Нравы Мальмезонского дворца

Летом 1800 года после крупной победы над австрийцами при Маренго стало ясно, что Наполеон может делать с ликующей Францией все, что ему заблагорассудится.

* * *

После этого роялистски настроенная эмиграция поняла, что Наполеон не из тех, кем можно управлять. Он уже давно перестал ощущать себя простым генералом и был готов управлять страной сам. Фактически он и был уже правителем Франции, наделенным почти неограниченной властью. Понятно, что в таких условиях желание враждебного Франции Лондона «убрать» Наполеона еще более укрепилось. Осуществить это желание британская разведка попыталась руками осевших в Лондоне французских роялистов.

Практически в то же самое время подобная мысль возникла и в кругах ярых якобинцев, грустивших об уходящей в забвение Великой французской революции. Для них идеи демократии не были пустым звуком, они своими руками создавали республику и по праву считали себя ее наследниками. Отчаянные средства, которыми они ее создавали, всем известны, и теперь, видя, как Наполеон присваивает себе власть в стране, они считали себя обязанными отомстить.

Историк Андре Кастело по этому поводу пишет:

«Экстремисты – якобинцы и роялисты – не выносили такого позорного зрелища, когда большинство прежних революционеров и большая часть эмигрантов низкопоклонствовали перед новым хозяином».

В результате первый год Консульства представлял собой череду заговоров, направленных против Наполеона, на которого как роялисты (правые), так и якобинцы (левые) смотрели не иначе как на узурпатора и тирана, как на позор искренне любимой ими Франции.

Мальмезонский дворец со стороны парка. Современный вид

Камердинер Наполеона Констан Вери в своих «Мемуарах» рассказывает:

«После возвращения Первого консула из Египта на его жизнь было совершено несколько покушений. Полиция неоднократно предупреждала его о том, чтобы он был настороже и не подвергал себя риску, прогуливаясь в одиночку в Мальмезоне. До последнего времени первый консул вел себя весьма беззаботно в этом отношении; но западни, подстерегавшие его даже в уединененной обстановке семейного круга, вынудили его принять меры предосторожности и стать более благоразумным. Теперь утверждается, что все эти заговоры были всего лишь сфабрикованы полицией, которая хотела казаться более необходимой, или что сам Первый консул организовывал все это, чтобы усилить интерес к собственной персоне. Абсурдность всех попыток покушения на его жизнь якобы только подтверждает подобные догадки…

Пусть будет, что будет, но я поведаю о том, чему я сам был свидетелем во время первого месяца моего пребывания в Мальмезоне. Ни один человек там, во всяком случае, в моем присутствии, не выказывал сомнений в отношении реальности всех этих попыток.

Для того чтобы избавиться от Первого консула, его враги считали, что все средства хороши; они просчитывали все до мелочей, не забывали даже его рассеянность».

Далее Констан Вери приводит пример одного из таких покушений:

«В комнатах Первого консула в Мальмезоне проводились ремонт и работы по украшению каминов. Подрядчик, ответственный за эту работу, прислал в замок резчиков по мрамору, в число которых, судя по всему, втерлись несколько жалких негодяев, нанятых заговорщиками. Охрана Первого консула была постоянно начеку и проявляла высочайшую наблюдательность: среди рабочих были замечены люди, которые только делали вид, что работают, но их внешность, манера поведения, профессионализм резко отличались от других рабочих. Эти подозрения, к сожалению, остались всего лишь подозрениями, но когда апартаменты были уже готовы для приема первого консула, и он должен был вот-вот занять их, кто-то, проводя окончательный осмотр помещений, нашел на письменном столе табакерку с нюхательным табаком, во всех отношениях похожую на те, которыми пользовался Бонапарт. Сначала было решено, что эта табакерка действительно принадлежит ему и что она была положена и забыта на столе его камердинером; но сомнения, вызванные подозрительным поведением некоторых резчиков по мрамору, привели к дальнейшему расследованию. Состав табака был изучен и качество его подвергнуто тщательному анализу. Выяснилось, что табак был отравлен».

Вслед за этим Констан Вери рассказывает историю о том, как заговорщики, решив захватить Первого консула, раздобыли мундиры консульской охраны. Дело обстояло следующим образом:

«Заговорщики обещали организовать нападение на охрану замка Мальмезон и силой похитить из замка Первого консула. Для этого они обзавелись точно такими мундирами, которыми пользовалась консульская охрана, день и ночь стоявшая на страже замка и следовавшая за Бонапартом в конном строю во время его поездок. В этих мундирах, используя специальные сигналы, они вместе со своими сообщниками (мнимыми резчиками по мрамору), находившимися внутри замка, могли легко смешаться в толпе настоящих охранников, которые столовались в замке и были там расквартированы. Они даже могли вплотную подойти к Первому консулу и похитить его. Однако весь этот первоначальный план покушения был забракован ввиду сомнительности его исполнения, и заговорщики льстили себя надеждой, что добьются успеха в своем предприятии более верным путем и с меньшим риском для себя. Зная о частых поездках Первого консула в Париж и используя маскировочные мундиры, они планировали равномерно рассредоточиться вдоль дороги среди регулировщиков эскорта Первого консула и затем зверски убить их. Сборным пунктом заговорщики определили карьер у Нантерра, но их заговор провалился и во второй раз. В парке в Мальмезоне был один глубокий карьер; существовали опасения, что карьер можно использовать для того, чтобы скрыться там и потом напасть на Первого консула во время его прогулок в одиночку. В связи с этим было решено перекрыть вход в карьер железными воротами».

* * *

Пока Наполеон во Франции медленно, но верно двигался к императорскому венцу, Лондон был буквально наводнен французскими эмигрантами. Наиболее агрессивно настроенные из них группировались там вокруг трех личностей: графа д’Артуа, герцога Беррийского и принца де Конде.

Шарль-Филипп де Бурбон, граф д’Артуа, был младшим братом казненного в 1793 году Людовика XVI. После революции он вместе с другими французскими дворянами и уцелевшими вождями вандейского восстания нашел приют в Англии. Впоследствии (в 1824 году) он станет французским королем под именем Карла X.

Шарль-Фердинанд де Берри, или герцог Беррийский, был сыном графа д’Артуа, и в 1803 году ему было всего двадцать пять лет.

Принц Луи-Жозеф де Конде также принадлежал к свергнутому дому Бурбонов. Несмотря на свои почти семьдесят лет, он возглавлял эмигрантскую армию, которая в 1814 году вторгнется во Францию вместе с союзными русско-австро-прускими войсками.

Все они, как говорится, «плели в Лондоне нити коварных заговоров» против революционной Франции. Правда, существует версия, что вся эта идея с заговором была разработана самим начальником полиции Наполеона Жозефом Фуше и претворялась в жизнь через его тайного агента Жана-Клода Меге де ля Туша, которого историк Виллиан Слоон образно называет одним из «негодяев, столь часто появляющихся из мрака в смутные времена».

Жермена де Сталь в своих «Мемуарах» в этом вопросе идет еще дальше, обвиняя во всем самого Наполеона. Она пишет:

«Этот заговор, послуживший поводом для бесчисленных злодеяний Бонапарта, был задуман им самим; он управлял заговорщиками с дьявольским искусством, которое следует описать во всех подробностях.

Он отправил в Англию якобинца, который мог заслужить право вернуться на родину, только оказав услуги Первому консулу. Человек этот, звавшийся Меге, явился среди эмигрантов, словно Синон[2], представивший себя жертвой греков, среди троянцев… Меге без труда ввел в обман несколько государственных мужей, управлявших страной в ту пору… Агент Бонапарта, притворявшийся его врагом, утверждал, что во Франции есть множество недовольных, готовых поднять восстание».

Этот Меге де ля Туш действительно был агентом тайной полиции. Прибыв в Лондон, он вступил в контакт с представителями британского правительства и французскими эмигрантами, в частности, с бывшим морским министром графом де Мольвиллем, соблазнив их планом заговора против Наполеона. Удалось ему «запудрить мозги» даже главе британской разведки в Мюнхене Фрэнсису Дрейку. Одновременно с этим Меге де ля Туш информировал обо всем французскую сторону.

Безусловно, обвинять одного Фуше в организации заговора против Наполеона нельзя. Да и зачем ему это было бы нужно? Не для того же, чтобы поднять свой авторитет, вовремя «раскрыв» заговорщиков? Это было бы слишком примитивно. По этому поводу очень верно пишет в своих «Мемуарах» барон де Барант:

«Не следует думать, что полиция собиралась руками агентов готовить покушения на Первого консула с тем, чтобы в последнюю минуту их раскрыть. Ни один полицейский не рискнет ввязываться в игру столь глупую».

Первопричина заговора находилась гораздо выше. Ведь трудно не признать тот факт, что одной из целей Наполеона была компрометация своих противников через представление их лидерами заговорщиков. Кроме того, его полиция стремилась заманить в заготовленную ловушку представлявших большую опасность бурбонских принцев.

Была у Наполеона цель и «покруче». Четкую формулировку этой цели можно найти в «Мемуарах» мадам де Сталь:

«Но зачем было Первому консулу разжигать заговор против самого себя, грозивший ему столькими опасностями? Все дело в том, что он нуждался в предлоге для перемены формы правления; что же касается заговорщиков, то он не сомневался, что сумеет вовремя их остановить…

Не существовало никакой явной причины для перемены порядка вещей и требовалось сослаться на заговор, в котором были бы замешаны англичане и Бурбоны, разжечь, таким образом, пыл сторонников революции и с их помощью, якобы для предотвращения возврата к старому порядку, ввести во Франции порядок ультрамонархический. Замысел этот кажется весьма сложным, между тем суть его была весьма проста: следовало внушить революционерам, что их интересы в опасности, а затем предложить им помощь и защиту в обмен на окончательный отказ от былых принципов. Именно так Бонапарт и поступил».

Как бы то ни было, заговор явно осуществлялся под контролем консульской полиции, и Наполеон (особенно поначалу) знал о многих шагах заговорщиков. Министерство полиции еще со времен Фуше имело картотеку, содержащую более тысячи досье на особенно опасных роялистов. Она носила название «шуанская география».

Согласно планам лондонских заговорщиков, весной 1800 года Жорж Кадудаль, один из главарей контрреволюционного восстания в Вандее, должен был устранить Наполеона, напав на него с группой вооруженных людей, когда тот будет ехать из Парижа в свой загородный замок в Мальмезоне. Дело представлялось несложным: Первого консула обычно сопровождал отряд из десяти-двенадцати гвардейцев, которых при желании можно было перестрелять из засады в течение одной-двух минут.

По свидетельствам очевидцев, Жорж Кадудаль был фанатиком в самом полном значении этого слова. Родился он в 1771 году в Оре (Бретань) в зажиточной крестьянской семье. После окончания учебы он стал работать клерком у нотариуса. С 1787 года молодой человек увлекся новыми идеями, ставшими прелюдией будущей республики, но быстро разочаровался в них. В разразившейся после революции гражданской войне в Вандее Кадудаль уже воевал на стороне короля. Постепенно он превратился в одного из лидеров шуанского движения, стал генерал-лейтенантом королевской армии и главнокомандующим шуанской армией в Бретани. Он десятки раз рисковал своей жизнью, бывал в самых невероятных переделках и теперь без колебаний был готов предпринять все возможное, чтобы сместить Бонапарта, в котором он видел победоносное выражение ненавистной ему революции, узурпатора, мешающего законному королю из рода Бурбонов взойти на престол. В свое время министр полиции Фуше заслал двух своих агентов к Кадудалю, но тот оказался весьма проницательным и без труда разоблачил их. Обоих повесили на деревьях в назидание другим.

Историк А.З. Манфред пишет о Кадудале:

«Жорж Кадудаль в шуанском движении, в роялистской партии занимал особое положение. Этот бретонский крестьянин, не получивший образования, не умевший грамотно писать, был наделен от природы живым и острым умом, наблюдательностью и зоркостью охотника, умением вести за собой людей. Огромного роста, поразительной физической силы, он мог казаться неуклюжим медведем, если бы не сочетал эту тяжеловесную массивность с непостижимой ловкостью и изворотливостью. Он был фанатически предан делу Бурбонов и брал на себя самые сложные поручения. То не был заурядный убийца вроде Маргаделя[3], в иное время, например в Средние века, такой человек мог бы стать предводителем какой-либо религиозной секты или движения жакерии. В начале девятнадцатого столетия он стал одним из главарей шуанского подполья, и заносчивые чванливые аристократы беспрекословно выполняли приказы этого немногословного человека».

По поводу первой попытки покушения Жоржа Кадудаля Гектор Флейшман пишет:

«Однажды англичане воспользовались простотой и даже беспечностью, царившей в Мальмезоне, и попытались захватить Бонапарта, выехавшего в Париж всего с двенадцатью человеками эскорта. Кадулаль и сто его сообщников, переодетые в мундиры национальных гвардейцев, взялись за это предательское дело за вознаграждение в сто тысяч франков. Заговор вовремя раскрыли».

На самом деле все обстояло не совсем так. Действительно, согласно планам лондонских заговорщиков, весной 1800 года Жорж Кадудаль должен был устранить Первого консула, напав на него с группой вооруженных людей, когда тот будет ехать из Парижа в Мальмезон. Но Кадудаль, каким бы коварным и продажным его ни рисовали, был не таким человеком, чтобы с отрядом в сто человек нападать на двенадцать человек эскорта Наполеона. Как ни странно, человек этот был, в определенном смысле, даже благородным.

Позже, когда его арестуют, его поведение на суде будет коренным образом отличаться от поведения других участников заговора. Он будет четко говорить о своих целях во Франции, на все вопросы он будет отвечать коротко и ясно, стараясь никого не подвести и не предать. На вопрос о способе планировавшегося покушения он ответит так:

– Мы готовились напасть на Первого консула.

– С кинжалами в руках?

– Нет. C таким же оружием, как и у его эскорта.

– Объясните подробнее.

– Я посчитал, что при Бонапарте всегда находится порядка тридцати охранников. Чтобы все было по-честному, я набрал двадцать девять единомышленников. Я хотел натянуть через дорогу веревку, чтобы заставить эскорт остановиться. Потом все зависело бы от нашей храбрости и удачи.

Как известно, эта попытка нападения на Наполеона по ряду причин не удалась. Потом Жорж Кадудаль бежал в Англию, где продолжил вести антинаполеоновскую деятельность. Потом он вновь приехал во Францию, чтобы еще раз попытаться убить Наполеона, но был схвачен и 25 июня 1804 года казнен.

* * *

По поводу организации системы безопасности в Мальмезоне Констан Вери пишет следующее:

«Консьерж Мальмезона, пользовавшийся полнейшим доверием, специально натренировал для охраны замка несколько больших собак, среди которых были два громадных ньюфаундленда. Работа по усовершенствованию поместья Мальмезон шла постоянно, и большое число рабочих оставались там на ночь. Их предупредили, чтобы они не выходили по ночам в одиночку, но однажды ночью, когда смотрители с собаками были в гостях у рабочих и позволили им поласкать собак, очевидное послушание и покорность последних подтолкнула одного из рабочих к опрометчивому шагу – выйти погулять наружу. Считая, что верный путь избежать снаружи опасности – заручиться покровительством одного из этих сильных животных, он взял одну из собак с собой, и оба с самым дружеским настроем вышли на дома; но лишь только они оказались вне дома, как собака прыгнула на своего незадачливого друга и повалила его на землю. Крики несчастного рабочего привлекли внимание охранника, который тут же прибежал на помощь. И как раз вовремя: собака, прижав рабочего к земле, вцепилась ему в горло. Рабочий был спасен, но сильно поранен. Госпожа Бонапарт, узнав о происшествии, дала указание вылечить рабочего до полного выздоровления и, передав ему солидное денежное вознаграждение, порекомендовала быть более осторожным в будущем.

Наполеон, пересекающий Альпы. Художник Жак Луи Давид. Из собрания Мальмезона

Каждый раз, когда Первому консулу удавалось урвать минуту от государственных дел, он спешил и Мальмезон. Вечер каждого последнего дня десятидневной недели был временем надежд и радости в замке. Госпожа Бонапарт посылала домашних в конном порядке и пешком, чтобы те встретили ее мужа. Очень часто на встречу с ним она отправлялась сама, в сопровождении дочери и друзей. Когда я был свободен от своих обязанностей, то выходил в одиночку, чтобы встретить его; ибо у всех нас было к Первому консулу одно и то же чувство большой привязанности и мы тревожились и беспокоились за него. И столь велики были неприязнь и дерзость его врагов, что дорога, хотя и короткая, между Парижем и Мальмезоном просто кишела опасностями и ловушками. Мы знали, что много раз его враги планировали похитить его на этой дороге и что подобные попытки могли быть возобновлены. Наиболее опасным местом был карьер у Нантерра, о котором я уже рассказывал: поэтому то место было тщательно изучено и охранялось каждый раз, когда Первому консулу приходилось проезжать мимо него. Наконец, впадины у карьера были засыпаны землей и дорога исправлена.

Первый консул был благодарен нам за нашу привязанность, хотя он сам, казалось, никогда не испытывал чувства страха или тревоги. Очень часто он в мягкой форме подсмеивался над нашим беспокойством и с серьезным видом рассказывал Жозефине о том, как ему с большим трудом удалось спастись по дороге домой, как зловещие личности множество раз попадались ему на пути, а один был столь дерзок, что даже стал целиться в него, и т. д. И когда он видел Жозефину действительно испуганной, то разражался смехом, ласково трепал ее по щеке или целовал в щеку и шею, говоря при этом: „Не бойся, маленький гусенок, они не посмеют мне что-либо сделать”».

Конечно, по нынешним меркам, все эти меры безопасности в виде собак или засыпанных карьеров выглядят просто смехотворно. В этом смысле слова Гектора Флейшмана о «простоте и даже беспечности, царившей в Мальмезоне», выглядят абсолютно верными, а утверждение Констана Вери о том, что Наполеон «никогда не испытывал чувства страха или тревоги», – удивительным. Фактически можно, наверное, говорить о том, что уберегли Наполеона в то время лишь непрофессионализм и даже некоторая наивность подсылавшихся для его устранения людей.

Глава седьмая. Сын Гортензии де Богарне

Говоря о Мальмезоне, невозможно не затронуть историю Гортензии де Богарне, дочери Жозефины от первого брака.

Гортензия де Богарне. Художник Анн Луи Жироде-Труасон

Камердинер Наполеона Констан Вери пишет:

«Мадемуазель Гортензия никогда не покидала свою мать, и они до самозабвения были преданы друг другу. Они часто совершали конные прогулки в окрестностях замка. Однажды, когда конная кавалькада возвращалась во внутренний двор Мальмезона, лошадь, на которой восседала Гортензия, неожиданно чего-то испугалась и понеслась. Гортензия была искусной и очень энергичной наездницей, поэтому в создавшейся ситуации она попыталась спрыгнуть с лошади на придорожную траву; но тесьма, которая скрепляла под ее ногой низ юбки для верховой езды, помешала ей быстро освободиться от лошади. В результате лошадь сбросила ее и протащила несколько метров. К счастью, мужчины, участники кавалькады, увидели, как Гортензия свалилась, и спрыгнули со своих коней как раз вовремя, чтобы спасти ее; благодаря исключительно счастливому случаю она не получила даже царапин и первой стала смеяться по поводу случившегося».

* * *

Как известно, 4 января 1802 года Гортензию выдали замуж за одного из младших братьев Наполеона Луи Бонапарта. Официально от этого брака у нее родились три сына: Наполеон-Шарль (родился 10 октября 1802 года), Наполеон-Луи (родился 11 ноября 1804 года) и Шарль-Луи-Наполеон (родился 20 апреля 1808 года).

К несчастью, Наполеон-Шарль умер 5 мая 1807 года, не дожив и до пятилетнего возраста.

Как утверждает Ги Бретон, «этого ребенка, начиная с его рождения в 1802 году, все считали сыном императора».

Мы уже знаем, что в 1802 году семья Наполеона Бонапарта, бывшего тогда Первым консулом, переехала жить в замок Сен-Клу, однако Жозефина и ее дочь продолжали часто навещать Мальмезон. Простые расчеты показывают, что зачат Наполеон-Шарль был где-то в январе 1802 года, и, по словам все того же Ги Бретона, «ходили слухи о том, что очарование и грациозность Гортензии так волновали кровь ее отчима, что он частенько наведывался к падчерице».

Подтверждений этим слухам множество. В частности, генерал Тьебо в своих «Мемуарах» пишет:

«Как только Гортензия достигла половой зрелости, Первый консул стал проявлять к ней повышенный интерес, и мадам Кампан с согласия Жозефины стала организовывать их свидания. Едва приезжал Первый консул, мадам Кампан тут же уводила с собой Каролину, которая хотя и была очень молода, но женским чутьем обо всем догадывалась».

Поясним, что младшая сестра Наполеона Каролина Бонапарт и Гортензия де Богарне одно время находились в знаменитом пансионе госпожи Кампан в Сен-Жермен-ан-Ле. При этом Каролина была на год старше Гортензии, но они быстро стали подружками.

Бывший адъютант короля Вестфалии Жерома Бонапарта де Рикар пишет:

«Утверждали, что между Наполеоном и его приемной дочерью не было никакой преступной связи, но те, кто это утверждали, явно грешили против истины. Весь двор и весь Париж знали, какое огорчение эта связь доставляла Жозефине, а все обстоятельства женитьбы Луи обсуждались как в городе, так и в кулуарах Тюильри».

Жан-Поль Пеллерен вообще без всяких обиняков утверждает, что «человек необузданных страстей, Наполеон доводился своему сыну одновременно дедом и дядей».

Против подобных обвинений выступает секретарь Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн, который утверждает:

«Это чистая ложь, утверждать, что Бонапарт питал к Гортензии какие-то другие чувства, кроме тех, которые мог питать отчим к падчерице».

Но другой близкий к Наполеону человек барон Мунье отвечает на это так:

«Бурьенн задумал доказать в своих „Мемуарах”, что между Наполеоном и его падчерицей не существовало никакой интимной связи. Мне же кажется, что все это не так. Господин Лесперра часто говорил мне об этой связи, как об общеизвестном факте. Такого же мнения придерживалась и семья императора.

Все считали старшего сына Луи ребенком Наполеона. Он даже хотел усыновить его официально и сделать своим наследником. Я своими глазами видел в начале 1806 года, как Наполеон вел ребенка за руку по одной из галерей Сен-Клу. На лице императора были написаны и удовольствие и гордость. Мальчик был пригож лицом и очень на него похож. Пока ребенок был жив, планы развода откладывались за ненадобностью: ведь у него был наследник».

* * *

Загадка этого ребенка вот уже почти два века делит историков на два лагеря. Представители этих лагерей пытаются объяснить необычное отношение Наполеона к Гортензии де Богарне и к Наполеону-Шарлю по-разному. Попробуем разобраться в этих взглядах на проблему.

Очевидно, что Наполеона Бонапарта очень волновал вопрос о наследнике. У Жозефины уже было двое детей от первого брака, поэтому Наполеон, как пишет Ги Бретон, «был не очень уверен в своих детородных способностях».

Гортензия с ребенком

У него было несколько вариантов решения этой проблемы. Первое, что приходило в голову, – это развестись с Жозефиной и жениться на более молодой женщине. Но, во-первых, Наполеон любил Жозефину, а во-вторых, уверенности в себе у него не было. Поэтому он решил проявить себя благородным супругом. «Ну, как я могу прогнать эту милую женщину только из-за того, что я сам стал более велик? Нет, это – выше моих сил, у меня человеческое сердце, ведь не тигрица же меня воспитала!» – говорил Наполеон члену Государственного совета графу Рёдереру.

Второе решение было подсказано Наполеону его семейством. Можно было назначить наследником кого-нибудь из его братьев. Но тогда возник бы спор между Жозефом и Люсьеном: первый был старшим по возрасту, второй – отцом семейства. Жозеф был старшим из братьев, он родился в 1768 году. Люсьен же еще в 1794 году зачем-то женился на малограмотной владелице деревенской гостиницы Катрин Бойе (видимо, тогда это казалось ему очень выгодной партией), которая к тому же была на два года старше его. От этого брака у Люсьена было две дочери.

Первый консул отклонил оба эти варианта и нашел третье решение: женить своего третьего брата Луи на Гортензии де Богарне и усыновить их первого ребенка (это конечно же должен быть мальчик, в жилах которого будет течь одновременно и кровь Бонапартов и кровь «его несравненной» Жозефины!). О будущем ребенке Гортензии и Луи Наполеон говорил Жозефине: «Мы усыновим или удочерим его, и это утешит нас в том, что мы не имеем собственных детей». Но план этот не встретил одобрения. Впрочем, как пишет историк Рональд Делдерфилд, «это, однако, не могло стать причиной для его отклонения».

* * *

Семнадцатилетняя Гортензия, родившаяся 10 апреля 1783 года в Париже, была красивой девушкой, полной веселья и обаяния. Она была весьма привлекательна, хотя и несколько легкомысленна. Но какая красивая девушка не легкомысленна в семнадцать лет? Естественно, вокруг нее роились кавалеры, и ей все это страшно нравилось.

Луи Бонапарт, родившийся 2 сентября 1778 года на Корсике, напротив, был угрюмым и нелюдимым. Десмонд Сьюард в книге «Семья Наполеона» описывает его следующим образом:

«Луи постоянно пребывал в отлучке по причине слабого здоровья и проводил дни, уткнувшись носом в книгу или предаваясь мечтаниям. Он страдал от некой жестокой, хотя и точно не установленной хвори, возможно, последствий гонореи, в результате чего был подвержен ревматическим приступам, которые, в конце концов, сделали его калекой. В душевном плане он был не более здоров, нежели физически, и часто страдал от вспышек ревности или мании преследования, которые, согласно некоторым предположениям, являлись следствием его гомосексуализма».

Это был раздражительный ипохондрик с неизменно мрачным выражением лица. Очень привлекательный жених, не правда ли? Узнав о намерениях Наполеона выдать ее замуж за Луи Бонапарта, Гортензия, которая в то время флиртовала с красавцем Дюроком, будущим гофмаршалом двора Наполеона, разрыдалась. Но мать быстро дала ей понять, что это пускай и не самое приятное замужество и рождение ребенка поможет спасти ее от грозящего ей развода. Гортензия была очень привязана к матери и, в конце концов, уступила.

Церемония бракосочетания состоялась 4 января 1802 года в салоне особняка на улице Победы в Париже. Луи Бонапарту в то время было двадцать четыре года, а Гортензии – девятнадцать лет. Проводил церемонию кардинал Джованни Капрара, архиепископ Миланский. Гортензия была бледна от проведенной в слезах ночи. Жозефина, испытывавшая чувство вины перед дочерью, слез не скрывала и прорыдала всю церемонию, но это при желании можно было списать на слезы умиления.