Виктория, или Чудо чудное. Из семейной хроники

Из всей музыки, записанной на наш первый, незабываемый магнитофон, я по сей день считаю самым удачным приобретением сборники блатных песен. Это был поистине знаковый продукт советской эпохи – яркая и остроумная альтернатива заказным политизированным песням, лившимся с телеэкранов и из радиоприемников. Мелодии классического одесского блатняка были просты, но удивительно органичны и, главное, запоминались в два счета. А слова, какие потрясающие слова в этих песнях – в них жизнь так и бьет ключом! И пусть персонажи текстов – сплошь жулье, ворье да фарца, зато там в помине нет пафоса и призывов к непрестанному подвигу – всей этой тошниловки, присущей официальной советской культуре.

Помню, мы с сестрой украшали гостиную к Новому году: развешивали гирлянды, вырезали снежинки и лепили их к потолку на длинных нитях. К нам присоединилась соседская девочка Света, лучшая подружка Вики, и попросила включить какую-нибудь музыку, чтобы было веселее. Та и включила блатные песни – она записала их накануне и еще не демонстрировала мне.

Один за другим зазвучали фееричные шедевры доселе неведомого жанра: «В шумном балагане», «На Дерибасовской открылася пивная», «Я жиган московский, я король шпаны», «Холера», «С добрым утром, тетя Хая». Мы со Светкой забыли про новогоднюю мишуру и, подперев подбородки кулачками, сели по разные стороны стола, посреди которого гордо возвышался магнитофон. Не в силах оторваться, мы как заколдованные слушали это роскошество, а Вика только хохотала и потешалась над нами: «Что, проняло, пупсики?! Да, это вам не «Спят усталые игрушки»! Все, живо встали и начали украшать елку дождиком».

В моей памяти эти песни так и остались навсегда связанными с ощущением близкого праздника и радостным ожиданием чуда, как бывает только в детстве под Новый год…

Откуда деньжата?

Вика всегда отличалась способностью добывать деньги на жизнь: уже в раннем школьном возрасте ее карман никогда не пустовал. Старшие сестры вспоминают, что еще в первом классе Вика начала разводить хомячков и сдавать их в зоомагазин по рублю за штуку.

По большому счету, источники ее доходов для меня и сегодня остаются загадкой, потому что с нашими родителями шиковать точно не приходилось. Правда, один из источников мне известен очень хорошо: долгое время в роли Викиного спонсора выступал я сам.

Став учеником, я ежемесячно стал получать от матери по пять рублей на завтраки. Но, кажется, лишь единственный раз сдал эти деньги классной даме и целых четыре недели давился в школьной столовой какой-то гадостью. А потом Вика предложила отдавать эти деньги ей: на пластинки, иностранную жвачку, солнцезащитные очки, фирменные футболки с барахолки – да мало ли что могло пригодиться в подростковом хозяйстве. Ну, я как начал выплачивать ей оброк, так несколько лет по инерции и отстегивал бабки, предназначенные для моего желудка: сначала по пять, а потом и по десять рублей в месяц.

В пору моего детства люди частенько собирали монеты по пятнадцать или двадцать копеек, а потом относили в магазин, где обменивали кучку мелочи на купюры. Я тоже неоднократно предпринимал попытку накопить деньги. Для этого завел специальную «копилку» – стеклянную бутылку из-под болгарского кетчупа – настоящего, из натуральных томатов! В ее горлышко свободно проходили пятнадцатикопеечные монеты, и я вечерами проверял материнский кошелек и отцовский карман, чтобы найти там металлические деньги нужного достоинства. Мелочь исправно отправлял в бутылочку, радуясь, что пустое пространство постепенно заполняется «серебром», и представлял, как в кассе магазина «Овощи-Фрукты» мне меняют это богатство на бумажные деньги.

Думаете, я хотя бы раз воспользовался плодами своих накопительных трудов? Как бы не так! Едва бутылка наполнялась, тотчас же как бы из ниоткуда возникала Вика с просьбой занять ей некую сумму – причем всегда именно столько, сколько помещалось в моей копилке. Я начинал злиться, говорил, пусть катится ко всем чертям со своим «займи немного», ибо знал, что потом никогда не дождусь денег обратно. Моя злость порождала ответную ярость со стороны сестры – и вот мы уже вдвоем носимся по квартире и орем друг на друга. Морды у обоих красные, ненависть в крови так и клокочет, но самое обидное, я заранее знаю, что она победит: я трясущимися руками выну из-под родительской кровати бутылку и в сердцах швырну на пол, сопровождая каким-нибудь гадким словом. А Вике мои проклятия по барабану – она поднимет копилку, хладнокровно вытрясет оттуда все до копейки и уйдет, даже не сказав спасибо. Я же немного отойду от горечи поражения и заново примусь собирать по крохам «состояние» – только для того, чтобы спустя какое-то время история точь-в-точь повторилась.

Потом сестра разнюхала, что можно иметь кое-какую наличность, сдавая в букинист книги, и стала периодически опустошать нашу не слишком богатую библиотеку. Вика никогда в жизни по доброй воле не держала в руках книгу и даже не могла вообразить, что она может иметь какую-то ценность помимо той, что измерялась реальными деньгами, поэтому с легким сердцем вытаскивала из шкафа томик-другой – потолще да покрасивее – и несла в заветный магазинчик.

Для меня же в ту эпоху книги были основным богатством; можете себе представить мое отчаяние, когда, возвращаясь из школы, вдруг замечал на полке в книжном шкафу пустое пространство. Я хорошо знал, что означает эта пустота, и меня начинало переполнять горькое чувство невосполнимой утраты. Обычно это чувство сопровождалось приступом сильнейшего гнева: я был так зол, что готов был оттаскать сестру за косы и надавать ей тумаков за самоуправство.

Бывало, Вика приходит домой, и я тут же начинаю бушевать, с пеной у рта требуя немедленно вернуть книги на место. А она включает дурочку и молча ходит себе по квартире, будто меня и нет. Или сидит, уставившись в одну точку, пока я не выпущу весь пар и не оглохну от собственного ора. К тому моменту она научилась идеально абстрагироваться от бурь и гроз, что время от времени обрушивались на ее голову: ты хоть изойдись криком и угрозами – ей все хрен по деревне. В любом случае, толку от моей злобы не было никакого: она ни разу не помогла мне возвратить ни единой книги.

Впрочем, не думайте, что наша подростковая жизнь состояла сплошь из битв и недоразумений. По большому счету, мы сосуществовали вполне мирно и весело. К нам часто приходили Викины подружки, и я вместе с ними играл на щелбаны в лото и карты. Если они «устраивали пир» (жарили яичницу с каким-нибудь незатейливым салатиком или просто делали бутерброды), звали за стол и меня – я пользовался уважением девчонок, потому что мог рассказать наизусть любую страницу из «Истории Древнего мира» за пятый класс. Они же обучили меня и парочке занятных фокусов: один из них – прыгающая на большом пальце спичка – имел феноменальный успех у моих одноклассников. А зимними вечерами мы устраивали роскошные посиделки при свечах: старшие девочки рассказывали «страшные случаи» и отчаянно жестикулировали, отчего на стенах разыгрывался холодящий кровь немой триллер, – я же сидел, забившись в угол дивана, полный ужаса и восторга.

Нельзя отрицать и того, что зачастую сестра помогала мне решать мелкие школьные проблемы. В первом классе я терпеть не мог уроки рисования, и, когда на занятие нужно было принести готовое изображение, Вика с удовольствием рисовала в моем альбоме цветными карандашами, – а я получал за это пятерки.

С неменьшим удовольствием она однажды переписала вместо меня целую страницу текста из учебника по родной речи. Не могу описать свое огорчение, когда, получив тетрадь, увидел в конце текста жирную двойку и учительский вопрос: «Кто писал?!» Интересно, а на что я рассчитывал, сдавая работу, выполненную Викиным каллиграфическим почерком? Думал, что учительница ничего не заподозрит? Это было весьма самонадеянно с моей стороны: в то время я писал так безобразно, что на мои каракули невозможно было глядеть без слез.

Изредка Вика подбивала меня не ходить в школу, а потом своим взрослым почерком – якобы от лица матери – писала учителю записки. В них она объясняла, что накануне у меня была высокая температура, что меня тошнило и т.п., – поэтому я был вынужден целый день провести в постели.

Благодаря сестре я и сам научился придумывать неплохие отмазки – на тот случай, если, бывало, накосячишь, а спустя время правда о твоем проступке всплывает наружу. Главное было – уверенно врать и так запудрить мозги, чтобы люди искренне начали считать тебя жертвой обстоятельств. С этим полезным навыком выживания я успешно перешел во второй класс.

А по окончании учебного года мы с Викой на целое лето уехали в деревню, где жила наша старшая сестра Татьяна. И если я знал, что буду дни напролет читать про индейцев да слушать пластинки со сказками, то Вика составила целый список важных дел, которыми планировала там заняться.

Во-первых, ей хотелось под Таниным чутким руководством связать юбку «паркет». Во-вторых, зеленой пастой ГОИ начистить до нереального блеска свою золотую цепочку и пару мелких сережек – тоже из золота. А самое главное, вытереть до голубизны недавно купленные индийские джинсы цвета индиго. Последний пункт Вика собиралась реализовать весьма своеобразным способом.

– Я буду каждый вечер надевать джинсы и выходить на крыльцо покурить, – говорила моя тринадцатилетняя сестра. – Присяду, привстану, поеложу задницей по крылечку – за два месяца вытрутся как миленькие!

Не вытерлись, сволочи, зато продырявились в мотне. Это и немудрено: Виктория стремилась показать, что ноги у нее отросли на зависть всем, поэтому джинсы носила на три размера меньше, – пусть у мальчиков отпадут всяческие сомнения по поводу ее фигуры! В результате штаны на Вике быстро начинали трещать по швам – она еле успевала их штопать и покупать новые. Ничего не поделаешь – как говорится, красота требует жертв.

За неделю до своего четырнадцатилетия Вика подхватила инфекционное заболевание печени. Помню, утром обеспокоенная мама вызвала врача, потому что сестра была подозрительно желта лицом. Доктор осмотрел у нее белки глаз, пальцами простучал правое подреберье, задал несколько неаппетитных вопросов, а потом велел госпитализировать с диагнозом «болезнь Боткина». После того как Вику собрали и отвезли на «скорой» в больницу, в дом нагрянула целая бригада санитаров и весело провела дезинфекцию помещения. Мне тоже впрыснули в рот какую-то гадость.

День рождения сестра провела в больничной палате. В инфекционное отделение посетителей не пускали, поэтому отец оставил в приемной открытку с пожеланием «хорошо расти, слушаться родителей» и какой-то подарочек. Затем вышли наружу, дождались, когда Вика выглянет в окно на третьем этаже, чтобы перекинуться с ней несколькими словами. Сестра была бодра, оживленно говорила и вовсе не выглядела больной.

Когда же вернулась домой, первым делом расплела свои толстые косы и больше уже никогда их не заплетала. Мать была очень недовольна и все пыталась образумить Вику: дескать, бесстыжая, распустила патлы, вот из школы выгонят, тогда посмотришь! Но из школы ее никто не выгонял, и вскоре к «патлам» все привыкли. Мне кажется, что, распустив волосы, Вика неосознанно попрощалась с детством и вступила в дивную пору юности.

Часть вторая. Юность

Во всех ты, душенька, нарядах хороша…

Признаться, сестра никогда не казалась мне красивой: вытянутое лицо с высоким лбом, фамильный еврейский шнобель, оттопыренные уши, губы варениками, – ну и где же красота, спрашивается? А сейчас разглядываю снимки, где Вике лет пятнадцать или шестнадцать, и понимаю, что сильно ошибался. Она была очень яркая и на общей фотографии выпускного – в то время восьмого – класса отчетливо выделялась нестандартной внешностью среди одноклассниц – пухляшек с косичками и белыми бантами, – при этом выглядела гораздо взрослее их.

Вика и правда рано оформилась, превратилась в девушку: к четырнадцати годам у нее было упругое взрослое тело с развитой грудью и длинными ногами. Ну какие, к черту, косы с такой-то фигурой? Понятно, что она смотрелась куда эффектнее с распущенными волосами. Тем более что в то время они еще не были испорчены ни химией, ни дешевой краской, ни странным образом жизни – были пышные, шелковистые, вьющиеся на концах. Эти густые волосы до плеч да огромные глаза с длинными, сильно загнутыми по краям бровями – вот, пожалуй, самые выразительные детали Викиной внешности в тот период.

Одеваться сестра тоже умела, от природы обладала хорошим вкусом и знала толк в одежде: вещи носила такие, что выгодно подчеркивали все ее формы и при этом отвечали модным тенденциям. Любила облегающие батники ярких расцветок, навороченные джинсы и брендовые вельветовые брюки, элегантные приталенные плащи, босоножки на шпильках и остроносые замшевые сапоги – обязательно заграничного производства. К платьям относилась спокойно, но время от времени покупала – всегда что-то эксклюзивное.

Если в детстве Вика мечтала иметь магнитофон и даже пианино, то теперь все чаще ее желания бывали связаны с крутыми шмотками. Насмотревшись «буржуйских» журналов, она страстно хотела купить настоящие кроссовки, а их в то время невозможно было достать даже на барахолке – в единственном месте, где люди могли приобрести мало-мальски качественные импортные вещи (иностранщину, как презрительно говорил отец). Жаждала носить роскошную шубу и норковую шапку, но далеко не каждая взрослая женщина могла себе позволить столь дорогую одежду, и уж, понятно, наши родители не собирались преподносить дочери-подростку такие подарки. Поэтому долгое время Вика таскала искусственную шубейку с узором елочкой да кроличью ушанку либо просто вязаную шапочку.

В пятнадцать лет она впервые обзавелась приличной зимней шапкой – правда, это была не норка, а пушистый белый песец с черным замшевым верхом. Смотрелось очень богато, и, несомненно, в школе Вика произвела настоящий фурор. Интересно, что у этой шапки сразу же появилась история.

В тот самый день, когда сестра впервые надела новый головной убор, она пошла с подружками его «обмывать». Сказала родителям, что вернется не позже девяти, но что-то задерживалась. Уже и я лег спать на диване в проходной комнате, и мама ушла в спальню, а отец уселся в кресло напротив меня и стал терпеливо дожидаться Викиного возвращения.

Я пробудился оттого, что сквозь сон услышал скрип пола – отец в темноте тяжело расхаживал по гостиной, то и дело подходя к окну. Я понял, что сестра так и не пришла домой.

Пробило одиннадцать. Отец пошел на кухню, включил свет и, порывшись в буфете, достал пузырек с сердечными каплями. Отмерил себе дозу, проглотил, погасил свет и снова стал бродить из угла в угол. Часы пробили половину двенадцатого, потом прошло еще сколько-то времени, и в дверь наконец-то позвонили. Странно выдохнув, отец пошел открывать.

В прихожей послышалось цоканье каблуков, и Викин оживленный голос произнес: «Привет, пап, не спишь еще?» В ту же секунду ее «привет» сменился испуганным «Ай!», и до меня донесся глухой звук удара.

– Я тебе сейчас покажу «не спишь еще»! – сквозь зубы проговорил отец. Его голос выдавал сильнейшую ярость. Послышался второй удар – что-то упало на пол. Мне стало страшно, и я молча сжался под одеялом. – Ты где бродишь, ёб твою мать?! Ты хоть знаешь, который час?!

– Да мы с Анькой немного в кафе задержались, – будничным тоном попыталась объяснить сестра, но, не договорив, снова приглушенно вскрикнула.

– В каком кафе?! Все кафе в девять закрываются! Нет, вот ведь потаскуха! Ты у меня узнаешь, как по ночам шарахаться!

Все это отец говорил, через гостиную волоча Вику за волосы в ее комнату. Она успела снять только правый сапог и теперь, неестественным образом передвигаясь, стучала одним каблуком по половицам. Сама же молчала, не умоляла прекратить наказание, переносила взбучку без единого звука.

Наутро, собираясь в школу, я зашел к сестре в комнату, чтобы взять из шкафа одежду. Она сидела на разобранной постели и с сердитым видом вдевала в иголку нитку. Рядом лежала новая шапка – одно «ухо» у нее повисло, и мех спереди выглядел слегка потрепанным.

– Мандюк, чуть песца не угробил, – проворчала Вика, пришивая к меховым «ушам» новые шнурки. – Теперь надо отпаривать, а то будет как кошка драная.

– Тебя-то саму не угробил? – поинтересовался я, вспоминая ночные звуки ударов в коридоре.

– Да нет, слегка кулаком по скуле проехал – так, ерунда, – махнула рукой Вика. – Если будет синяк, замажу тональным кремом…

Это был первый раз, когда отец применил в отношении Вики физическую силу: прежний метод словесных внушений оказался несостоятельным, и надежды возложили на более сильнодействующее «лекарство». С тех пор ее периодически лупили как сидорову козу, чтобы вышибить дурь, однако практика показала, что побои тоже мало способствовали воспитательному процессу: сестра от них не становилась ни умнее, ни послушнее, и продолжала поступать так, как считала нужным…

Первая авантюра

Вика стремительно взрослела, и так же быстро менялся круг ее подруг. Одноклассницы, с которыми она в детстве ходила в различные кружки и которые несколько лет были завсегдатаями нашего дома, постепенно исчезли с орбиты, а их место заняли другие девочки из класса – столь же быстро повзрослевшие особы, красотки и модницы.

В конце восьмого класса сестра сильно подружилась с новенькой ученицей – ее звали Марина. Это была крупная, вполне сформировавшаяся блондинка с длинными прямыми волосами и обаятельнейшей улыбкой. Марина искрометно материлась, хохотала всегда и по любому поводу и обладала мощной харизмой. Мне она казалась просто сногсшибательной, и я был в нее тайно влюблен.

Сестра и ее новая подруга вскоре стали не разлей вода – каждый божий день после уроков приходили к нам. Марина была настоящая интеллектуалка: в отличие от Вики, запоем читала, поэтому я быстро нашел с ней общий язык. За чаем мы могли часами обсуждать прочитанные книги и постоянно обменивались литературой из собственных запасов. Помню, как Маринка с горящими глазами делилась впечатлениями от повести «Дикая охота короля Стаха» (сейчас под страхом смерти не скажу, о чем там речь), как сокрушалась над судьбой Дженни Герхардт, как взахлеб хохотала над приключениями героев Ильфа и Петрова. А я как-то раз начал очень подробно излагать содержание романа Дюма «Асканио» – Марина выслушала мой «чтецкий спектакль» и потребовала пересказать книгу до конца. На это у меня ушло несколько недель (шутка ли – озвучить шестьсот с лишним страниц), но, вдохновляемый вниманием красивой слушательницы, делал это с упоением и всем доступным мне артистизмом. Это была какая-то невероятная дружба между взрослой девушкой и неуклюжим третьеклассником-книгочеем, но я и сегодня вспоминаю наши литературные чаепития с особым, ностальгическим чувством.

В начале девятого класса она перешла в другую школу и, к моему великому огорчению, перестала ежедневно приходить к нам в гости. По словам Вики, как раз в это время в семье у подруги возникли сложности – не с кем стало оставлять ее годовалую сестру: Марина с утра уходила в школу, мать на работу, а сиделка неожиданно переехала в другой город. Им надо было срочно найти выход из положения, и сердобольная Вика предложила свои услуги: она сказала, что в первой половине дня вместо уроков будет ходить к Марине и сидеть с маленькой Наденькой, пока одна из хозяек не вернется домой. Те были несказанно рады такому предложению и даже назначили Виктории небольшую плату за помощь.

Придумав какую-то мифическую болезнь, сестра совершенно спокойно забросила учебу в девятом классе и каждое утро, напялив школьную форму, шла работать няней. Как-то раз – не помню по какой причине – она не пошла сама и послала к Маринке меня: я тогда учился во вторую смену и мог выделить утром пару часов, чтобы подменить Вику. Несколько месяцев мы тайком от родителей ходили сидеть с малышкой, а сестра за это еще и исправно получала деньги. Я не требовал своей доли: был и так бесконечно счастлив за возможность лишний раз пообщаться с Мариной.

Неизвестно, как долго продолжалась бы эта история, не ввяжись Вика в одну авантюру – мало того что аморального, так еще и преступного характера, – после чего разразился грандиозный скандал и доступ в Маринкин дом был для нее навеки закрыт. О своей затее сестра никому не рассказывала, поэтому детали я узнал уже позже, после того как правда о ее коварном поступке вылезла наружу и мать Марины чуть не завела на Вику уголовное дело.

Произошло же все следующим образом: как-то раз, привычно извлекая из Маринкиного почтового ящика газеты, журналы и корреспонденцию, Вика увидела извещение о переводе на триста рублей (в то время – огромные деньги), – оно было выписано на имя матери. Сумма Вику весьма заинтересовала, и у нее моментально созрел хитрый план: никому не показывать извещение, на время взять из секретера паспорт тети Веры, прогуляться до отделения связи и получить заветные деньги. Если семья подруги не узнает об этом переводе, то и не расстроится, подумала Вика, решив, таким образом, нравственную сторону дела. Разумеется, сестре не хватило ума окинуть мысленным взором возможные последствия своего плана, предугадать все нюансы развития событий, иначе, как пить дать, сама бы испугалась того, что задумала сотворить.

Уложив ребенка спать, она вытащила паспорт и целый час старательно копировала подпись тети Веры – в итоге добилась почти идеального сходства. Сунув документ в сумку, уничтожила следы своей «тренировки», дождалась возвращения одной из хозяек и пошла домой, чтобы сделать прическу и макияж, какие были на фото в паспорте. Вику нимало не смущало, что в свои пятнадцать с половиной лет она всерьез собиралась выдать себя за сорокалетнюю женщину: полудурь ведь – что с нее возьмешь?

На ее счастье, неопытная кассирша на почте прежде никогда не имела дела с попытками подлога. Она лишь несколько раз удивленно перевела взгляд с фотографии на физиономию моей сестры и неуверенно сказала:

– Что-то вы не похожи на себя.

– Ну как же не похожа? – взрослым, интеллигентным голосом возразила Вика и с усмешкой развела руками. – Посмотрите получше.

Видать, кассирша почувствовала себя пристыженной, потому что поскорее отсчитала деньги и, пряча глаза, выдала их посетительнице, чтобы та не дай бог не пошла жаловаться начальству…

О том, как Вика потратила украденные триста рублей, история умалчивает. Я не припоминаю, чтобы у нее тогда появились какие-то ценные вещи – золото, дорогая одежда и т.п., – скорее всего, бабки она просто растранжирила: одних сводила в ресторан, другим бессрочно заняла, с третьими дома прокутила, – да мало ли способов выкинуть деньги на ветер? Думаю, она даже не заметила, как от той суммы не осталось ни копейки.

Избавившись от денег, сестра стала спокойно жить дальше – до того дня, пока тетя Вера не получила с почты подтверждение о том, что собственноручно получила денежный перевод на триста рублей. Вот тут-то и разыгралась буря.

Однажды вечером мама что-то готовила на кухне, Вика ей помогала, а я делал уроки в своей комнате – неожиданно раздался звонок в дверь, и через пару минут я услышал в прихожей голоса Марины и тети Веры. Гостьи прошли на кухню, и какое-то время женщины и девочки о чем-то говорили – вполголоса, так что через закрытую дверь я не слышал содержания их беседы. А потом все громче и громче стал звучать хриплый голос Маринкиной матери – по ее интонациям я понял, что она вне себя от гнева и в чем-то обвиняет Вику. Внезапно тетя Вера заорала в голос.

– Сука, тварь неблагодарная! Я тебе верила, как родной дочери, а ты мне такую свинью подложила! – услышал я из комнаты, и затем до меня донесся хлесткий звук пощечины. – Ты что, блядь, не знаешь, в каком мы положении находимся?! Сука, верни деньги, или я тебя в колонию упеку!..

Тетя Вера вволю накричалась, «благословила» Вику еще несколькими звонкими пощечинами и ушла, прихватив с собой дочь и запретив ей впредь общаться с этой «двуличной прошмандовкой».

Дело завершилось тем, что наши родители по частям выплатили тете Вере долг и та не стала подавать заявление в милицию. Но великая дружба Марины и Вики подошла к концу. Кажется, они больше никогда в жизни не встречались…

Место встречи изменить нельзя

Пожалуй, Марина была последней из Викиных знакомых, у кого на лице был написан интеллект и кто принадлежал к приличному среднему классу, как и наша семья. После того как бывшая одноклассница исчезла с горизонта, к сестре начали притягиваться люди, о чьем происхождении и образе жизни можно было только догадываться. Где она с ними знакомилась, никто не знал: Вика об этом не считала нужным рассказывать.

Мало-помалу девочки сменялись мужиками и взрослыми тетками. Помню, поначалу были типы, вполне сносные на вид, но потом все чаще стали появляться какие-то гоблины и гоблинши: парни с деформированными лицами, гниющими зубами или вообще пустыми пастями, из которых торчал клык-другой; женщины с незаживающими синяками в сопровождении пришибленных детей с вечно голодным взглядом. Мою юную, свежую сестру почему-то неумолимо потянуло именно к таким людям – убогим, обделенным внешностью, умом и какими-либо устремлениями, нередко отсидевшим срок и навсегда потерянным. Вика словно репетировала свое будущее окружение, в котором проведет вторую половину жизни, и уже тогда стала приобретать черты, характерные для этого класса: у нее очень рано начали портиться зубы, и поначалу она старательно маскировала зияющие дыры расплавленным воском.

В школу Вика упорно не ходила даже после того, как перестала сидеть с Маринкиной сестрой, – вместо этого чуть ли не ежедневно устраивала в квартире посиделки со своими живописными приятелями. А что: родители, как и весь трудящийся народ, уходили на работу к девяти утра и возвращались в шесть вечера, поэтому трехкомнатная хата целый день находилась в ее распоряжении, – почему бы и не покутить с друзьями?

Собирать гостей именно в нашем жилище было экономически выгодно, так как у нас всегда имелись нехилые запасы бесплатного алкоголя: в родительской спальне за кроватью обычно стояли пять-шесть огромных бутылей – в них папа с мамой, заядлые дачники, изготовляли фруктово-ягодное вино. Это пойло и так не отличалось изысканным букетом, но когда Вика после очередной пьянки доливала в опустевшую бутыль два-три литра воды из крана (чтобы предки не спалили), оно и вовсе превращалось в убийственную гадость. Родители, кажется, не сильно различали вкусовые нюансы собственной винной продукции и были неизменно довольны этой отравой – неважно, разведенной или нет. А уж новых Викиных друзей это и подавно не волновало – главное, что в голову приятно ударял хмель и жизнь хоть ненадолго окрашивалась в радужные цвета.

Понятно, что, находясь в эпицентре этих сходок, я не мог всегда оставаться сторонним наблюдателем и время от времени принимал участие в застольях с приятелями сестры. Эти удивительные персоны казались мне пришельцами с других планет, но иногда мне было действительно интересно с ними общаться, совместное же распитие вина лишь усиливало взаимопонимание.

Какое-то время к нам захаживала одна колоритная дама по имени Татьяна. Была она довольно высокая и не то чтобы толстая, но какая-то бесформенная, с тряским жирком на руках и животе. У нее косил один глаз, и никогда нельзя было сказать наверняка, в какую сторону Танюша смотрит. Когда она выпивала, глаза собирались в кучу, и тогда, как ни странно, взгляд лучше фиксировался на одном предмете, нежели это было в трезвом состоянии. Момент Танькиного опьянения можно было легко вычислить: она принималась петь. Пела громогласно, причем всегда одну и ту же частушку о первом девичьем разочаровании:

Полюбила Ваньку я, оказался без хуя,

На хуя такой мне нужен? На хуя мне без хуя?!

Однажды Татьяна принесла самиздатовскую книжицу – сборник матерных стихов и прозаических миниатюр безымянных авторов. Господи, как я хохотал, когда она выразительно читала шедевры народного творчества! Я по сей день не знаю ничего остроумней, чем пошлая поэма «Балерина» из того сборника:

Ох ты мать твою ети с этой балериной –

Бросил словно как в пизду три рубля с полтиной!

И попутал меня бес детям не на радость

Видеть в восемьдесят лет этакую гадость…

Были там и рифмованные наблюдения за детьми, развращенными ранним половым просвещением, и баллада про бобра-потрахунчика, и отчет о том, как английский король Мудило Второй выдавал замуж дочь Пиздемону Третью, и даже нецензурная версия моей любимой сказки – про то, как, «нажравшись в сраку», старик Карло вырезал из «трухлявого полена» куклу:

Вот еловый человечек по подвалу заходил –

Папа Карло вместо хуя ему гвоздик вколотил.

Словом, это был полный восторг! Уже изнемогая от смеха, я сквозь икоту попросил Татьяну оставить на денек восхитительную книжку и скопировал ее от корки до корки, любовно переписав скабрезные произведения в блокнот.

Я влет выучил стихи наизусть и потом с удовольствием читал их Викиным гостям, наслаждаясь гомерическим хохотом нетрезвых слушателей. В школьной раздевалке устраивал поэтические чтения перед группой одноклассников – они офигевали оттого, что слышали подобное от меня, неисправимого «ботаника» и любимчика всех учителей. Даже много лет спустя, став взрослым человеком, я мог удивить публику неожиданным выступлением, и почти всегда стишки производили фурор. Я до сих пор благодарен судьбе, что она сделала мне в детстве такой роскошный подарок – бережно его храню, пронося сквозь года, и считаю эти опусы образчиками гениальной поэзии.

Вольная птица

Вика целое полугодие не ходила в школу, и в конце концов об этом узнали родители. Когда стариков уведомили, что ее могут отчислить за прогулы, их чуть паралич не разбил. Взяв дочь-полудурь за шкирку, они пошли к директору обсуждать варианты развития событий. Ей предложили два пути: остаться в девятом классе на второй год или покинуть школу с аттестатом о восьмилетнем образовании. Сестра, давно утратившая вкус к учебе, выбрала второй вариант.

Став вольной птицей, Вика открыто ударилась в загулы. Она стала уходить из дому сначала на сутки, потом на двое, и это происходило все чаще.

Поначалу родители сильно переживали внезапные Викины исчезновения: она никогда никому не говорила, с кем встречается, куда уходит, у кого остается ночевать. Телефона для сестры тоже будто не существовало: в жизни не позвонит предупредить, чтобы ее не ждали и спокойно ложились спать, – мать с отцом по очереди проводили бессонные ночи в бесплодных ожиданиях.

Когда Вика впервые исчезла на три дня, родители почернели от тревоги и, скрепя сердце, собирались подавать в милицию заявление на розыск пропавшей, но тут отец на улице столкнулся с бывшим сослуживцем – тот сообщил ему, что накануне видел Вику в каком-то бичевнике, который находился недалеко от центрального кладбища. Та, мол, его узнала, спросила, помнит ли он Романова Р.Р., и радостно поведала, что она его дочь.

– Романыч, забери ты поскорей девчонку из этого притона, – сокрушенно качая головой, воскликнул сослуживец и написал на бумажке адрес. Ссылаясь на слабое сердце, отец отправил в «бичевник» маму – и меня для поддержки.

Вика была сильно раздосадована нашим неожиданным визитом и хотела было отослать обратно, но мать с нехарактерной для нее жесткостью пригрозила доставить ее домой с милицией, и сестра нехотя уступила.

К нашему возвращению папенька приготовил «приветственную речь» да ремень пошире. Не успели мы переступить порог, как он набросился на блудную дочь с проклятиями, криками, матами – и давай ее хлестать где ни попадя! Вика спокойно пережила наказание – чай, не впервой! – и через два дня снова ушла в загул, на этот раз пятидневный.