Ковры под псевдонимом

Прибывшие «деятели» коврового производства уже было приуныли. Их явно преследовали неудачи. Ведь первый заезд они совершили в другой город — к директору райбыткомбината Дмитриеву, который, несмотря на уговоры с глазу на глаз, а также по телефону, устоял, но заметил, что есть на свете и иные райбыткомбинаты, есть, наконец, фабрика «Индтрикотаж». Словом, не поддавшись соблазну, он тем не менее оказал делягам добрую услугу советом и конкретным адресом. Мы еще попробуем оценить действия Дмитриева, а пока двинемся дальше по следам московско-днепропетровских гостей.

Они, эти следы., приведут нас дальше к директору Репнинского райбытобъединения Чубчику и его заместителю Сенчук. Первый находился в больнице, куда приезжие не преминули нанести визит. С заместителем было легче — она оказалась на месте. Переговоры проходили успешно. Во всяком случае оба руководителя в принципе согласились на открытие цеха или участка, но попросили согласовать вопрос с руководством облбытуправления. Как на грех, в один из очередных приездов «ковроделателей» в объединении оказалась начальник производственнотехнического отдела облбытуправления Драч, которая решительно высказалась против заманчивой идеи.

К этому эпизоду мы тоже еще вернемся, но чуточку позже. А сейчас еще раз встретимся с Косюком и другими. Мы его, если помните, оставили в состоянии нерешительности. Но длилось оно недолго, особенно после того, как роль уговаривающего взял на себя Петин. Чем он прельщал своего директора, какие доводы приводил, вероятно, навсегда останется тайной. Ни на допросах у следователя, ни потом в суде никто из них в подробности такого рода вдаваться не желал.

Итак, Косюк предложение гостей принял. Более того, стал одним из активнейших поборников его внедрения. Теоретически и практически они вместе с Петиным развили бурную деятельность по подысканию помещения под ковровый участок, его ремонту, проталкиванию необходимой документации через вышестоящие инстанции и так далее.

Кстати, о документации. На художественный совет облбытуправления был представлен образец ковра, без технической документации. Она почему-то согласовывалась с конструкторско-техническим бюро (КТБ) отдельно, но готовилась не там, а на фабрике. Любопытно, что когда толкачи обратились в КТБ, то его главный инженер сразу раскусил их. Он позвонил в производственно-технический отдел Драч и без всяких дипломатических околичностей сказал, что этих людей «надо гнать в шею».

И тем не менее… в облбытуправлении все было улажено: утверждены образец, техническое описание, план, норма времени и расценка на изготовление, цена. Хотя с точки зрения экономической и юридической не все выглядело, мягко говоря, безупречно, никто не сказал: «Стоп!» Кто-то лишь возразил насчет того, что цену следовало бы установить не на изделия, а на услугу — как-никак фабрика входит в систему бытового обслуживания и призвана отнюдь не выпускать готовую продукцию, а оказывать услуги населению.

Между прочим, в связи с этим вызвало сомнение само слово «ковер». Кое-кто, испугавшись, что оно может привлечь нежелательное внимание, предложил псевдоним — «накидка на диван». Затем возник вопрос о какой-то опытной партии, якобы предназначенной для изучения спроса, но оказалось, что типового положения на этот случай нет. В облбытуправлении при всем критическом взгляде на затею и затейников никто не выставил перед ними шлагбаума; там лишь поворчали для порядка, все уладили и чем могли помогли.

Но бумаги бумагами, не они служат материалом для выработки ковров. Да и оборудование ими не заменишь. И поскольку новая продукция свалилась на фабрику то ли как снег на голову, то ли как манна небесная, то, естественно, у той не нашлось ни нетканого полотна, ни нужных станков.

Тут «на высоте» оказался Король, а может, и Кисин. Сами понимаете, никто из них приоритета на суде не оспаривал, скорее от него отказывались. Да и не важно это, кто именно вспомнил, что в областной фирме бытовых услуг был когда-то цех шелкографии, за ненадобностью закрытый, но кое-какое оборудование и некоторое количество нетканого полотна уцелело. Нет ничего проще заполучить все это. Следует только написать соответствующее письмо, оплатить «покупку» по безналичному расчету и доставить ее по месту назначения. Тут уже в дело активно включились Косюк и Петин.

И вот станки с машинами доставлены в бывшую баню, переоборудованную, вопреки запрету санэпидстанции, под цех. Вслед за ними явился сюда некий Вольский — человек, как записано в судебном деле, «без определенного места жительства», но прописанный где-то под Тулой, который должен был отныне возглавить участок по производству ковров. Косюк зачислил его на фабрику приемщиком-сдатчиком на правах бригадира с полной материальной ответственностью. В этой должности он вместе с курянином Чарским и прибывшим из Москвы Королем сначала принял участие в пуско-наладочных работах, а затем представил Косюку самолично подобранных им земляков — «специалистов» по ковроделанию Птицкого и Дюгова. Позже по его же протекции к ним присоединился Сицкий.

Целью производства ковров, или, если хотите, накидок для диванов, было вовсе не удовлетворение покупательского спроса, а нажива на этом спросе. Вступившие в сговор преступники всю свою энергию, всю недобрую изобретательность направили на то, чтобы побольше урвать. На чем? На неучтенной продукции. Как? За счет искусственного завышения норм времени на изготовление ковров, заработной платы и цены, что позволило в свою очередь занизить и план выпуска. И сразу же из 138 ковров 92 оказались «лишними» и были проданы, а вырученные деньги присвоены.

Первый «навар» оказался, если сосчитать количество участников сделки, негустым и чреватым неприятностями — нависала вполне реальная угроза разоблачения. Чтобы ее устранить, Король, Троицкий, Вольский, Петин и Кисин задумали хитроумный план добывания нетканого полотна за наличный расчет: ведь разница между его продажной стоимостью и ценой на ковер была значительной и это сулило немалую прибыль. К тому же, покупая сырье, так сказать, в складчину, можно было производить сколько угодно никем не учитываемых ковров.

Устроили так, что по состряпанному письму Московский городской производственный комбинат по переработке вторсырья поставил Черниговской конторе «Укрторгстройматериалы» солидное количество погонных метров нетканого полотна. По безналичному расчету, конечно. Затем в Чернигове товар по договоренности попал в один из магазинов, где его и приобрели за наличные.

Короче, ковры производились сотнями и сотнями же продавались, а денежки частично шли на текущий счет фабрики, а остальные — в бездонные карманы жуликов. На этой стадии группе потребовались свежие кадры реализаторов продукции, которые тут же на месте и были завербованы: Лиско — приемщик-сдатчик фабрики «Индтрикотаж» и Азова — контролер ОТК одного из ателье фабрики.

Обе женщины, сопровождаемые кем-нибудь из закоперщиков «фирмы», с фиктивными накладными разъезжали на специально нанятом транспорте по городам и селам области. Новоявленные коробейники развертывали бойкую торговлю диванным товаром не только на Черниговщине. Видели их и в Российской Федерации, например в Туле, Новгороде. Чего стеснять себя при таком размахе подпольного производства?

Однажды чуть было насмерть не испугались, когда по пути в Новгород их задержали работники ГАИ и потребовали вернуться обратно. Дрожа от страха, Лиско скорее позвонила Петину. Тот в свою очередь тоже куда-то позвонил и при повторном звонке успокоил всех: мол, все в порядке и можно ехать дальше торговать.

Больше тысячи ковров было распродано, десятки тысяч рублей поделены между «компаньонами». «Дело» набирало обороты, а дельцы легко, можно сказать, играючи преодолевали возникавшие трудности. Надеялся Косюк и его сообщники, что удастся включить ковры в план по кооперации и через нее же их продать. Не получилось ни в конце текущего года, ни в первом квартале следующего. Облбытуправление отчего-то заупрямилось и записало эти изделия в план по быту. Неужели там что-то заподозрили? Да нет, незаконную операцию по выработке ковров решили провести по менее опасной графе. Это был косвенный намек, как реализовывать продукцию. И деляги схватили его на лету. Приемщица-сдатчица Лиско, продавая неходовой трикотаж, заодно предлагала покупателям и ковры.

В другой раз чуть было не дунул суровый ветер с иной стороны. Главный бухгалтер Птицына, которой по должности сам бог велел быть в курсе всех дел предприятия, по крайней мере тех, которые касались финансирования, случайно узнала о предстоящем выпуске новой продукции. Она пошла к Косюку и предупредила, что с этим могут быть неприятности. Тот, как показывала потом Птицына в качестве свидетеля, успокоил ее: если что-нибудь будет не так, то участок можно закрыть, а набранных «специалистов» уволить. С чувством исполненного долга главный бухгалтер вернулась к своему рабочему столу.

Но тут она узнает, что Лиско бойко продает ковры, причем не только на местных, но и на других рынках, даже в соседней республике. Позвольте, а как же с накладными? Ведь получая товар для реализации, Лиско обязана подписывать их и у руководства фабрики, и у главного бухгалтера. Но та и не подумала. Она не только получала у Вольского готовую продукцию для продажи без соответствующих актов на ее изготовление, но и порядок сдачи выручки нахально нарушала…

Птицына наносит новый визит директору. Если вы думаете, что главный страж финансовой дисциплины подняла шум, решительно запротестовала или погрозила сообщить куда надо, то ошибаетесь. Она пошла за очередной порцией успокоительного и получила ее: Косюк заверил, что ковры… не пользуются спросом. Да и Лиско заявилась в бухгалтерию с жалобой, мол, диванные накидки никто не берет и они пребывают в остатке. Заведомую ложь Птицына восприняла с облегчением: очень уж хотелось в нее поверить.

А что с накладными?.. Они тоже не простое препятствие на пути деляг: все-таки подписи должностных лиц, печати, штампы. Ничего, преодолели! Благо, не перевелись вокруг доброжелательные ротозеи. Например, две «замечательные» женщины — секретари-машинистки фабрики, они же (одна постоянно, другая периодически) — хранительницы круглой печати предприятия и большого углового штампа. Хранили не где-нибудь, а в сейфе. Но стоило Лиско попросить их о небольшой услуге — поставить печать или штамп на чистые бланки накладных и других документов (она, видите ли, торопится, а руководство, словно на грех, куда-то исчезло), — как обе с готовностью (и не один раз) освежили штемпельную подушечку.

Пошли навстречу махинаторам и в объединении «Химчистка». Дело в том, что приобретенное в Москве нетканое полотно серо-белого цвета и стоило два восемьдесят метр. То, которое привезли из другого города, — чистобелое, и его цена девять рублей двадцать копеек. Разница в цене сырья породила разницу в качестве продукции. Это заметили и работницы бухгалтерии фабрики, которые видели ковры в продаже и не преминули посудачить по сему поводу.

Видимо, слухи дошли до производителей ковров, они решили кое-что предпринять. Узнав, что в объединении «Химчистка» имеется чисто-белое полотно, туда направился Вольский, его гостеприимно встретили, выделив для нужд коврового цеха три рулона по 25 погонных метров в каждом. Чем отблагодарил Вольский ее работников? Это осталось их тайной.

Впрочем, хватит о ротозеях, благодетелях, угодниках. Если читатель помнит, было обещано вернуться к некоторым действующим в грязной истории лицам, а вернее бездействующим.

Первым в списке мы поставили бы директора райбыткомбината Дмитриева, к которому поначалу явились приезжие комбинаторы. Он отказался принять их предложение, но дал адресок «Индтрикотажа». Спору нет, Дмитриев поступил правильно, не дав втянуть себя в аферу. Что дело нечистое, он, человек опытный, понял сразу. Мараться не захотел. Нацелил мошенников на другое предприятие.

Но его позиция не была истинно гражданской. Надо иметь мужество предупредить преступление, если знаешь, что оно готовится другими. Что помешало ему снять трубку и позвонить в милицию, прокуратуру: дескать, заявились подозрительные типы с подозрительным предложением. Ан нет. Верх взяла позиция «моя хата с краю».

Директор Репнинского райбытобъединения Чубчик и его заместитель Сенчук чуть было не сговорились с посетителями, но по какой-то причине (боязнь неприятностей? желание заручиться поддержкой сверху?) пошли на попятную. И тоже, если подходить формально, вроде бы поступили честно. Но, как и Дмитриев, дальше этого не пошли.

Почему не забила тревогу, почему молчала, заняла позицию стороннего наблюдателя руководитель производственно-технической службы облбытуправления Драч? Это потом, вызванная как свидетель, она возмущалась, говорила, будто что-то подозревала, убедительно доказывала всю пагубность и противоправность совершенного. А где же раньше-то была?

Этот же вопрос можно обратить и к главному инженеру КТБ, разгадавшему аферу сразу. Но и он своих рук пачкать не захотел, а потому оказался, как и другие, в малопривлекательной роли потатчика.

Уголовное дело, о котором идет речь, дает основание говорить не только о непростительной пассивности отдельных людей, об их равнодушии к общественному достоянию, к нарушениям норм нашей жизни, но и о той обстановке, которая способствует совершению преступления, незаконному обогащению, — бесхозяйственность, бесконтрольность, полное игнорирование нормативных документов, регулирующих деятельность ряда предприятий и организаций бытового обслуживания.

Посмотрите, как легко проходило в областном управлении бытового обслуживания согласование бумаг на организацию производства ковров фабрикой «Индтрикотаж». Где-то подозревали, что дело грязное. Кто-то кому-то намекал, что следовало бы воздержаться, свериться с законом. Но все благие намерения повисали в воздухе, не получали практического воплощения. Обломовщина, да и только, мы бы сказали, с преступно-халатным оттенком.

Те же бесконтрольность и бесхозяйственность, помноженные на всеобщее благолепие, взаимную вседозволенность, имели место и на фабрике «Индтрикотаж».

Вместо того чтобы остановить зло, пресечь его, вместо того чтобы забить тревогу, здесь лояльно отнеслись к людям, желающим жить не по средствам и получать не по труду. Такая антиобщественная линия поведения на руку расхитителям, стяжателям, нарушителям законности и порядка.

Только активная жизненная позиция человека, которому до всего есть дело, заслуживает уважения и поддержки. Ибо она служит благу общества, благу каждого из нас. «Государство — это мы» — не просто громкие слова. Это суть нашего социалистического бытия, нашего общественного сознания. Национальное богатство — наше богатство. Из него мы черпаем средства на социальное обеспечение и жилищное строительство, на новые дома отдыха и детские сады, на больницы и школы, на другие блага. Оно позволяет нам повышать заработную плату и пенсии. Так можно ли относиться к нему как к чужому, можно ли позволять распоряжаться им не чистым на руку людям?

БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ В РУКОВОДЯЩЕМ КРЕСЛЕ

Руководящих работников принято еще называть ответственными. Не знаем, как с точки зрения служебной терминологии, но с точки зрения здравого смысла второе наименование выглядит нелогичным. Хотя бы потому, что безответственных работников — будь они директорами или рядовыми, скажем, сапожниками — не должно быть.

Заведующий холодильным складом заготконторы райпотребсоюза Степан Степанович Черепица относил себя к категории ответственных работников и действительно числился в ней в масштабах, так сказать, районной номенклатуры. В последние годы постоянно был в числе руководящих и уже настолько привык, что вообще не мыслил себя в иной роли: как это, ему — и не командовать, не заправлять. Заправлял хлебозаводом, но оказался директором настолько слабым, что пришлось его отстранить, и он пережил несколько драматических для его самолюбия дней в ожидании другого назначения. Вдруг не дадут нового портфеля? Мысль об этом лишала сна, терзала душу и, занятый собственными переживаниями, он то ли подзабыл, за что конкретно лишился должности, то ли не придавал значения самой причине. А она крылась именно в безответственности, о чем без всяких обиняков и было ему сказано вышестоящим начальством.

Перед ним Черепица каялся, клялся, что все понял и исправится, — пусть только поверят и доверят новое дело, а дома, наедине с собой, злился, видел одни козни, чью-то месть и слова о безответственности, хотя и подкрепленные полным перечнем того, в чем он виноват, воспринимал как к нему не относящиеся, совершенно абстрактные и, значит, вовсе не существующие.

Когда последовал приказ о назначении заведующим холодильником, немедленно успокоился и приступил к работе, напрочь выбросив из головы хлебозаводской горький опыт. Решил, что все изменения в стиле и методе руководства должны касаться только стиля отношений с вышестоящими. Побольше угодливости, поддакивания — и все будет хорошо. Оно и было хорошо, ибо выбранный Черепицей курс пришелся по душе как директору заготконторы Чухно, так и председателю райпотребсоюза Семенову.

Впрочем, дело было не столько в беспрекословном послушании подчиненного, в умении на лету схватывать любые пожелания старших по должности, сколько в безотказном удовлетворении этих желаний. Потребуется кому-нибудь из них свежее, высшего качества мясо, — пожалуйста, стоит только дать указание водителю автомобиля, и тот, махнув на склад, немедленно получит от Степана Степановича то что надо. Пройдет несколько лет, и два шофера, в разное время работавшие на служебной машине Семенова, в один голос подтвердят следователю и на суде, как приезжали к Черепице за мясом и получали его в изрядных количествах без всяких накладных и оплаты. Заведующий холодильником распоряжался государственным добром словно своим личным, щедрость его в данном случае имела дальний прицел весьма определенного личного свойства: я ублажу кого надо, а тот и меня подстрахует от неприятностей.

О том, чтобы старательно работать, Черепица и не думал. Человек инертный, бездеятельный, помыслы которого сосредоточены только на том, чтобы удержаться в должности, он, по сути, уклонялся от исполнения своих служебных обязанностей. Что делалось на холодильнике, в каком состоянии находились продукты, заведующего не интересовало. Да и не могло интересовать, ибо в течение всего рабочего дня, а по показаниям собственной жены, и вечером пребывал в том блаженно-заторможенном состоянии, в которое человека обычно приводит спиртное.

Если сказать, что Черепица всего лишь отбывал рабочее время, — значит ничего не сказать. В конце концов есть категория бездельников, которая хотя бы не мешает работать другим, не наносит прямого и слишком заметного материального ущерба производству. Разве лишь моральный, что тоже далеко не безобидно. Впрочем, кто возьмется рассудить, какое из этих двух зол предпочтительней?

Черепица ведал холодильником, в котором хранится столь же пока еще дефицитный продукт, сколь и деликатный. Он не выносит равнодушия, пренебрежительного отношения к себе, требует особого обхождения. Для того и создаются сложные устройства, нужный температурный режим, для того и ухаживают за продуктом специально приставленные работники, чтобы сберечь его, сохранить на долгое время. Иначе пойдет насмарку труд многих и многих тысяч людей, в неимоверных трудностях выращивавших скот, заготавливавших корм для него, оберегавших его от природных напастей и хворей, ночей недосыпавших, чтобы другие люди могли купить в магазинах хорошего качества мясо, колбасу, пельмени, прочую мясную гастрономию.

Страшно выглядит человек, чье бездействие, небрежение долгом сводит на нет работу и надежду многих. Процесс созидания требует значительно большего приложения сил, ума, старательности, нежели процесс разрушения. Черепица оказался человеком, который без всякой на то надобности, без специального задания, а лишь по собственной халатности и недобросовестности сотворял вред. Не день это длилось, не два, а несколько лет.

Между тем, как об этом коротко и несколько суховато сказано в документах, его служебный долг состоял именно в том, чтобы избежать малейшего ущерба. Он должен был в соответствии с действующими инструкциями и ГОСТами принимать поступающие на холодильник грузы, своевременно и правильно оформлять приходные документы на мясо и мясопродукты, правильно охлаждать и замораживать их, придерживаться технологии закладки мяса в камеры, соблюдать нормы загрузки, следить за сроками хранения каждой партии, исходя из температурного режима. И еще систематически вместе с дежурным компрессорщиком осматривать камеры холодильника и фиксировать температуру в них, а также обнаруженные неисправности и через администрацию заготконторы принимать меры к их устранению.

Пусть простит читатель этот длинный перечень, но без него не обойтись. Это — круг обязанностей Черепицы, которые только на первый взгляд кажутся слишком сложными. На самом деле они просты и могут быть изложены, если иметь в виду их суть, буквально одной строчкой — соблюдать трудовую и технологическую дисциплину согласно служебным инструкциям и иным нормативным актам. Иначе говоря, с мясом следовало обращаться так, как положено обращаться со скоропортящимися продуктами. Словом, не такая уж это хитрая штука при наличии квалифицированного штата технических и иных специалистов.

Но в том-то и дело, что Черепица не исполнял своего долга ни по одному из перечисленных пунктов. Более того, как это явствует из материалов дела, мешал нормально трудиться другим, скрывал истинное положение вещей на холодильнике. Как ни странно, это ему удавалось, ибо одни предпочитали соблюдать декорум в отношениях с заведующим и не перечить ему, не сигнализировать о безобразиях, другие, кому положено было контролировать его, не только не делали этого, но и старательно избегали любых тревожных слухов.

Смешно сказать, но у своего вышестоящего руководства, в частности у Чухно и Семенова, Черепица слыл прямо-таки незаменимым, «горящим на работе». Он настолько «горел», что в течение нескольких лет не уходил в отпуск не в интересах дела, а ради того, чтобы избежать передачи материальных ценностей другому лицу. Будь это сделано хоть раз — тут же вскрылась бы ужасающая картина бесхозяйственности и хищения, чего заведующий, естественно, боялся.

В райпотребсоюзе поощряли лишь простые инвентаризации, при которых Черепица имел полную возможность ночью тайком перемещать по своему усмотрению мясо из камер, где уже закончилась проверка, в камеры, где ее еще предстояло проводить. Не важно, если он вскрывал при этом контрольные замки, после чего приходилось подделывать на контрольках подписи членов инвентаризационных комиссий. А они, кстати, всегда состояли из одних и тех же лиц. Стоит ли удивляться, что они так охотно записывали все данные о наличии мясопродуктов со слов Черепицы, не утруждая себя кропотливыми проверками непосредственно в камерах?

Будь члены комиссии по-настоящему требовательными, соблюдай они существующие правила инвентаризации, вся преступная деятельность заведующего холодильником давно просветилась бы, как просвечивается на рентгене грудная клетка. Но в том-то и дело, что проверки носили формальный, поверхностный характер, проводились скорее для «галочки», нежели для выяснения истинного положения дел, и, по сути, помогали Черепице длительное время скрывать то, что в действительности происходило в холодильнике.

Черепица не указывал в приходных документах на мясо и мясопродукты, в каком они поступали состоянии — парном, остывшем, охлажденном, замороженном или после оттаивания. Температура их не измерялась и в документах не фиксировалась. Замораживание мяса для длительного хранения производилось с грубыми нарушениями температурного режима. Термическая обработка тоже не производилась, а если и производилась, то тоже с нарушением существующих правил…

Был еще целый ряд отступлений, перечень которых мог бы занять не одну страницу, но мы на этом прервемся, чтобы не утомлять читателя технологическими подробностями. Заметим только, что список не сделанного полностью соответствует списку того, что Черепица обязан был сделать по должностной инструкции. Причем в делах неположенных он был весьма активен, даже инициативен, в то время как положенное ему дело вызывало у него аллергию, апатию, энергичное сопротивление.

Тут достаточным доказательством могут служить показания нескольких компрессорщиков — Ткаченко, Симко, Сирого и других, которые в один голос утверждали, что в течение очень длительного времени они по указанию заведующего убойным пунктом Погорельского прекратили обычные, положенные по инструкциям ежедневные проверки работы компрессоров. Все необходимые показатели, в том числе и температурные, стали записываться ими в специальный журнал… со слов Степана Степановича Черепицы. Этакое невинное, по их мнению, самоустранение от дел, и вдруг такие тяжелые последствия, о которых они якобы и не догадывались.

Да догадывались же, догадывались! Даже ребенку ясно, что при одной температуре мясо может храниться долго, при другой — быстро прийти в негодность. Но как можно было молчать, не забить тревогу во все инстанции, узнав, что на холодильнике сознательно, иначе не скажешь, гноят ценнейший продукт? Неужели сработала рабская философия: мы люди маленькие, не ответственные, наша хата с краю? Так ведь и люди не маленькие, и хата не с краю, и вполне ответственные, несмотря на рядовую должность. Работа камер и температурный режим — на их совести, к этому они приставлены.

Как может труженик, будь он рядовой рабочий или руководящий служащий, без возмущения наблюдать за порчей не килограмма, а десятков тонн мяса? Завтра он придет за ним в магазин, а продавец только разведет руками, дескать, не завезли. А не завезли потому, что из-за твоего ротозейства, недисциплинированности, гражданской пассивности оно оказалось не в магазине, а на помойке. И, возможно, кто-то уже закрывает образовавшуюся брешь в снабжении, ищет новые фонды, может быть, даже за счет других.

Заметим, что Черепица не только портил народное добро, но и создал на холодильнике обстановку, способствовавшую прямому разбазариванию его, разворовыванию. И тоже на десятки тысяч рублей.

В течение нескольких лет он чувствовал себя здесь этаким хозяйчиком с широкой натурой, вольным распоряжаться всем имеющимся добром по личному усмотрению. И конечно же, в первую очередь в свою пользу. По свидетельству жены, в мясе и мясопродуктах они нужды не испытывали и в магазин за ними не ходили. «Хозяин» всегда «прихватывал» все с работы. Бесплатно. Подсчитано, что он присвоил себе без малого 800 килограммов мяса.

Не забывал ублажить и должностных лиц заготконторы, райпотребсоюза, убойного пункта, а также своих друзей и их знакомых. На эти нужды ушло около трех тонн продукта. Одни работники «системы» получали мясо бесплатно, другие — за символическую плату. Были, правда, и такие, кто платил полностью.

Как происходило это отоваривание, как оно оформлялось — дело техники. А ею Черепица владел прилично. Кое в чем ему помогали кассир заготконторы Надежда Васильевна Радько, очутившаяся вместе с ним на скамье подсудимых, а также другие сослуживцы по «фирме».

Очень любил Черепица давать обеды коллегам во время проведения различного рода масштабных мероприятий. Разумеется, за казенный счет. Блюда из похищенного мяса и других продуктов сотрапезниками очень хвалились, они не забывали, конечно, поднять рюмку-другую за здоровье кормильца. Обеды проходили в теплой и дружественной обстановке. Ни у кого не портился аппетит от сознания того, что он ест ворованное. Такой уж тут царил «моральный климат», созданный не без помощи тогдашнего директора заготконторы Чухно. Ему-то Черепица платил не только натурой, но и наличными, для чего устраивал манипуляции с фиктивными накладными на прием мяса от вымышленных лиц.

Но пришел конец преступной деятельности Черепицы, мнившего себя ответственным работником, каковым никогда не был. Ему казалось, что кресло, пусть даже то невысокое, что он занимал, освобождает его от необходимости отвечать за свои поступки, соблюдать должностные инструкции, трудовую, технологическую, государственную дисциплину. Эту иллюзию, к сожалению, поддерживали в нем те, кто сидел выше. Ее поддерживали и те, кто хотя и находился на ступеньку ниже, числился в подчиненных, но обязан был в силу служебного и гражданского долга остановить Черепицу любыми законными средствами. А их у честного, по-государственному мыслящего человека предостаточно.

Сработали равнодушие, инертность, элементарная недисциплинированность. Люди день за днем с невозмутимым хладнокровием, флегматичной бесстрастностью наблюдали вопиющую картину бесхозяйственности и расхитительства. Только так можно объяснить столь долго длившееся преступление. Его и раскрыли-то лишь потому, что после ареста Чухно и Семенова была назначена инвентаризация с передачей материальных ценностей, в ходе которой и вылезло шило из мешка. Не могло не вылезти.

Но Черепица и тут остался верным себе — пытался помешать проверке, все еще на что-то надеясь. Не помогло. Следствие, а затем и суд детально разобрались в содеянном. Он приговорен к длительному сроку лишения свободы с конфискацией имущества.

По представлению следственных органов был рассмотрен вопрос об устранении причин и условий, способствовавших преступлению. Ряд работников, виновных в несоблюдении своих прямых служебных обязанностей, наказаны в дисциплинарном и партийном порядке.

К сожалению, в работе по заготовке и хранению продуктов далеко не все благополучно. Есть еще немало брешей, немало мест, где хозяйничают черепицы — люди из руководящей «обоймы», чьи способности и достоинства вряд ли дают им основания пребывать на этих постах. Поэтому предстоит добиваться, чтобы дисциплина труда, точное и неукоснительное соблюдение служебных обязанностей стали насущной потребностью, устойчивой, осознанной привычкой каждого трудиться с полной отдачей, инициативно. Нужна постоянная организаторская и воспитательная работа. Все плохое, как и все хорошее, начинается с дисциплины. Дисциплина — это наш страховочный инструмент, который не только предупреждает недостатки в работе и преступления, но и ведет к успеху.

АВТОМОБИЛЬ С «ДОПЛАТОЙ»

В этот день в зале заседаний районного народного суда с утра было многолюдно. Нечасто случается, когда здесь заседает судебная коллегия по уголовным делам областного суда. Люди знали: должны судить не кого-нибудь, а Тембокова — первого заместителя председателя исполкома районного Совета народных депутатов, теперь уже бывшего. За что — ведали немногие.

И вот он перед нами — бывший руководитель, обвиняемый в вымогательстве взятки. Несколько растерянно, словно не понимая, зачем все это, он тихим голосом (в суде все становятся тихими) дает объяснения, отвечает на вопросы.

— Да, виновным себя в предъявленном обвинении признаю. Да, виноват. — И начинает вымученно рассказывать о том, что так неожиданно и круто повернуло всю его жизнь, что превратило уважаемого ранее человека в подсудимого. Знать бы, что все так кончится.

А начало было неплохим. Почти четверть века назад, после окончания школы, он сразу стал секретарем исполкома сельского Совета народных депутатов, затем учеба в сельскохозяйственном институте, работа — все на глазах у людей. Сначала агроном отделения, а спустя полгода — главный агроном совхоза. Его глубокие знания, желание работать, общественную активность вскоре замечают и оценивают: через четыре года он — уже директор совхоза, руководитель крупного хозяйства. Видимо, и здесь оказался человек на своем месте, потому что целых четырнадцать лет — срок немалый — совхоз преуспевал. И неоднократно избирался его директор депутатом районного Совета, председателем одной из его постоянных комиссий.

Постепенно Тембоков привык сидеть в президиумах различных собраний, совещаний, слушать о себе хвалебные речи. Его не обходили и наградами: сначала была медаль, потом — орден. Все это приятно щекотало самолюбие, возвышало в собственных глазах. Конечно, без трудового коллектива он ничего бы не сделал, но немалая заслуга и в умении сплотить этот коллектив, направить к цели.

Спустя некоторое время Тембоков становится одним из руководителей района — первым заместителем председателя исполкома районного Совета народных депутатов. Впереди — перспектива стать председателем. А почему бы и нет? У нас дорога открыта перед всеми.

Неплохо складывались дела и дома. Семья… Жили хорошо, уютно. Дочь поступила в институт. Чего же еще? Все это проносится сейчас в голове как невероятно далекие воспоминания. Они обрываются новым вопросом:

— Подсудимый, расскажите об обстоятельствах совершенного вами преступления.

Он отвечает неохотно, мучительно запинаясь, не знает, куда деть дрожащие от страха руки.

…Пожалуй, все началось с того момента, когда он вдруг уверовал в свою значительность. Показалось, что отныне может делать все что угодно, не интересуясь мнением людей, не считаясь с общепринятыми моральными устоями, даже законом. Когда это произошло? Пожалуй, уже когда поработал несколько лет директором совхоза. Право распоряжаться людьми, материальными ценностями, предоставленное занимаемой должностью, все больше и больше давало ему повод думать об исключительности своего положения. Еще больше это укрепилось после перехода в исполком райсовета, где на него возложили новые обязанности, в частности руководителя комиссии по распределению автомашин и тяжелых мотоциклов для продажи гражданам.

Следует заметить, что существовавший тогда порядок работы позволял согласовать решение о выделении тому или иному гражданину автомобиля с руководителем этой комиссии просто по телефону. И чем больше было звонков-согласований, тем выше становился он в своих глазах: «Кому захочу, тому и выделю». И вот в один из таких моментов, когда он особенно ощущал свою силу, к нему обратился начальник дорожно-эксплуатационного управления Кожин: нельзя ли выделить «Жигули» рабочему Родневу, который давно числится в списках?

— Почему не помочь? — ответил Тембоков. — Оформляй документы. Кстати, нельзя ли прислать заодно и электросварщика отремонтировать железные ворота в ограде моего дома?

Электросварщик был послан, им оказался сам соискатель машины. А странного тут ничего не было, потому что, посылая его в рабочее время домой к заместителю председателя исполкома. Кожин прямо, без обиняков, намекнул:

— Познакомишься, поговоришь с ним насчет своего дела. Он тебя поближе узнает, ты — его, глядишь, все и решится. Соображай…

Так и произошло. Починив ворота, Роднев завел разговор с хозяином дома о выделении ему машины и получил заверение, что все будет в порядке. Тембоков как бы мимоходом поинтересовался, не сможет ли мастер дать ему из своего личного хозяйства парочку песцов для развода, а заодно сделать для них клетку. О плате ничего не говорилось.

— Хочу, понимаешь, тоже развести зверюшек, говорят, дело выгодное, — с улыбкой проговорил хозяин, хорошо понимая, что не сможет Роднев отказать ему в просьбе.

Расчет был правильным. Роднев не смог, не посмел, пообещал доставить зверюшек… прямо в клетке. На том и расстались. Роднев сделал первый шаг к заветной мечте, его собеседник — к падению, к моральной нечистоплотности. Пока моральной…

Спустя несколько дней в исполком райсовета поступило ходатайство с просьбой выделить Родневу для приобретения за наличный расчет легковую автомашину. Казалось, дело решенное. Однако…

После распределения первой партии автомашин Родневу сообщили, что для него будет машина в следующей. Трудно сейчас сказать о действительной причине отказа. Не исключено, Тембоков посчитал то, что сделал для него Роднев, малозначительным. Ему хотелось чего-то большего. Во всяком случае у него созрел план. Поэтому, когда Роднев вторично поинтересовался автомобилем, то услышал новую просьбу-поручение. Она не отличалась оригинальностью, но свидетельствовала о некоторой простоте нравов руководителя исполкома райсовета — сбегать за бутылкой коньяку. Дескать, обмыть разрешение на приобретение автомашины.

Роднев бросился исполнять пожелание. На мотоцикле помчался было в магазин, но спохватился, что у него мало денег. Выручил встретившийся товарищ по работе. Короче, коньяк был доставлен в исполком райсовета в кабинет Тембокова. Случайно или неслучайно, но здесь оказался и начальник Роднева Кожин. Содержимое бутылки было распито без участия Роднева — не чокаться же начальству со всякой мелкой сошкой. За рюмкой горячительного оба руководителя повеселели. Коньяк ли подействовал, или еще что, но Тембоков решил, что пора приступать к главному.

Недвусмысленно дал он понять Родневу, что коньяк — это только прелюдия. За решение комиссии о выделении автомашины он должен дать ему и Кожину тысячу рублей — по пятьсот на каждого. И не видать ему заветной бумаги, если не даст денег. Рабочий прямо сказал Кожину, что такими суммами не располагает, и тот от своей доли неожиданно отказался. Сошлись на том, что деньги получит только Тембоков и после этого подпишет документ на машину.

Взятку в пятьсот рублей первый заместитель председателя исполкома районного Совета народных депутатов небрежно засунул в задний карман брюк. Вышел, чтобы отдать инспектору распоряжение подготовить необходимые документы. Спустя несколько дней «Жигули» уже стояли во дворе Роднева. Но вопрос с песцами Тембоков оставил пока для себя открытым: видимо, еще не решил, кто будет за ними ухаживать.

Как говорят, шила в мешке не утаишь, и тайное рано или поздно становится явным. Словом, сначала в партийные органы, а затем и в прокуратуру стали поступать сигналы о недостойном поведении одного из руководителей исполкома райсовета, о вымогательстве им взятки. Начались проверки. И тогда Тембоков принялся заметать следы. Первым делом вызвал к себе в кабинет Роднева и предложил ему срочно написать в партийные органы, будто никакой взятки тот не давал, машину получил в порядке очереди. И опять при этом присутствовал Кожин.

— Надо помочь товарищу, — сказал он, выразительно глядя на Роднева. — Он тебе помог, теперь ты его выручи.

— Деньги тебе я возвращу, — пообещал Тембоков, — только напиши заявление.

Не напрасно он рассчитывал на его порядочность. Роднев согласился. Конечно, денег обратно не получил. Тембоков решил — обойдется, рассчитывал, что проверка на этом закончится, факт не подтвердится. Но получилось по-иному.

Материалы поступили в прокуратуру области, и все началось снова. Обиженный Роднев не стал врать и дал подробное объяснение, как все произошло. Узнав об этом, Тембоков послал за ним машину, возвратил пятьсот рублей и попросил написать новое заявление: деньги заместителю председателя исполкома давал вроде бы в долг. На той же машине Тембоков привез Роднева в областной центр, повел в ресторан и там чуть ли не плача стал умолять изменить показания в прокуратуре, чтобы замять дело.

До последнего момента надеялся на безнаказанность, на то, что все обойдется. Надеялся до самого ареста. И между прочим, не зря. Он видел, как благожелательно относятся к нему районные руководители: несмотря на совершенное им тяжкое преступление, его не исключили из партии, а ограничились наложением партийного взыскания. Освободив от должности заместителя председателя исполкома, ему тут же снова предлагают руководящий пост. Даже после возбуждения уголовного дела Тембокова направляют в соседнюю область, где он становится заместителем директора совхоза. «Следствие, мол, следствием, а он пусть пока работает: вдруг дело закроют».

Не вышло — и дело не «закрыли», и его разыскали, привезли под конвоем в суд. Правосудию пришлось немало потрудиться, чтобы преодолеть сопротивление друзей и покровителей Тембокова. Надо было добиться лишения его депутатской неприкосновенности, что оказалось не так просто сделать.

Когда прокурор области обратился в исполком районного Совета за согласием на привлечение Тембокова к уголовной ответственности, исполком встал на его защиту. Здесь, видно, забыли, что спрос с ответственного работника, с депутата, не оправдавшего доверия народа, должен быть двойным. Преступил закон — отвечай! Такое решение только повысило бы авторитет районного Совета.

Исполком решил отказать прокурору в согласии на привлечение депутата к ответственности. Чем же он руководствовался, какими мотивами? Тем, что автомашину Роднев все равно, мол, получил, а бывший заместитель председателя допустил не вымогательство взятки, как это установило следствие, а всего-навсего — «злоупотребление служебным, положением с целью получения денег взаймы»… Тем самым доказали: когда хотят увести своего человека от ответственности, тут уж не брезгуют ничем, даже подтасовкой фактов. Это же додуматься надо — назвать взятку займом!

Ошибку исправили после обращения прокурора области в исполком областного Совета народных депутатов. Признав себя на суде «в общем виновным», Тембоков поначалу не хотел, однако, признавать вины в получении взятки. Коньяк в кабинет, дескать, Роднев принес по своей инициативе, деньги взял только взаймы, песцов ему Роднев сам предлагал в знак признательности. Однако суд, тщательно исследуя доказательства, выяснил, что подсудимый вымогал взятку, используя должностное положение, — и получил ее.

Вертясь и заметая следы, под тяжестью улик сознаваясь в содеянном, Тембоков не был до конца искренним. В последнем слове его прозвучало нечто вроде раскаяния, но такое неубедительное, что в него трудно было поверить.

— Находясь на посту заместителя председателя исполкома, — заявил он, — я старался отдавать работе всю энергию, опыт. Но так получилось, — развел Тембоков руками и тихо добавил: — В содеянном глубоко раскаиваюсь.