Ковры под псевдонимом

Деньги текли в загребущие руки барышников, и хотя они в расчетах с «мелкотой» стремились демонстрировать широту натуры и щедрость, между собой и у них ладу не наблюдалась. Между собой они грызлись за каждую сотню и строго следили не только за своим казначеем Швили, который вел учет и распределял между участниками группы похищенные суммы, но и за главарями, за каждым в отдельности. Дележка должна была производиться в строгом соответствии с «рангом» и «заслугами». И, не дай бог, если кто-то брал «не по чину»… Начиналась такая несусветная ссора, что «шефам» приходилось прибегать к весьма крутым мерам, дабы утихомирить разбушевавшихся сообщников.

Швили аккуратно «приходовал» поступавшие суммы, вел графу расходов. Записи делал на грузинском языке, наивно полагая, что такого рода шифровка поможет скрыть махинации. Она не помогла даже ему самому. Потому что, как только группа была поймана с поличным, тот же Наджария сразу рассказал о распределении обязанностей между соучастниками преступления и особенно о роли «казначея». Правда, потом, в суде, он начал всячески отказываться от показаний, данных на предварительном следствии, заявив, будто они были неправдивыми. Однако такое вещественное доказательство, как блокнот Швили с «сальдо-бульдо» на грузинском языке, наглядно подтвердило, что Наджария пытается обмануть именно суд, а на следствии он не лгал.

Лжи и выкрутас со стороны группы преступников было предостаточно и на следствии и на суде. Кабидзе и его сообщники сперва давали показания, более или менее соответствующие действительности. Иначе нельзя было: органы правосудия располагали множеством улик, от которых никуда не денешься. Запирательство и отрицание мало что им давали. Но после нескольких месяцев следствия обвиняемые, ошибочно полагая, будто проволочками можно что-либо выиграть, заявили вдруг, что ужасно плохо понимают по-русски и потребовали переводчика.

Но и языковый «тайм-аут» не помог. Следствие, а затем и суд проделали колоссальную работу, чтобы до конца разобраться в преступлении. Было допрошено более тысячи свидетелей. Проведено множество очных ставок, 36 почерковедческих, 4 химических, 3 баллистических, 5 судебно-психиатрических экспертиз, судебно-медицинская, судебно-бухгалтерская, 3 криминалистических исследования документов.

Подсудимые вели себя непоследовательно. Они то играли в чистосердечное раскаяние, то начисто все отрицали. Пытаясь запутать суд, они порой запутывались сами. Особенно беспардонным был Наджария. Упорный в запирательствах, он в свои сорок пять лет уже имел опыт в таких делах. Ему не впервой лгать, валить все на других. И он старался вовсю, удивляя и потрясая даже сообщников шкурничеством, двуличием, бессовестностью. А ведь прежде он казался им таким порядочным, правдивым.

Недавно друзья и компаньоны, увидев такое, тоже поспешили принять тактику «спасайся кто может», по известному принципу «своя рубашка ближе к телу». Надо было видеть и слышать, как они ссорились на скамье подсудимых, как каждый выгораживал себя, порой не считаясь с фактами, с прежними показаниями.

Перед судом прошли люди, страницы жизни которых отмечены одним только черным цветом. Ничего светлого, достойного!. Их мечты не простирались дальше обывательского благополучия.

Когда судьи спросили Кабидзе, почему он не пошел работать, тот цинично ответил:

— Пусть на зарплату дураки живут!

Такие же «умные» взгляды изложили в суде и его сообщники. Циничные, до мозга костей пропитанные стремлением к стяжательству, к нетрудовым доходам, они как бы отравляли этим ядом слабых, неустойчивых людей, соприкасавшихся с ними. Конечно, ни Наджария, ни Горенко и никто другой из подсудимых не искали себе сообщников, помощников или потатчиков среди честных и чистых людей. Но все же… Завербовать столь много людей, готовых если не к преступлению, то к примирению с преступлением — не следствие ли это плохой кадровой политики, слабой воспитательной работы и недостаточной правовой пропаганды?

Почему-то не идет из головы свидетельница Гримайлова, работавшая в цехе, где создавались так называемые соки. Это она и еще два-три человека добавляли в них воду, лимонную кислоту и сахар. Добавляли, зная, что совершают преступление. Ее спросили:

— Скажите, пожалуйста, вы понимали, что происходит?

— Да, — она виновато опустила голову.

— Но в таком случае почему молчали, не заявили куда следует?

— Я человек маленкий. Мне Кабидзе велел, я и делала. И потом… — Она секунду-другую запинается, точно думая, сказать или не сказать. Затем все же решается: — Хорошая оплата была. Как-никак шестьсот рублей я имела… Боялась потерять работу.

Потерять совесть она не побоялась, а такую, с позволения сказать, работу… Вот она, логика обывателя, чья хата всегда с краю, а своя рубаха — всегда ближе к телу.

Суд правильно оценил и тех, кто потворствовал шайке, сквозь пальцы смотрел на ее преступную деятельность, ничего не сделал, чтобы перекрыть каналы для хищений. Вынесены частные определения в адрес организаций и учреждений, где царили бесконтрольность и халатность, беспринципность, позволившие кучке злоумышленников творить свои черные дела. Время покажет, какие будут сделаны выводы, какой будет извлечен урок.

Что касается подсудимых, то они наказаны по всей строгости закона. Кабидзе, Наджария, Швили и остальные деятели «фирмы», а также их помощники лишены свободы. У них конфисковано имущество, обнаруженные деньги — наличные и на сберегательных книжках — обращены в доход государства.

ИСКУШЕНИЕ РУБЛЕМ

С чего обычно начинает хороший, толковый руководитель, только что назначенный на новое место? Со знакомства с положением дел, с людьми, которые отныне поступают в его подчинение. Как правило, внимательно изучает вверенное ему хозяйство, достоинства и недостатки стиля и методов руководства своего предшественника, ищет неиспользованные резервы для улучшения работы. Но особенно тщательно присматривается к кадрам: ведь без активной поддержки коллектива, без творческого энтузиазма людей ничего, решительно ничего нельзя добиться. Вот почему хороший администратор не жалеет времени на беседы с людьми, стараясь вызвать их на откровенность.

Стремится узнать, каков их настрой, прикидывает потенциальные возможности каждого, его отношение к своим обязанностям. Пытается понять, на что и куда направлены помыслы работника — в будущее или прошлое. Словом, берет на учет деловые и человеческие качества. Это позволит, в случае необходимости, одних в интересах дела переставить на другой участок, других — выдвинуть на повышение, третьих — понизить в должности. Глядишь, и дела пошли в гору.

Но бывает и по-другому, если вновь пришедшее начальство смотрит на свою должность как на высокий пьедестал, позволяющий ему возвышаться над всеми, источник собственного благополучия и тихого существования «па уровне». Такие люди, не успев еще освоиться на новом месте, оглядеться, узнать поближе и получше коллектив, начинают выявлять людей строптивых, неуступчивых, проще говоря, принципиальных, чтобы при случае от них избавиться. Неважно, что они хорошо трудятся, пользуются уважением в коллективе, честны, преданны делу. Они мешают, привлекают излишнее внимание к недостаткам, а значит, и к персоне начальника. Из-за них, того гляди, пойдут проверки, комиссии, потребуются объяснения… Нет, нет, лучше от таких подальше. И строптивьм создается режим наименьшего благоприятствования, находится формальный повод к увольнению, либо они уходят «по собственному желанию». Путь расчищен, места свободны, можно заполнять вакансии «подходящими» кандидатурами.

Именно таким руководителем и оказался директор элитно-семеноводческого хозяйства Примаченко. Правда, на первых порах он сумел многих обмануть, надев на себя маску крепкого, самостоятельного человека, готового принимать ответственные решения. Но очень скоро выяснилось, что он вовсе не волевой, а своевольный, не хозяин положения, а лишь временщик, корыстные помыслы которого можно разглядеть и невооруженным глазом. Волнуют его не дела хозяйства, а свои личные. Нажитый искусной игрой авторитет начал таять, как ледяная сосулька на весеннем солнышке.

План в совхозе постоянно не выполнялся, но директор думал не о том, как исправить положение, а о том, как придумать уважительные причины отставания, скрасить отчетность и уйти от ответственности. К мнению специалистов не прислушивался, оскорбительно игнорировал его, норовил все вопросы финансово-хозяйственной деятельности решать единолично. Нашлись люди, несогласные с такими методами руководства. Их уволили. На освободившиеся места директор назначил «своих» людей, готовых во всем ему потакать. К ним он благоволил, незаконно предоставлял совхозные дома, отдавал предпочтение при продаже легковых автомобилей.

Особенно стало директору легко и привольно, когда заведовать складом начал Петров — угодливый, нечистый на руку человек, склонный к подлогу и обману. Подошли на должности весовщиков и Щербак с Осиповым, с которыми Примаченко и Петров обращались с откровенной бесцеремонностью, ибо знали, уверены были, что те не посмеют и единого слова наперекор сказать. Еще положил Примаченко глаз на водителя Мазура, механизатора Ершова, пилота гражданской авиации Пушкаренко. О последнем будет особый разговор, но заметим, что каждый из тех, кто проходил по этому уголовному делу, прямо или косвенно испытывал растлевающее влияние Примаченко. Вероятно, эти люди — не жертвы случайного грехопадения. Скорее всего, они давно были подготовлены к нему и не совершили его раньше только потому, что не представился подходящий случай, не попался такой организатор махинаций, каким оказался директор совхоза.

Итак, убрав возможных критиков, окружив себя угодливо послушными, готовыми на рискованные операции работниками, Примаченко почувствовал себя хозяином положения, этаким всесильным руководителем, которому все нипочем, все доступно. Самое главное ему виделось в том, чтобы хитроумнее завуалировать преступные комбинации и держать в уздечке их участников, дабы никто не проболтался. Пусть все, повязанные одной веревочкой, и думать не думают каким-нибудь путем отойти от «дела».

Дело же заключалось в том, чтобы побольше похитить и спрятать концы в воду. Это не представляло особого труда, если учесть какую-то летаргическую бездеятельность бухгалтерии, попустительство председателя и членов профкома семенного совхоза, созерцательное равнодушие многих и многих работников. Взрослые люди, специалисты, хорошо знающие свое дело, они, конечно, видели, что творится, но не хотели перечить начальству. Зачем? Только испортишь себе жизнь. Такая вот философия.

Так, по сути, без особых преград Примаченко и другие получили, как сказали бы военные, оперативный простор для удовлетворения корыстных интересов. Прежде всего неправильно, вопреки существующий инструкциям велся учет. Скажем, все зерновые культуры приходовались как зерноотходы, зернофураж, неважно, идет ли речь о полноценной пшенице, горохе, овсе, ячмене. Все это списывалось на хозяйственные нужды, корм, натуроплату, реализацию рабочим. Между тем каждый вид продукции полагалось приходовать отдельно и так же отдельно списывать. Но преступную группу это, естественно, не устраивало, мешало выдавать со склада любое зерно под видом зерноотходов или зернофуража.

Подобную же путаницу устроили и с оформлением документов строгой отчетности. Те, которые был обязан подписывать директор, почему-то подписывались кассиром, а материально ответственные лица, вроде того же Петрова, бесконтрольно сдавали в бухгалтерию недостоверные отчеты. Словом, царила такая документальная анархия, которая и позволяла творить преступления.

Как установило следствие, а затем и суд, бесконтрольность и игнорирование нормативных правил отчета, учета и хранения продукции привели к тому, что на складе были созданы излишки зерна, гороха, подсолнечника. Теперь делягам ничего не стоило сбывать их на сторону. В этих операциях первую скрипку сыграли Петров, шофер Мазур и механизатор Ершов.

К упомянутым преступникам примкнули заведующая магазином № 28 Кленовского совхозрабкоопа Подольского райпотребсоюза Московской области Аникеева и заведующая магазином № 27 Дачнянского совхозрабкоопа Беляевского райпотребсоюза Одесской области Огурцова. Далеко не безвозмездно они стали принимать сотни килограммов левой продукции, оформляя ее по фиктивным приемным накладным и кассовом ордерам. В одних случаях похищенное записывалось на вымышленных лиц, как якобы сданное ими в магазин, в других — приписывалось людям, действительно заработавшим и продавшим зерно государству через торговые точки. Деньги за принятую у расхитителей сельскохозяйственную продукцию, понятное дело, изымались из кассы и передавались делягам.

То была, если можно так выразиться, оптовая продажа государственного имущества, закамуфлированная под индивидуальную. Но это не исключало продажи «излишков» и конкретным лицам. Работала в совхозе бригада наемных строителей, всего восемь человек. По договоренности часть заработка выплачивалась натурой, точнее говоря — пшеницей. Каждому из них причиталось по три тонны зерна. Фактически (и это отражено в накладных) им выдали лишь по 1600 килограммов. За остальное они заплатили по розничной цене, но, конечно, без необходимого в таких случаях документального оформления. В результате Примаченко и Петров получили около двух с половиной тысяч рублей и поделили их между собой.

Не постеснялись они запустить руку даже в фонд материальной помощи рабочим и служащим. Перед следствием и судом прошла большая группа работников совхоза, которым якобы помощь была оказана. Одни об этом… не подозревали, так как вовсе не просили ее. С удивлением рассматривали документы с поддельными подписями. Другие действительно расписывались, но денег так и не увидели, поскольку они тут же изымались Примаченко… для его собственных нужд.

Представ перед судом, он лепетал что-то о том, как трудно ему приходилось, когда в совхоз наезжали различные делегации и надо было устраивать достойные приемы, а поскольку средств на это не выделяют, приходится выкручиваться. Он лгал. Потому что все махинации не имели никакого отношения к приезду гостей. И вовсе не на их угощение ушли присвоенные денежки, а на попойки и увеселения директорского окружения. Да еще кое-что оседало в их кошельках.

Забота о собственном благополучии была для этой компании главной движущей силой, смыслом их существования. Совесть, порядочность, элементарное чувство долга, стыд, наконец, были им неведомы. Они пользовались совсем другими критериями оценки человека, признавали только свои правила общежития. Эти люди ни в грош не ставили тех, кто не способен был лгать, кто скорее готов был дать руку на отсечение, нежели украсть, кто не умел ловчить. Таких они презирали, высмеивали, считали наивными, несовременными «лопухами», которых остается лишь объегоривать. Другое дело — мужики «понятливые», «сообразительные».

Наверное, таким показался директору совхоза летчик Пушкаренко. Получал неплохо, был в коллективе на хорошем счету, слыл человеком добропорядочным, и вдруг — на скамье подсудимых. Может, человек слаб, может, трудно ему противостоять напору матерых преступников? А если не нашлось сил отказать как раз потому, что беспроигрышный соблазн оказался сильнее возможного наказания? Мы вовсе не хотим оправдывать Пушкаренко: он виноват; он должен понести наказание и понес его. Мы только хотим показать, насколько вредны и опасны такие, как Примаченко и Петров, способные влезть в душу человека и испоганить в ней доброе, разумное. Такое не сбрасывается со счетов, ибо нельзя забывать о социальной опасности преступного влияния одних людей на других.

Знал ли Пушкаренко о том, что приписки — зло, что заниматься ими противозаконно? Безусловно. Грамотный и эрудированный человек, он читал об этом в газетах, слышал по радио и телевидению, но, думалось, что все это очень далеко и никогда не будет иметь к нему отношения.

Когда ему предложили приписать энное количество гектаров полей, якобы химически обработанных с воздуха, Пушкаренко поначалу даже не понял, кому и зачем это понадобилось. И лишь после прозрачного намека, что таким путем можно получить много бензина и сбыть его по сходной цене, летчик понял, на какой жизненный вираж его хотят вывести ухмыляющиеся собеседники. Те, заметив испуг в его глазах, принялись торопливо успокаивать Пушкаренко: дескать, ничего тут страшного нет, нечто подобное делалось и раньше, обошлось без неприятностей. Так что дело — верное, ну а лишняя верная копейка никогда не помешает. Ему было боязно, но он позволил себя уговорить, надеясь, что больше никогда не придется принимать таких опасных предложений. Ему еще неведома была засасывающая сила соблазна, когда, безнаказанно совершив преступление однажды, уже невозможно бывает остановиться.

Заполучив таким бесхитростным образом более девяти с половиной тонн бензина, директор распорядился, чтобы заведующая складом горюче-смазочных масел Чернова не оприходовала их, а выдавала лишь по его личному распоряжению — устному либо письменному. Примаченко почувствовал себя нефтяным магнатом, который может обеспечить горючим любого нужного ему человека. И действительно, заезжали к Черновой какие-то владельцы «Волг» и «Жигулей», наполняли до отказа баки машин и, не сказав «спасибо», мчались дальше. Никто не задумался, не подсчитал, во сколько обошлась государству «невинная приписка», сделанная Пушкаренко по уговору с расхитителями.

Можно было бы многое рассказать и о других художествах Примаченко. Например, взять ремонт списанной из-за аварии автомашины, который он затеял на средства фонда материальной помощи ради того, чтобы угодить вышестоящему начальству. А совхозные домики он распределял исключительно по собственному хотению. Но дело не в списке преступлений, а в анализе их причин и последствий.

Чем объяснить поведение людей, получавших денежную помощь, вовсе им не нужную, и безропотно отдававших ее директору? Это желание угодить начальству, слепая вера в то, что деньги действительно пойдут на полезное дело, или трусость? Наверное, было все. Но главное зло — гражданская пассивность, составными частями которой можно считать и угодничество, и слеповерие, и равнодушие, и трусость.

Да, конечно, эти люди проходили в суде как свидетели и в этом качестве по-своему помогли правосудию. Попробуй их упрекни! Но они ведь носят высочайшее звание граждан своей страны. Не зря из глубины сердца вырвал великий Некрасов эти обжигающие строки: «А гражданином быть обязан». Гражданство — это обязанность. Почетная, важная, потому что она означает — быть хозяином страны, стражем ее покоя, богатства. И нельзя оставаться равнодушным, если кто-то пытается ее обворовывать, обманывать. Ведь обворовывают и нас с вами, каждого в отдельности и всех вместе!

Залезая в фонд материальной помощи рабочим и служащим, Примаченко лишал ее тех, кто просит. А просить-то, ой, как нелегко! И вот какой-то жулик отнимает у членов коллектива им и только им принадлежащее. Почему же люди молчат, боятся проходимцев, более того, — идут у них на поводу, способствуют созданию в совхозе обстановки социальной несправедливости? Подлинному гражданину всегда был чужд обывательский лозунг «Моя хата с краю».

Возмущает поведение бывших должностных лиц совхоза, в чью обязанность входило бережное отношение к государственному рублю. Взять хотя бы работников бухгалтерии: они-то уж видели, чем занимается руководство семсовхоза, не слухами пользовались — документами. Но и главный бухгалтер Ровина, и сменившая ее к моменту разоблачения Примаченко Билина работали, словно зашоренные. Им сдают документы, где должна быть подпись директора, а ее нет. Ничего, сходит. Кассовые ордера на получение материальной помощи датированы намного раньше поданного заявления и принятого рабочкомом решения, — но тоже сходит. На складе завелось лишнее горючее — ничего страшного! Все спокойно взирают, как неверно оформляются зерно, горох и прочие сельхозпродукты, — и тоже сходит.

Нельзя, чтобы такие безответственные работники отделывались лишь легким испугом, выговором, внушением. Закон обязывает потребовать от них хоть частичного возмещения ущерба, чтобы впредь не закрывали глаза на совершающееся преступление, даже на маленькое безобразие. Маленькое, оно ведь при попустительстве может обернуться большим. Большим ущербом.

Конечно, преступники наказаны судом. У них будет достаточно времени поразмыслить над случившимся, подумать над своей судьбой, которую они собственными руками и сотворили. Но надо и нам с вами сделать выводы. Как жить дальше, чтобы никто на наше добро не покушался? Как заставить людей ответственных отвечать за свой участок работы, отвечать сполна, по-настоящему? Как уберечь чистоту наших помыслов? Чем лучше и честнее будем мы работать, чем тщательнее беречь народное достояние, тем богаче будем жить. Никто нам со стороны ничего не даст. Все мы зарабатываем себе сами. Своим трудом. Нам и беречь. В этом и заключается высшая социальная справедливость нашего общества. Та самая справедливость, за которую надо бороться: всегда открыто, без компромиссов и исключений для кого бы то ни было.

БАТОНЫ ДЛЯ БУРЕНОК

Прямо как у Чацкого из «Горе от ума»: и слушаю — не понимаю.

Читаем дело и тоже не понимаем. Отказываемся понимать: и умом, и тем более сердцем. Чтобы хлебороб, председатель колхоза да еще кандидат сельскохозяйственных наук отважился на такое!.. Нет, «отважился» — не то слово. Покусился на святая святых земледельцев. Что-то тут не так! Может быть, какая-то ошибка вышла, перепутали его с другим человеком…

Не перепутали, не ошиблись… Тяжелая, неопровержимая правда как бы ложится на чашу судейских весов, и ему, Сороке Петру Кирилловичу, нечего положить на другую чашу, чтобы хоть как-то уравновесить свои поступки, облегчить свою вину. Тогда это делает за него адвокат, кладя на другую чашу былые заслуги подзащитного и четыре его ордена, но и они, эти былые заслуги, не в силах перетянуть чашу весов, где тяжкой гирей лежит преступление, которому нет ни оправдания, ни прощения.

Отрываемся на минуту от дела, чтобы припомнить 1943 год, Воронежскую область, где шли бои, а затем ежедневную изнуряющую бомбежку, которая оставила только остовы от кирпичных зданий да черные обгоревшие поля. На краю одного из них лежит раненый, пожилой, как казалось нам, молодым, солдат, Иван Ступин и, не стесняясь однополчан, навзрыд плачет — со всхлипыванием, изредка вытирая кулаком глаза. Не принято среди солдат пускать слезу. Никогда прежде не видели мы этого тихого, казалось бы, лишенного всяких эмоций человека в таком состоянии.

— Болит? — сочувственно спросил его кто-то. И желая успокоить, добавил: — Потерпи маленько, сейчас медицина придет, уже кликнули.

— Не помогут они, — сквозь слезы говорит Ступин. — Ты глянь, как горит. Пшеница горит… Хлебушко… Что деется, что деется? — Он с отчаянием поглядывает на товарищей, надеясь увидеть в их глазах понимание. Так смотрят дети на взрослых, ища у них защиты от вопиющей несправедливости.

И все поняли: не от ран, не от физической боли страдает солдат, а от боли душевной. Недавний колхозник Иван Ступин плачет от вида почти сгоревшего хлебного поля. И не было для него более сильного потрясения, чем это. Даже ранение не причиняло таких страданий.

Не знаем, где он сейчас, наш друг, жив ли, здоров. Но если жив, то, должно быть, ему сейчас чуть больше лет, чем председателю колхоза Сороке, хотя, убейте, не можем сейчас представить Ступина на месте Сороки. Потому что он, Иван Ступин, имел совсем иную закваску, иные представления о земле, о хлеборобской чести и совести, иными глазами смотрел на хлеб, который, по его понятиям, не имел цены, как не имеют цены шедевры мировой художественной культуры. Знал: хлеб — это жизнь.

В отличие от него для Сороки хлеб оказался всего лишь изделием пекарни стоимостью в тринадцать или более копеек, с которым вольно обращаться, как заблагорассудится, не очень-то терзаясь душевными муками и не думая о нравственных последствиях. Это он, руководитель колхоза, земледелец-практик, чей вроде бы богатый опыт подтвержден ученой степенью, распорядился и провел свое распоряжение через правление колхоза — закупить хлеб непосредственно на хлебозаводе или в магазине и скармливать его… скоту. И не только хлеб, а и крупу тоже. Пожалуй, невозможно себе представить состав правления, члены которого, наряду с обсуждением таких вопросов, как подготовка к уборке урожая, обеспечение мер по его сохранности, итоги социалистического соревнования, строительство фермы, со спокойной деловитостью, будто речь идет о чем-то обыкновенном, естественном, во все времена принятом, решают кормить буренок свежеиспеченными буханками и батонами, цена на которые так ничтожно мала. Но, как это ни дико, а именно подобный пункт значился в повестке дня того колхозного правления. Заслушивался, так сказать, доклад председателя по существу вопроса, разворачивались прения, текли мерные, рассудительные (рассудительные ли?) речи, давались какие-то обоснования, принималось решение: кто — за, кто — против, кто воздержался? Среди присутствующих царило полное единодушие — никто не воздерживался, а тем более не голосовал против.

Читатель может предположить, что был Сорока этаким самодержцем в правлении колхоза, руководителем упрямым и своевольным, которому, не дай бог, поперек слово сказать, тем более свою точку зрения отстаивать? Петр Кириллович действительно человек волевой, с характером, любил, чтобы его слушались, но гайки (надо отдать ему справедливость) до отказа не завинчивал, критику воспринимал более или менее спокойно, дельные предложения учитывал. Но когда обсуждали вопрос, чем кормить птицу и скот, других дельных предложений не поступило, и сама идея об использовании для этих целей магазинного или заводского хлеба никого не возмутила, никого не подняла на хотя бы слабое противоборство. Не нашлось среди людей «от сохи» такого, кто бы встал и с тихим (пусть тихим) проникновением проговорил: «Вы что же это, белены объелись — коров да хохлаток булками кормить? Не согласен я! И вам не позволю!»

Но, может быть, создалась в то время жуткая бескормица, целыми днями рвал душу рев голодного скота? Или, может быть, в районе выпекали больше хлеба, чем требовалось населению, и он, не проданный и не переработанный, все равно бы пропал? Нет, не было ни того, ни другого. Правда, некоторая нехватка кормов ощущалась, однако не до такой степени, чтобы стоило прибегать к мерам противоправного и безнравственного характера.

Подумать только, каждому известно — закон предусматривает наказание тех, кто использует хлеб на корм скоту, и тем не менее целый колхоз за неполных четыре года скупил у хлебозавода и в продовольственном магазине села 309 тысяч буханок общим весом в 232 тонны 900 килограммов, а плюс к этому почти 6,5 тонны разной крупы и скормил все это скоту и птице. И знали об этом не только члены правления, но и бухгалтеры, кладовщики, операторы ферм, птичницы, ездовые, ветеринары — словом, все колхозники. Ни у кого не дрогнуло сердце, не возмутились душа и совесть! Больше того, когда началось следствие, многие, в основном, правда, должностные лица колхоза, бросились на выручку Сороке, и это понятно, потому что они сами в определенной мере оказались причастными к «хлебным операциям» и защищали уже не столько председателя, сколько себя.

Ивашев, Бурик, Сорма, Бровский, Батов изо всех сил пытались убедить суд, будто на корм скоту шел только хлеб черствый (?!), деформированный, недопеченный и бог весть еще какой, ни на что больше не пригодный. Но эксперты, специалисты хлебопекарного дела утверждали: если в хлебной продукции имеются изъяны, то она подлежит переработке, скармливать и эту продукцию скоту — недопустимо.

Кстати, версия об употреблении на корм только ни на что больше не годного хлеба родилась в голове самого Сороки с самого начала следствия. Он сумел навязать ее даже некоторым свидетелям. Как? А очень просто: во время следствия председатель продолжал оставаться на свободе и выполнять свои обязанности. Сам этот факт оказывал немалое психологическое воздействие на тех, кого вызывали в качестве свидетелей: кто его знает, чем все это закончится? Скажешь правду, а потом будешь не рад. Пригрозил же председатель Сокову, заведующему производством хлебозавода, когда тот осмелился обратить внимание на его незаконные действия. А мастеру того же завода Ткачу, отказавшемуся как-то отпустить подводу хлеба, недвусмысленно посулил служебные неприятности, вплоть до увольнения с работы. Он-де, «влиятельный человек в районе и может все»!

И люди боялись перечить Сороке. Мастер, чтобы не связываться, ушел в цех, но видел, как экспедитор удовлетворил просьбу председателя колхоза и тот уехал, загрузив подводу доброкачественным хлебом.

Не удивительно, что этот «влиятельный» человек умел обрабатывать людей. Бухгалтер колхоза Ковалева на суде прямо заявила об этом. Больше того, она призналась, что прежде, боясь неприятных для себя последствий, давала ложные показания, будто хозяйство приобретало одни только отходы, так называемые огарки, ценой пять копеек за килограмм. На самом же деле колхоз скупал хорошую продукцию, но председатель приказал говорить иначе не только ей, а и другим тоже.

Впрочем, попытки лжесвидетельства этим не исчерпываются. Порадеть «родному человечку» поспешили и ответственные работники районного звена. Едва началось следствие, как они сразу же постарались запутать его. Нимало не смущаясь, прислали официальную справку, будто приобретенная в розницу крупа скармливалась птице по… указанию руководства районного совета колхозов. Более того, эту ложь даже подтвердили в своих показаниях.

Эти люди долго стояли на своем, пока до них не дошло, чем может обернуться лжесвидетельство: ведь предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний — не пустая формальность, а вполне осязаемая возможность попасть на скамью подсудимых. Тут-то все свидетели и сделали крутой поворот. В суде они опровергли все, что еще так недавно утверждали. Конечно же, Сороке не поступало из района никаких указаний использовать пищевые продукты в рационе скота и птицы. Конечно же, делать это — возмутительное безобразие. Сорока, самолично внесший такое предложение, кругом виноват и заслуживает сурового наказания.

Но прозрение, наверное, произошло все же не только потому, что свидетели осознали неминуемость наказания за лжесвидетельство. Тут примешалось, видимо, еще одно обстоятельство, на котором остановимся позже.

Пока же хотим обратить внимание на то, к чему привела противозаконная «предприимчивость» Сороки. Накормив хлебом скот, он создал заметные трудности в снабжении им населения. Несколько продавцов продовольственных магазинов из близлежащих сел, а также председатель исполкома сельского Совета народных депутатов показывали на суде, что в течение трех лет, когда Сорока внедрял свою «рационализацию», жители сел плохо обеспечивались хлебом, его доставляли с завода с перебоями. Люди жаловались, писали письма, требовали разобраться. С хлебозавода, как по-заведенному, отвечали: отпущенные на данный месяц фонды муки использованы. И точка!

Кем использованы, на что? Неужели фонды эти столь ограничены, что не могут обеспечивать потребности населения района? Задать бы руководителям местных органов власти, наделенных большими полномочиями, эти вопросы директору предприятия да провести хотя бы небольшую проверку, как все стало бы ясно. Но их удовлетворяли стандартные его объяснения, которые безоговорочно принимались на веру. Так преступно созданный дефицит был чуть ли не официально оправдан.

Невольно приходишь к мысли, что деяния Сороки вообще ни для кого в районе не были секретом. Многим руководящим и должностным лицам просто удобно было играть роль незнаек. В хозяйствах ощущалась нехватка кормов для скота и птицы, нехватка, в причинах которой надо было разобраться и принять решительные меры: кому-то подсказать что делать, с кого-то строго спросить за бездеятельность или вовсе сделать организационные выводы. Но для этого надо было знать фактическое положение на местах, отказаться от привычного стиля и метода работы, от не менее привычного манипулирования цифрами, от парадности и искусственно созданной благополучной отчетности.

Выяснилось, что Сорока не только злоупотреблял служебным положением, но и использовал его в корыстных целях, действуя как расхититель. Одной репутации «рачительного» хозяина, сумевшего в трудных условиях нехватки кормов прямо-таки чудодейственным способом прокормить скот, показалось ему мало. Он, как говорится, жаждал не только славы, но и денег.

Если в «операциях» с хлебом он нет-нет да и проявлял свое личное участие, то в хищениях старался оставаться в тени, не выпячиваться. Большинство незаконных указаний давалось им устно. И деньги в собственные руки от «чужих» не принимал — только через «своего человека» — Кишкову. Только она вручала требуемую сумму начальству. Это была тонкая тактика, чтобы в случае чего можно было оправдаться, уйти от ответственности и уж по крайней мере не выглядеть руководителем преступной группы. Успеха эта тактика не возымела и была довольно быстро разоблачена следователем, а затем судом.

Колхоз обладает большим и хорошо плодоносящим садом. Когда наступает пора уборки яблок, здесь всегда не хватает рабочих рук. Сорока привык решать эту проблему с помощью наемных бригад. Потом, в суде, он будет юлить, изворачиваться, доказывать, будто просто предоставлял приезжим возможность заработать. А в действительности благодаря запутанности учета собираемой продукции лично обогащался. Тем более что с заезжими молодцами махинации было легче делать, нежели с местными жителями.

Из года в год приезжали для оказания колхозу «помощи» в сборе яблок в основном одни и те же люди. Условия труда для них были прямо-таки царские. Можно подумать, что не колхоз хозяин сада, а Сорока, который волен распоряжаться общественным достоянием, как своим собственным. Он, например, завел порядок, по которому пришельцы, получая обычную плату за труд, могли по очень льготной цене купить у колхоза до пяти процентов яблок от общего количества собранных каждым. Если учесть, что яблоки обходились помощникам примерно в 25 копеек килограмм, а на рынках ближайших областей, не говоря уже об отдаленных, цена на них удваивалась или даже утраивалась, то нетрудно понять интерес приезжих к данному промыслу. Тем более что яблоки, да еще самолично бригадой отобранные, упакованные в дармовые колхозные ящики (при таком остром дефиците на тару!), вывозились отнюдь не на соседние рынки, а туда, где они стоят подороже.

Откуда почерпнул Сорока эти установленные им пять процентов, он так и не смог объяснить. Тем не менее «такса», к удовольствию гостей, несколько лет подряд оставалась неизменной.

Как вдруг… В подобных историях появление сакраментального «вдруг» так же неминуемо, как появление работников милиции, но в данном случае оно связано не с ней, а с Сорокой. Так вот вдруг, когда бригада из шести человек управилась осенью со сбором урожая и по заведенному обычаю уже тщательно отсортировала по 500–600 килограммов яблок на каждого (всего более ста ящиков), председатель колхоза приказал ввести иную систему поощрения. Сославшись на указания вышестоящих организаций, Сорока заявил, что члены бригады могут купить не более чем по 200 килограммов.

В рядах приезжих «тружеников» возникло недовольство. Как это бывает, одни, что называется, примирились, понуро опустили головы, другие — заворчали, а самые сметливые принялись тихо действовать. Через председателя. Возглавлявшая бригаду жена подсудимого П. Харь-ко, Екатерина, в течение нескольких дней обивала пороги его кабинета, упрекая руководителя хозяйства в обмане — не предупредили, дескать, заранее об изменении порядка продажи яблок. Ехали в надежде на пятипроцентную норму, а тут надувают! Сорока клялся, что не может преступить руководящих указаний свыше, тяжело вздыхал и разводил руками. Даже сочувствовал, и у людей создавалось впечатление, что он хочет им помочь, но то ли не решается, то ли чего-то ждет. Как выяснилось, он действительно выжидал… когда «клиент созреет» и тогда уже без тени смущения и неловкости согласился… «сделать одолжение» — пусть сборщики оплатят положенное через кассу, а за остальное — две тысячи ему в карман. Заодно предложил каждому еще сто ящиков яблок самого ценного сорта «рихард», разумеется, на таких же условиях.

Чуть позже, когда Е. Харько прибыла домой с грузом, жительница соседнего села Чубчик тоже захотела приобрести яблоки в том колхозе и просила у Е. Харько содействия. Та сказала, что дело, мол, невыгодное — Сорока «содрал с них, будь здоров, какую сумму». Но Чубчик и такие условия сделки устраивали. Вскоре супруги Чубчик вместе с супругами Харько прибыли на переговоры с Сорокой. Сделка состоялась быстро и без помех. Но на сей раз осторожность изменила Сороке, он принял две с половиной тысячи рублей у мужа Харько из рук в руки, а не через Кишкову, как в предыдущие разы.

Та осень оказалась для дельца весьма доходной. По предварительному сговору между Сорокой, Кишковой и Песковым, исполнявшим обязанности кладовщика, ими было реализовано около семи тонн яблок, за которые только руководитель хозяйства положил в карман без малого шесть тысяч рублей. Радуясь полученному доходу, Сорока расщедрился, разрешил сборщикам, приехавшим из разных мест страны, отправить домой груз колхозным транспортом и в колхозных ящиках (378 штук), за что, конечно, в кассу колхоза никто не внес ни копейки.

Суд, рассмотрев дело, воздал каждому из его участников по заслугам. Сороке, в частности, пришлось покинуть уютное гнездышко — двухэтажный особняк, оцененный более чем в 28 тысяч рублей, чтобы провести в менее теплых краях восемь лет. Автомашина ГАЗ-24, денежный вклад на 36 тысяч рублей и домашнее имущество у него конфискованы. Кроме того, он лишен государственных наград — орденов Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, двух орденов «Знак Почета» и медали.

Кажется невероятным, недостижимым: награды и статьи уголовного кодекса. Что же, выходит, незаслуженно награждали? Нет. Были времена, когда Сорока трудился в полную меру своих сил и способностей и колхоз шел в гору. Но в последние годы — то в одном месте прорыв, то в другом. В хозяйстве перестали заботиться о развитии кормовой базы. Тогда председателя и осенило — залатать дыры магазинным хлебом.

Но неужели, спросит читатель, никто из работников органов правосудия в районе не замечал, что не все ладно в хозяйстве? Замечали. Районный прокурор предъявлял Сороке и другим специалистам иск о возмещении ущерба, причиненного хозяйству падежом скота и птицы. Решением народного суда с него было взыскано 300 рублей.

«Это мелочь!» — решило руководство района, вспомнив о проводившихся именно в этом колхозе показательных семинарах, совещаниях, о визитах всевозможных делегаций, шикарных приемах и обильных угощениях. Никаких выводов в отношении Сороки сделано не было. Деньги на угощения выделялись решением правления, а если не хватало, пускали шапку по кругу. Что касается шапки, бог с ней, а вот по какой статье расходов уплывали частенько до 400 рублей из кассы хозяйства — неясно. Участники застолья разных рангов подобными пустяками, к сожалению, не интересовались.

В колхозе, было дело, скормили скоту восемь с половиной тонн отличной моркови. Объяснили так: коровам тоже нужны витамины. Районный прокурор предъявил иск о взыскании с Сороки и других специалистов 1530 рублей. Народный суд в иске отказал. Допустим, судебными, правовыми средствами в тот раз нельзя было Сороку наказать. Но ведь можно было воздействовать на него иными средствами — дисциплинарными, скажем. Ведь как ни суди, ни ряди, а с морковью форменное безобразие вышло. Это все понимали, но Сороку даже не пожурили.

Безнаказанность развязывала руки председателю колхоза, подталкивала его к новым правонарушениям, и он уверовал в свою «непотопляемость». Но не спасли его ни «заступники» сверху, ни былые заслуги.

Председатель колхоза и его сообщники понесли заслуженное наказание. А мы думаем о тех, с чьего молчаливого согласия творятся порой преступления, — о людях, которые тяжким трудом выращивают хлеб, но равнодушно смотрят, как оскверняется дело их рук. И вспоминаем плачущего у горящей нивы солдата Ивана Ступина, которому было больно не от ран, а от вида полыхающей пшеницы. Разве мог бы он допустить, чтобы хлеб скармливали скоту?

Почему же таких истинных хлебопашцев, людей высокой нравственности и гражданского мужества не оказалось в руководимом Сорокой колхозе?

ЗАМОК СО МНОЖЕСТВОМ КЛЮЧЕЙ

Вам не приходилось задумываться, почему расхитителям и прочим жуликам еще удается порой сравнительно легко заниматься своими темными делами? Причем, как говорится, средь бела дня, на виду у всего честного народа. Казалось бы, и выверенная система учета действует, и регулирующих должностных инструкций предостаточно, и недостатка в проверяющих органах нет. А человек, ходивший прежде в честных, не раз с хорошими результатами отчитывавшийся перед непосредственным начальством, демонстрировавший ревизорам полный ажур в делах, вдруг оказывается в действительности махровым преступником.

Может, впечатление и ошибочное, но такие вот «вдруг» особенно часто случаются в сфере закупок и заготовок, хотя немало их и в других отраслях — там, где нарушители закона из-за бесконтрольности чувствуют себя в относительной безопасности.

Однако на сей раз хочется поговорить именно о заготовителях. По ряду причин как раз их деятельность неоднократно становилась предметом судебного разбирательства.

Представьте себе, читатель, этакого современного купца, ничуть не похожего на знакомого нам из литературы, который ходит по деревням и хуторам при честь по чести оформленных полномочиях, бланках, квитанций, ведомостях и предлагает местным жителям закупить у них для нужд государства шерсть, мясо, шкурки, фрукты или даже домашний скот. При этом дену предлагает подходящую, расписаться в документах дает. Так что вся операция никак не выглядит предосудительной, тем более что создает людям определенные удобства — не надо искать попутных машин, чтобы добраться до рынка, часами околачиваться там за прилавком, воевать с нечистоплотными перекупщиками — все прямо на дому делается. Красота!..

Довольный земледелец с благодарной улыбкой провожает услужливого, сладкоречивого заготовителя до самой калитки, приглашает заглянуть в свою хату и в будущем году, заранее обещая продать только ему все возможные излишки. Бывает, что тот и вправду приходит, снова корпит в горнице над мудреной ведомостью, выписывает квитанции и тут же, без всякой волокиты выкладывает на стол денежки. Обе стороны с миром расходятся, весьма довольные друг другом.

Но случается и иное, скажем, неожиданно для себя крестьянин получает повестку с просьбой явиться в таком-то часу к следователю. Он мучительно думает, чего же такого натворил, чем провинился. Засыпает, абсолютно уверенный в своей честности, но все-таки спит плохо, тяжело ворочается в постели, и всякий поймет его нервозность: в конце концов вызов в такие органы не сравнить с приглашением на именины или на правление колхоза для получения грамоты.

Человек приходит в точно назначенное время, ему показывают ведомости и квитанции с его подписью, которую он, конечно же, не может не признать, ибо она действительно сделана его рукой, а вот количество купленного у него скота или там яблок никак не соответствует действительности. Память у него пока еще крепкая, жаловаться на нее грех, и в ней точно зафиксировано, что заготовитель купил сто килограммов яблок, а не вчетверо больше. И он держится этой линии не только на следствии, но и потом в суде, ибо она — единственная его правда. Это подтверждает и экспертиза, из заключения которой явствует, что заготовитель-покупатель сделал в документах кое-какие подчистки, которые позволили ему украсть у государства и положить в собственный карман изрядную сумму.

Бывает и так, что конкретный Петров или Сидоров вообще лишь однажды продал заготовителю излишки, а числится в бумагах многоразовым продавцом. Даже подпись имеется, да вот не очень-то похожая на его. Он чистосердечно от нее отказывается, и его правота тоже подтверждается экспертизой. Но случается, что такого Петрова или Сидорова в данной местности вообще не существует, его выдумал сам заготовитель и внес в соответствующие документы, чтобы присвоить энные суммы. Словом, заготовитель, выглядевший когда-то благодетелем, оказывается обыкновеннейшим мошенником, расхитителем, действовавшим нагло и бессовестно. Чудеса, да и только!..

Впрочем, чудеса такие обычно заканчиваются суровым приговором, а вместе с ним — частным определением, в котором детально разобраны причины и условия, приведшие к преступлению, и которое обязывает конкретную организацию принять конкретные меры, дабы подобное не повторилось, и сообщить об этом суду. Свидетель уходит, удовлетворенный свершившимся правосудием, уверенный, что отныне пути к таким махинациям напрочь перерезаны и заготовки впредь будут проводиться в полном соответствии с теми нормативными документами, на которые ссылались судьи и государственный обвинитель. Он ведь, бывший свидетель, за время процесса поднаторел не только в заготовительном деле, но и в определенных юридических тонкостях.

Как же удивляется потом этот знаток, читая в местной газете судебный очерк или фельетон, где описывается аналогичное деяние, совершенное другими заготовителями той же организации, которой когда-то адресовалось частное определение. Неужели ничему не научились? А тут, как назло, и центральная печать публикует хронику об осуждении одного или нескольких заготовителей, закупочный «почерк» которых до мелочей сходен с «почерком» тех, по чьему делу он выступал свидетелем.

Спору нет, при виде часто повторяющегося преступления, схема которого не отличается особой изобретательностью, человек вправе удивиться, даже ужаснуться и задать вопрос: как же это так, братцы? Мы тоже удивляемся, хотя отнюдь не ставим под сомнение силу частных определений. Не сомневаемся и в инструкциях, определяющих работу заготовительных органов, несмотря на то что видим в них некоторые изъяны, как раз и открывающие перед преступниками те или иные лазейки для злоупотреблений и бесцеремонного набивания собственных карманов за счет общества. Право слово, отдельные нормативные акты, призванные регулировать и контролировать операции по заготовкам, в силу своего несовершенства напоминают замок, который открывается множеством ключей.

Так вот именно о лазейках хочется поговорить несколько подробнее и, чтобы разговор не показался отвлеченным, сошлемся всего на два примера из судебной практики. Не потому, что они исчерпывающе убедительны и ничего другого уже не требуется, а потому, что преступления, совершённые в разных концах страны — одно в Красноярском крае, другое в Калмыцкой АССР, — по методике содеянного весьма и весьма похожи. Преступления совершены людьми, ничего друг о друге не знавшими, принадлежащими к разным социальным слоям населения, к разным возрастным группам, но объединяет их род занятий.

Дело первое. Слушалось оно в Волгограде, по месту обнаружения преступления, хотя диапазон действий подсудимых простирался далеко за пределы приволжской области, где орудовала большая часть из них. Ведущим был некто Читайлов, заведующий шерстяным складом в Малодербетовской заготовительной конторе Калмыцкой АССР, человек с двумя ничему его не научившими судимостями за плечами. Потому что, едва освободившись из мест заключения, стал искать новую «доходную» службу, «теплое местечко», где можно было бы хорошенько погреть руки и зажить, ни в чем себе не отказывая. Идеал виделся ему в коврах, дорогом хрустале, «шикарной» мебели, автомобиле и, конечно же, в различных драгоценностях.