Нравы Мальмезонского дворца

Не так-то просто находиться рядом с великим человеком!

Секретарь Наполеона Клод-Франсуа де Меневаль констатирует:

«В течение первых шести месяцев, последовавших за Амьенским миром, Первый консул вел почти праздную жизнь в Мальмезоне».

Речь у Меневаля идет о 1802 годе. Тем не менее Наполеон в Мальмезоне не только развлекался.

Констан Вери категорически не согласен с Меневалем:

«В дни „отпуска”, по его выражению, он больше занимался личными делами, чем государственными; но он никогда не оставался бездеятельным – он был просто не в состоянии ничего не далать. Он всех держал в напряжении, заставлял что-то воздвигать, строить, увеличивать, расставлять, подрезать изгородь, в общем, постоянно что-то делать в замке и в парке, а сам при этом изучал статьи расходов, счета, давал указания по ведению хозяйства. За всеми этими занятиями время проходило быстро, и вскоре наступал момент, когда необходимо было возвращаться и, по его выражению, вновь „впрягаться в ярмо мучений”».

С камердинером Наполеона трудно не согласиться. Пока Жозефина собирала редкие цветы, наряды и игрушки, Наполеон часто уединялся в библиотеке, устроенной по его вкусу. Здесь, в частности, он подготовил соглашение, по которому Испания уступала Франции Луизиану, которую, в свою очередь, двумя годами позже переуступили Соединенным Штатам. Здесь к нему пришла идея Конкордата с церковью, здесь он набросал план создания Почетного Легиона, здесь, наконец, он подписал приказ об аресте и убийстве герцога Энгиенского, что кровавым пятном отметило зарю его царствования.

Задний фасад Мальмезонского дворца. Современный вид

Помимо маленького кабинета-библиотеки, у Наполеона в Мальмезоне был еще и довольно большой зал для совещаний. В результате в 1800–1802 годах Мальмезонский замок, наряду с Тюильри, стал местом, где частенько заседало правительство Франции, где встречались в неофициальной обстановке министры и ближайшие помощники Первого консула.

Луи-Антуан де Бурьенн пишет:

«Когда я жил в Рюэйе, я имел возможность получить уроки пунктуальности и рвения. Едва я просыпался, я уже не принадлежал сам себе. Мне не оставалось времени даже для того, чтобы нормально одеться, так как уже в шесть утра я должен был выходить. Чтобы вовремя успеть в Мальмезон, я вынужден был перепрыгивать через ограду. Когда я не ужинал с Первым консулом, я мог вернуться к себе, но это тоже в любой момент могло кончиться грозой. Очень редко мне удавалось доесть, не будучи побеспокоенным, так как Бонапарт постоянно отправлял кого-нибудь за мной. Увы! Не так-то просто находиться рядом с великим человеком!»

Многих других просто шокировало то, как Наполеон «вел почти праздную жизнь в Мальмезоне». Например, министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран-Перигор, которому в 1800 году, кстати, было сорок шесть лет, писал одному своему знакомому:

«Приехал я в Мальмезон, и знаете, что я там делал и где устроил Первый консул свой рабочий кабинет? На одной из лужаек. Сидели на траве. Это ничего не значит для него, при его привычке к походам, сапогам и кожаным штанам… Но я! В шелковых чулках и панталонах! Представляете ли вы меня сидящим на траве? Я разбит ревматизмом. Что за человек! Ему все кажется, что он в военном лагере».

Еще один разговор с генералом Жюно

В Мальмезон к Наполеону приехал вернувшийся из Египта генерал Жюно. Уехать вместе с главнокомандующим генерал не смог, так как был тяжело ранен в живот, а потом, уже в Средиземном море, он был перехвачен англичанами и пробыл несколько месяцев у них в плену. Когда его, как это было принято в то время, обменяли на нескольких британских капитанов, он незамедлительно направился к Первому консулу.

Встреча была очень трогательной. Ее обстоятельства дошли до нас, благодаря «Мемуарам» жены генерала Лоры д’Абрантес.

– Ну, Жюно! – сказал Первый консул, когда они остались наедине. – И ты был так прост, что позволил взять себя этим англичанам! Но, судя по тому, что ты писал мне из Марселя, они, кажется, тебя ожидали… И, несмотря на мои приказания, Клебер не хотел отпустить тебя? Да? Прекрасно! Он, наверное, боялся, что вокруг меня будет слишком много друзей…

Они еще поговорили о генерале Клебере, трагическая смерть которого в Каире искупила все. Потом Наполеон спросил:

– Да, но что же ты хочешь теперь делать? Я всегда говорил, что докажу тебе свою дружбу при первой же возможности. Нет ли у тебя каких планов? Хочешь ли ты служить? Хочешь ли, чтобы я послал тебя в Рейнскую армию?

Жюно сделался красен, как гранат, что бывало с ним всегда при сильных ощущениях.

– Разве вы хотите уже отделаться от меня, генерал?.. Впрочем, если прикажете, я поеду к Моро доказать, что офицеры Итальянской армии не забыли своего дела в Египте.

– Ну, буря начинается! – воскликнул Первый консул. – Нет, нет, господин Жюно, вы не оставите меня. Я очень люблю генерала Моро, но все же не так, чтобы одаривать его своими лучшими друзьями…

И он потянул Жюно за ухо так, что оно сделалось длиннее на дюйм.

– Жюно! – продолжал Наполеон с большей важностью. – Я назначу тебя комендантом Парижа. Это место для человека доверенного, особенно теперь, и я не могу сделать выбора лучше… Но, – прибавил он, продолжая расхаживать по кабинету, – ты должен жениться. Это прилично, и не только для достоинства места, которое теперь займешь… Я знаю тебя и требую этого для твоей же собственной пользы…

– Где теперь Отелло? – вдруг спросил Первый консул после долгого молчания.

Речь шла о ребенке, который родился у Жюно в Египте в результате «весьма нежных отношений с одной из темнокожих красавиц». Как пишет историк Рональд Делдерфилд, «во время похода Жюно еще не был женат, появившаяся же у него впоследствии жена отзывалась о рабыне, как о семейной шутке, как бы иллюстрируя широту взглядов и терпимость французских женщин того периода».

– Отелло остался в Египте, – ответил Жюно, – но я велю привезти его сюда на первом же корабле.

Первый консул кивнул в знак одобрения.

– А мать? – спросил он.

– Также осталась в Египте, она под покровительством интенданта армии.

– Хорошо…

Наполеон надолго умолк. Наконец, он словно превозмог себя и, оглянувшись по сторонам, тихо промолвил:

– А Полина? Что сделалось с ней?

Теперь речь зашла о Полине Фурес, египетской любовнице главнокомандующего. Их роман развивался на глазах Жюно, на глазах всей армии, а потом Наполеон неожиданно уехал во Францию, и его связь с красавицей Беллилот (так звали Полину ее близкие друзья) прервалась.

– Я узнал, и то из английских журналов, – прибавил Наполеон с горькой усмешкой, – что генерал Клебер обходился с ней дурно после моего отъезда… Видимо, моя привязанность к ней была поводом к преследованиям… Все, кого я любил, не имели счастья нравиться ему…

Жюно не отвечал.

– Разве ты не слышишь? – сказал Первый консул громко и с досадой. – Спрашиваю еще раз: правда ли, как уверяют англичане, что этот человек был зверем с такой доброй и любезной женщиной?

Жюно усмехнулся, причем без всякой задней мысли, Наполеон, однако же, понял это иначе: он схватил Жюно за руку так, что оставил на ней следы от своих маленьких пальцев, побледнел и сказал дрожащим от гнева голосом:

– Как? Что же хочешь ты сказать? Неужели он…

Далее Лора д’Абрантес пишет:

«Жестокая буря чувств помешала ему говорить. Не любовь, и даже не воспоминания привели его в это почти ужасное состояние: одна мысль, что Клебер мог быть наследником его в любви госпожи Фурес, лишала его рассудка.

Жюно привел вопрос к настоящему значению. Он сказал, что госпожа Фурес встретила со стороны генерала Клебера препятствия только в получении паспорта, впрочем, так же, как и все, кто хотел оставить Египет…

Первый консул тотчас успокоился и обратил разговор к тому, что касалось Жюно».

Это свидетельство герцогини д’Абрантес не совсем сходно с версией Гертруды Кирхейзен, которая констатирует:

«И на этот раз, как с Жозефиной, первый, кто возбудил в сердце своего генерала сомнения относительно верности Беллилот, был опять-таки Жюно. Мысль о том, что Клебер был его преемником не только в командовании армией, но и в милостях его возлюбленной, зажгла в сердце Наполеона такое пламя ревности, какое возгорелось в нем только раз в жизни, когда он узнал, что Жозефина изменяет ему».

И уж совсем все это противоречит версии любителя пикантных и не всегда достоверных деталей Ги Бретона о том, что в ожидании отплытия во Францию «Полина, чтобы скрасить вынужденное бездействие, стала любовницей Жюно, который тоже готовился покинуть Египет».

Впрочем, было бы совсем удивительно, если бы жена Жюно спустя тридцать пять лет стала бы вдаваться в такие подробности, даже если бы знала о них наверняка.

Добавим лишь, что по одной из версий, по странному стечению обстоятельств, Жюно добирался до Франции на одном корабле с Беллилот. Во всяком случае, историк Эдмон Лепеллетье пишет:

«„Египтяночка” вернулась во Францию после отъезда Бонапарта, но корабль, на котором она ехала, попал в плен к англичанам. Когда она вместе с Жюно и несколькими офицерами и учеными, находившимися на борту „Америки”, была отпущена на свободу, примирение Бонапарта с Жозефиной уже состоялось, и дело 18 брюмера было выполнено».

Это всего лишь версия. Интересный факт, не более того, поэтому оставим его без комментариев.

Достоверно мы знаем, что Наполеон отказался принять Полину Фурес, однако подарил ей замок, дал приданое и выдал замуж. Вскоре она развелась и отправилась с одним из любовников в Бразилию. Во времена Реставрации Полина вернулась в Париж и, как пишет Эдмон Лепеллетье, «само собой разумеется, стала рьяной роялисткой. Ведь нельзя требовать от молодой любительницы приключений и от легкомысленной женщины особенной верности отвергшему ее императору».

Вышеописанный разговор весьма интересен. Он показывает, что уже в Египте Наполеон вовсю изменял своей любимой Жозефине, и произошло это после того, как он узнал о том, что она в Париже изменяет ему.

Лора д’Абрантес в своих «Мемуарах» пишет:

«Весь этот разговор происходил в Мальмезонском парке и длился больше часа».

Случай с мамелюком Али

Как известно, Наполеон привез из Египетского похода целый эскадрон мамелюков, участвовавший затем в его завоеваниях. Несколько из них, в том числе мамелюк Али, стали личными телохранителями будущего императора.

Этот мамелюк Али был достаточно странной личностью. По европейским меркам, конечно. Камердинер Наполеона Констан Вери в своих «Мемуарах» рассказывает такой случай, произошедший в Мальмезоне:

«Ибрагим взял себе имя Али, перейдя на службу к мадам Бонапарт. Он был уродливее любого араба, а взгляд его был страшно злобным. Я вспоминаю один случай, имевший место в Мальмезоне, и он может прекрасно дать представление о его характере. Однажды, когда мы играли на лужайке перед дворцом, я случайно толкнул его, и он упал. Разъяренный из-за этого падения, он вскочил, выхватил свой кинжал, с которым не расставался никогда, и бросился на меня. Я сначала посмеялся, как и все остальные, над его падением, а потом продолжил бегать. Но тут раздались предупредительные крики моих товарищей, я повернулся, чтобы посмотреть, что происходит у меня за спиной, и только тут я заметил в его руках оружие. Я резко остановился, уставившись на кинжал, а потом лишь чудом увернулся от удара, направленного мне точно в грудь. В свою очередь, я разозлился, и меня тут можно понять. Я схватил его за широкие штаны и сильно толкнул в сторону мальмезонской речки, в которой глубина составляла отсилы два фута. Он пошатнулся, кинжал выпал из его рук и плюхнулся в воду, и это сделало моего противника не столь грозным. От обиды он стал кричать так громко, что мадам Бонапарт услышала его, а так как она была очень добра к своему мамелюку, меня здорово отругали. В любом случае, несчастный Али так плохо умел ладить с людьми, что вскоре он перессорился со всеми, и дело кончилось тем, что его отправили в Фонтенбло».

Переезд Наполеона в Сен-Клу

Мальмезонский замок использовался для заседаний правительства вплоть до осени 1802 года. В августе 1802 года была принята новая конституция, и Наполеон был провозглашен Пожизненным консулом. Изменение формы правления во Франции изменило и статус Мальмезона.

Прием в Мальмезоне в 1802 году. Художник Ф. Фламенг

Констан Вери по этому поводу пишет:

«Мальмезон – дом, который становился день ото дня все больше и больше переполнен людьми, не удовлетворял больше Первого консула. В связи с этим стало необходимо более обширное жилище, и выбор Первого консула пал на Сен-Клу. Жители Сен-Клу адресовали в Законодательное собрание петицию, в которой просили сделать дворец летней резиденцией Первого консула».

Историк Гектор Флейшман уточняет:

«В день, когда Бонапарта сделали Пожизненным консулом, он решил, что безыскусная мальмезонская жизнь не подходит для первого чина Республики. Это произошло 14 термидора X года (2 августа 1802 года). А 20 сентября он отправился в Сен-Клу, чтобы осмотреть замок. И замок ему понравился. Так Сен-Клу стал постоянной резиденцией Бонапарта».

Таким образом, Жозефина осталась практически единственной хозяйкой Мальмезонского имения.

Сен-Клу – это западный пригород Парижа, расположенный на берегу Сены в десяти километрах от центра города. Назван он так в честь внука короля Хлодвига Клодоальда, гробница которого расположена в пределах города.

Замок в Сен-Клу, находящийся буквально в двух шагах от Мальмезона, был построен в 1572 году, а еще с 1693 по 1766 год здесь действовал один из лучших фарфоровых заводов Франции.

В 1658 году король Людовик XIV купил замок Сен-Клу для своего брата, герцога Орлеанского. В 1782 году этот замок был передан Людовиком XVI Марии-Антуанетте, а перед государственным переворотом 18–19 брюмера (9—10 ноября 1799 года) здесь некоторое время заседали Совет Старейшин и Совет Пятисот. Замок Сен-Клу в самом деле очень понравился Наполеону. Тем не менее он еще долго продолжал приезжать в ставший ему таким родным Мальмезон. Его туда тянуло. Только там он мог еще чувствовать себя свободным и счастливым.

Гектор Флейшман констатирует:

«К Мальмезону, как и ко всем вещам и существам первых лет его славы, Бонапарт сохранит тайное влечение.

Когда Бонапарт хотел убежать от самого себя и от своего сердца, он ехал в Мальмезон, чтобы насладиться безмолвным опьянением воспоминаний. Мальмезон видел его без орлов и пурпура, окруженного семьей и прекрасного своей будущей славой. Там он мог смеяться, бегать по аллеям».

Глава шестая. Покушения на Наполеона

Секретарь Наполеона Клод-Франсуа де Меневаль вспоминает:

«После Амьенского мира восемь или девять месяцев прошли поровну в поездках между Мальмезоном и Сен-Клу, куда Первый консул въехал, определив его своей новой резиденцией весной того же года».

Это же подтверждает и камердинер Наполеона Констан Вери:

«Первый консул расположился в Сен-Клу, хотя в это же время он также часто бывал и Мальмезоне. Но ему и Жозефине приходилось разрываться между двумя резиденциями, ибо их поездки в Париж были очень частыми не только из-за государственных дел, требовавших чуть ли не постоянного присутствия Первого консула, но и из-за увлечения генерала Бонапарта театром и итальянской оперой».

Стоит ли говорить, что эти бесконечные поездки из Парижа в Мальмезон и обратно представляли значительную опасность.

* * *

Напомним, что после государственного переворота 18–19 брюмера (9—10 ноября 1799 года), совершенного при активном участии Наполеона, Директория, коллегиально правившая до этого во Франции, была упразднена, и власть в стране была вверена трем консулам – самому Наполеону Бонапарту, Эмманюэлю Сийесу и Пьеру-Роже Дюко.

Это был государственный переворот, не оправдывавшийся никакой серьезной внутренней или внешней опасностью. Но после революции 1789 года во Франции было произведено столько различных переворотов, а конституция так часто и бесцеремонно нарушалась, что события 18–19 брюмера вызвали скорее удивление, чем негодование.

Через месяц была подготовлена соответствующая новой власти конституция, но ее необходимо было провести через процедуру всенародного голосования. Необходимо – нет проблем. Были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Вместо того чтобы созвать первичные собрания, на которых когда-то подавались голоса за конституцию 1793 года и конституцию 1795 года, их просто признали фактически упраздненными. Какие-либо публичные прения новой власти не были нужны, и было принято решение заставить граждан голосовать поодиночке путем открытой письменной подачи голосов.

По этому поводу историк Альбер Вандаль пишет:

«Что конституция будет принята, это не подлежало сомнению, но друзья Бонапарта несколько боялись оцепенения и инертности масс. При прежних плебисцитах народ никогда не отвечал на поставленный ему вопрос отрицательно, но воздерживавшихся от подачи голоса всегда было несравненно больше, чем голосовавших».

На этот раз все было продумано и организовано гораздо хитрее, и голосование протекало в относительном спокойствии.

Альбер Вандаль пишет:

«Не было ни подготовительных собраний, ни шумных съездов; в определенных местах скрыты были двойные списки, куда граждане могли вносить свое одобрение или отказ. Многие из них не решались приходить и записываться, из опасения, как бы в случае нового переворота этот список имен не обратился в список лиц, подлежащих изгнанию; эти страхи не свидетельствовали о твердой вере в стойкость и беспристрастность правительства. Чтобы успокоить граждан и привлечь их к голосованию, пришлось обещать им, что записи будут потом сожжены. Войска подавали голоса отдельно».

Генерал Лефевр, например, собрал своих людей на Марсовом поле и повел дело быстро, по-военному. Солдатам прочитали указ для того, чтобы каждый мог свободно высказаться о нем; затем бравый генерал произнес пылкую речь и в порыве красноречия, чересчур уж наивного, воскликнул:

– Мы переживаем вновь золотые дни революции. Утверждение конституции положит конец нашим распрям. Только бунтовщики способны отвергнуть ее. Клянемся нашими штыками истребить их!

И солдаты голосовали так, как им было приказано.

Первый Наполеоновский плебисцит, который еще называют плебисцитом VIII года, имел место 25 декабря 1799 года. По официальным данным, за новую конституцию, сделанную под трех консулов во главе с Наполеоном и, кстати сказать, уже принятую за двенадцать дней до этого, проголосовало три с лишним милиона человек, против – всего чуть больше полутора тысяч человек.

Следует отметить, что реальных голосов «за» было подано лишь чуть больше полутора миллионов. Эти цифры показались тогдашнему министру внутренних дел Люсьену Бонапарту (по совместительству – брату Наполеона) слишком несерьезными, и он самовольно добавил к ним численность сухопутной армии и флота, подразумевая, что все военные конечно же проголосовали бы «за». В некоторых частях голосование действительно проводилось, но солдаты там отвечали на вопрос командира хором, поэтому голосов «против» просто не было слышно. Кроме того, Люсьен Бонапарт добавил к проголосовавшим «за» еще неких девятьсот тысяч человек. Главной задачей хитроумного Люсьена было всеми правдами и неправдами «перевалить» через психологически важный и знаковый трехмиллионный рубеж, что и было успешно сделано.

После объявления официальных результатов плебисцита Наполеон первым делом закрыл сто шестьдесят из существовавших в стране ста семидесяти трех газет (через некоторое время их останется лишь четыре). Сделав это и обеспечив себе недоступность для критики снизу, он «убрал» неугодного ему консула Сийеса, откупившись от него на время высокооплачиваемой должностью президента Сената. Бывший аббат все правильно понял и не стал отказываться от годового оклада в двести тысяч франков.

Пост второго консула «незаметно» перешел к юристу Жану-Жаку-Режи де Камбасересу, а третьим консулом стал финансист Шарль-Франсуа Лебрён.