел спать в свою комнату, а утром его обнаружили сидящим на кровати с совершенно безумным выражением лица. Ему: «Вова, Вова, с тобой все в порядке?», а он лишь таращил пустые глаза и что-то нечленораздельно мычал.

Протрезвевшие домашние испугались, вызвали скорую, и бедолагу увезли в больницу, где он через неделю скончался, не приходя в себя. Правда, в графе «причина смерти» написали менингит или что-то в этом роде, но все прекрасно понимали, что на самом деле унесло жизнь парня, которому едва исполнилось двадцать пять.

Не успели похоронить Вову, как умер Витькин кузен Иван: как-то раз он пришел домой, с мороза залез в горячую ванну и там отдал концы. Это было неудивительно: Ванек пил не просыхая, давно уже опустился и превратился из аккуратного белокурого юноши в вечно опухшего от водки бича, – понятно, что сердце не выдержало такой нагрузки.

Все эти печальные события – смерти, похороны, поминки, девятины и сорокадневные обряды – требовали усердного пития. Витя с Викой и пили – не пить было невозможно: родня не одобрит такого неуважения к памяти усопших. «Бухали» по нескольку дней кряду, до посинения и полного беспамятства, но, к счастью, имели крепкий молодой организм и быстро приходили в себя: через два-три дня и не скажешь, что были вусмерть пьяные.

Сестра в то время уже не работала в детском саду – перебралась в столовую, что находилась поближе к дому. Когда случались такие «вынужденные» запои, она забывала, что нужно выходить на работу, – к счастью, хозяйка ее любила и в очередной раз прощала, не увольняла. «Пасть у тебя поганая, подруга, – ворчала она, – но руки золотые. Не могу выгнать взашей, хотя давно надо бы…»

Однажды чудесным летним днем я сидел за фортепиано, разучивая к уроку какую-то джазовую пьесу. В дверь позвонили, и отец пошел открывать.

– Ёб твою мать, это что еще такое?! – услышал я из коридора его голос с характерными интонациями, выражающими возмущение и брезгливость.

В комнату ввалилась Вика в совершенно непотребном состоянии и виде: у нее было почти черное лицо с остекленевшими глазами, распоротый подол платья висел лохмотьями, на туфлях комьями засохла грязь.