Нравы Мальмезонского дворца

Библиотека в Мальмезоне и сейчас выглядит просто великолепно. Ее Персье и Фонтен также сделали из трех бывших маленьких комнат. В результате получился зал размером тринадцать на шесть метров. Удивительно, но роспись потолка (а это почти восемьдесят квадратных метров) была выполнена всего за десять дней. В библиотеке был поставлен огромный стол и двенадцать стульев. Общее количество книг в библиотеке Наполеона доходило до четырех с половиной тысяч.

Гектор Флейшман пишет:

«Библиотека – любимое место занятий Бонапарта. Она разделена на три части дорическими колоннами красного дерева, поддерживающими декорированные арки. Письменный стол из красного дерева с золоченой бронзой, с самопритворяющимися ящиками. Чернильный прибор из слоновой кости с бронзовыми инкрустациями и тремя вазами. Средняя ваза скрывает звонок. Сбоку – бронзовый золоченый факел в три свечи. Вертящееся кресло из вяза, обитое зеленым шелковым кантом.

Когда на улице бывало жарко, письменный стол из библиотеки выносили на улицу и ставили под тиковый тент, на маленький мостик, перекинутый через ров во дворе».

По всей длине первого этажа замка идет галерея. Ее заканчивал уже архитектор и декоратор Жозефины Луи Берто, приглашенный в Мальмезон в сентябре 1805 года. Работы были закончены в 1808 году, и галерея получилась длиной в тридцать четыре с половиной метра и шириной почти в одиннадцать метров. Вся она была увешана картинами и уставлена скульптурами.

Гектор Флейшман пишет:

«Из трех комнат нижнего этажа сделали галерею, куда потом свезли множество бесценных картин и античных статуй».

Бернар Шевалье отмечает:

«Жозефина, похоже, очень интересовалась живописью, и к ее смерти в Мальмезоне находилось 450 картин, рисунков и миниатюр, не считая того, что было в Наваррском замке».

Подбирать картины и скульптуры ей помогали Александр Ленуар и Доминик-Виван Денон.

Александр Ленуар, родившийся в 1762 году, был известным археологом, директором учрежденного в 1795 году Музея французских памятников, пополнявшегося за счет собраний монастырей. Этот человек прекрасно разбирался во всевозможных древностях, был автором нескольких фундаментальных сочинений.

Доминик-Виван Денон был на пятнадцать лет старше. Он по праву считался отличным искусствоведом, графиком и коллекционером. В качестве художника-баталиста он сопровождал Наполеона в его Итальянском и Египетском походах, а потом был назначен генеральным инспектором музеев и директором Парижского монетного двора.

С такими советниками, можно не сомневаться, коллекция Жозефины представляла огромный интерес и значительную ценность. Особенно это относится к собранию античных, в том числе этрусских, ваз.

А еще Жозефина выставляла в галерее цветы из своих коллекций. К сожалению, в 1830 году эта галерея была уничтожена.

На втором этаже по центру находился зал Жозефины. Направо от него шли еще один зал, прихожая, две комнаты Жозефины, ее туалетная комната и будуар.

Галерея роз в Мальмезоне

В первой комнате Жозефины, украшенной бордовым кашемиром, стояла золоченая кровать под балдахином, увенчанная впоследствии золотым императорским орлом. Эта комната-спальня была сделана так, что походила на шестнадцатистороннюю палатку римского центуриона. Она была декорирована самыми дорогими тканями, а на полу лежал расшитый золотом ковер.

Другая комната Жозефины выглядела попроще. В ней был паркетный пол и большое овальное зеркало. Кровать стояла в нише с задергивающейся белой шелковой занавеской с золотыми галунами. В этой комнате Жозефина обычно хранила свои драгоценности.

Будуар (туалетная дамская комната) имел низкий потолок, который делал его более интимным и облегчал обогрев. В период Консульства стены будуара были декорированы двенадцатью медальонами с женскими головками. В годы Империи Луи Берто, декоратор Жозефины, покрыл их муслиновой тканью. Главным украшением будуара был массивный камин. Лестница, исчезнувшая в 1900 году, позволяла Жозефине прямо из будуара спускаться вниз, на первый этаж замка.

Комната Жозефины в Мальмезоне

Налево от зала Жозефины шли зал Маренго, зал Шейхов, комната Наполеона и салон Наполеона.

Камердинер Наполеона Констан Вери отмечает:

«В самом начале моей службы в Мальмезоне Первый консул всегда спал вместе со своей женой, как обычный парижанин среднего класса, и в замке я не слышал сплетен по поводу каких-либо интриг».

Позже положение изменилось, и они стали спать раздельно. В этом нет ничего удивительного, и многие так делают. Более того, специалисты в области сна даже утверждают, что это – лучший рецепт продления брака. А Ги де Мопассан, например, относился к общей постели супругов, как «к обмену плохим настроением днем и дурными запахами ночью». А если кто-то из супругов храпит? А если кто-то брыкается во сне или нарушает ночную тишину другими странными действиями? А если кто-то привык регулярно вставать в пять-шесть часов утра? Короче говоря, спать отдельно – значит помогать браку, при условии, что такое решение будет принято с необходимой деликатностью.

Что касается Наполеона и Жозефины, то тут Констан Вери свидетельствует:

«В Мальмезоне Первый консул жил в обстановке очень спокойного домашнего очага. Он привык проводить с Жозефиной часы, которые не были заняты работой, различными торжествами или охотой. Он обедал вместе с семьей и после обеда заглядывал в свой кабинет и, если не задерживался там в связи с работой, возвращался в гостиную и играл в шахматы. Как правило, он любил беседовать в семейном кругу. Он обожал вступать в дискуссии, но никогда не навязывал своего мнения и не претендовал на собственное превосходство, как умственное, так и должностное. Когда приходило время для сна, мадам Бонапарт следовала за ним в его комнату. Наполеон не тратил много времени на подготовку ко сну и не раз говорил, что всегда с удовольствием предастся сну. Он говорил, что следовало бы воздвигнуть памятник в честь тех людей, которые изобрели постели и кареты. Однако ту постель, в которую он с наслаждением ложился, совершенно обессиленный от усталости, он очень часто покидал в течение ночи. Он привык вставать с постели после часа сна и был таким бодрым и с такой ясной головой, словно спокойно спал всю ночь. Как только он ложился, его жена устраивалась в ногах постели и начинала читать вслух. Поскольку она читала очень хорошо, он с удовольствием слушал ее».

Был в Мальмезонском замке еще и небольшой третий этаж, включавший в себя несколько комнат.

По мнению исследователя архитектуры И.Э. Грабаря, Персье и Фонтен были слабыми архитекторами, «педантичными компиляторами, довольно надоедливыми, скучными и даже не слишком изобретательными в своих орнаментальных разводах». Без сомнения, оценка резкая, но она может объясняться не столько скудностью таланта этих мастеров, сколько ограниченностью стиля Ампир, в котором они работали. В самом деле, жесткость идеологии сделала Ампир не художественным стилем в полном смысле этого слова, а стилем декорации, который иногда даже называют «поверхностным камуфляжем».

В своей угодливости придворные декораторы Наполеона порой доходили до абсурда. Так, например, спальня Жозефины в Мальмезонском замке была превращена в подобие походной палатки римского центуриона. Императрица в походной палатке – не странно ли? Не даром Шарль-Морис де Талейран-Перигор говорил о Наполеоне: «Ему все кажется, что он в военном лагере».

Глава пятая. Наполеон и Мальмезон

Символ радости и веселья

Как ни странно, Наполеон быстро привык к Мальмезону. Можно даже сказать, что он к нему привязался.

След этой привязанности мы находим в «Мемуарах» его секретаря Луи-Антуана де Бурьенна, который пишет:

«Когда в субботу вечером Бонапарт покидал Люксембургский дворец или дворец Тюильри, его радость можно было сравнить с состоянием школьника, отправляющегося домой на выходные».

В самом деле, в Мальмезоне, в отличие от Парижа, жизнь была очень веселой и непринужденной. В залах замка и в садах нередко бегали взапуски, играли в жмурки, танцевали в кругу, взявшись за руки. Будущие суровые маршалы и помпезные герцогини резвились, следуя примеру будущего императора, как это могут делать лишь очень молодые люди, которыми они, собственно, тогда и были. Действительно, Эжену де Богарне в 1800 году было девятнадцать лет, Гортензии де Богарне – семнадцать, Лоре Жюно – шестнадцать, Констану Вери – двадцать два…

Главный вход в Мальмезон

Короче говоря, маленький загородный замок стал символом веселья, радости жизни, ожидания будущего, которое всем рисовалось восхитительным и которое, на самом деле, таковым и должно быть, когда ты молод и самонадеян.

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«Люди, представлявшие это общество, в большинстве своем были молодыми, и они постоянно затевали спортивные игры, которые напоминали им дни, проведенные в колледже. Но все же самым любимым развлечением обитателей Мальмезона была игра в так называемый „лагерь для пленных”. Обычно после обеда гости замка и семья Бонапарта разбивались на два лагеря, в которые надо было брать пленных, а потом обмениваться ими. Эта игра, видимо, напоминала Первому консулу ту великую игру, к которой он в своей жизни был так привязан. Наибольшую прыть в этой игре проявляли Эжен, Изабэ и Гортензия. Что касается генерала Бонапарта, то во время бега он часто падал, но тут же с громким хохотом вставал».

Игру в «пленников» Наполеон обожал. Даже в период самого расцвета своей империи он продолжал играть в нее, бывая в Мальмезоне. Тот же Констан Вери пишет, что император играл в эту игру в сентябре 1808 года, когда позади уже были Аустерлиц, Йена, Эйлау и Фридланд – сражения, унесшие жизни тысяч французов. «Был вечер, и лакеи вслед за игроками носили зажженные факелы. Однажды император упал, пытаясь схватить императрицу, и тут же был взят в плен, но он вскоре освободился от пут и побежал вновь, а потом утащил Жозефину, несмотря на протесты других игроков. Так закончилась эта игра в «пленников», когда я в последний раз видел играющего императора».

В самом деле, играющий в подобные игры глава государства – это потрясающе. В 1800 году Наполеон мог еще позволить себе быть веселым и беззаботным, потом – уже нет, ибо не может быть искренней веселости, когда совесть нечиста. Но Наполеон умел расслабляться, умел забывать на некоторое время даже о самых неотложных делах. Похоже, что для этого у него и был предназначен Мальмезон – интимный уголок, единственное место на земле, где он мог хоть немного побыть самим собой в окружении близких ему людей.

В 1800 году, по словам Констана Вери, «генерал Бонапарт и его семья, казалось, испытывали беспримерное счастье особенно тогда, когда находились в Мальмезоне».

Гектор Флейшман по поводу жизни Наполеона в Мальмезоне пишет:

«Бонапарт любил, вернувшись из военного похода, пожить в Мальмезоне. Его прельщала жизнь в месте, где „дивно хорошо и чрезвычайно просто”».

В Мальмезоне, встав, как обычно, в пять-шесть часов утра, Наполеон работал у себя в кабинете, откуда выходил только к завтраку. А в дни совсем уж безотлагательной работы он приказывал сервировать себе завтрак на круглом столике рядом с письменным столом.

Завтракали в Мальмезоне в одиннадцать часов. Обычно это происходило без гостей, без посторонних. Только по средам устраивались большие парадные обеды, на которых собиралось много народу.

Лора Жюно, более известная как герцогиня д’Абрантес, вспоминает:

«Утром вставали в то время, кому какое нравилось, и лишь завтрак был зафиксирован на одиннадцать часов. В это время все собирались в небольшом салоне, находящемся в правом крыле и выходившем прямо во двор. За завтраком почти не бывало мужчин, за исключением Жозефа, Луи или Феша[1], то есть кого-то из членов семьи. Исключения бывали так редко, что я не могу вспомнить, видела ли я вообще посторонних мужчин на наших завтраках в Мальмезоне. После завтрака все разговаривали и читали газеты. Всегда кто-то приезжал из Парижа для аудиенции. Несмотря на ясно выраженную волю Первого консула, мадам Бонапарт давала аудиенции и визировала петиции. Например, однажды она вывела из себя Первого консула тем, что завизировала петицию, касавшуюся продажи лошадей. Ей казалось, что она все сделала правильно. Тогда один человек пытался осуществить сделку на две или три тысячи лошадей по цене намного более низкой, чем была выплачена министерством, и это дело получило огласку. Но Наполеон увидел в этом выгоду для государства».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет:

«В официальный приемный день у дверей Мальмезона – толпа.

В другие дни – только приглашенные друзья. В Мальмезоне близкие друзья Первого консула бывали, пожалуй, чаще, чем в Тюильри.

Фонтен перечисляет только дюжину приглашенных на один из дней отдыха. В действительности, общество более многочисленно. Там бывает Вольней, к которому Жозефина питает „искреннюю дружбу” и „любовь к его уму”, тот Вольней, который проводит иногда в Мальмезоне по сорок часов и возвращается оттуда больным; Мюрат, Лебрён, Жюно, Тальма, Савари, Дюси, де Сен-Пьер, Дюрок, Камбасерес, Бертье, Талейран, Рапп, Корвизар, д’Арлевиль. Как-то Бонапарт в присутствии друзей, когда Жозефина игриво ударила его по плечу, шутливо обронил: „Господа, будьте свидетелями, моя жена меня бьет!” Д’Арлевиль удачно сострил: „Все знают, что ей одной принадлежит эта привилегия, генерал!”

Из женщин там бывали все представительницы ветреного общества тех дней».

Относительно женщин в Мальмезоне Лора д’Абрантес отмечает:

«За завтраком иногда присутствовало по двенадцать-пятнадцать женщин».

Гектор Флейшман не может удержаться от романтического тона:

«Бонапарт участвовал в играх гостей. Местом их чаще других бывал парк. Играют в чехарду, жмурки, в „ножницы”. Бонапарт, как и положено в играх, плутовал, смеялся. Дурачась, подталкивал Жозефину, когда в теплые ночи флореаля среди аллей, залитых бледным светом луны, начинали водить старинные хороводы („Вы, хороводники! Держите ровнее круг!”). Дамы надевали для таких случаев легкие юбочки и прозрачные шарфы. Ветер мягко касался изящной ткани, и она, казалось, с трепетом отдавалась ему».

Действительно, Мальмезон тех времен вполне можно сравнивать с загородной дачей, с деревней, где можно было прекрасно отдохнуть от столичной суеты.

Мальмезонский замок (вид со стороны главного входа). Гравюра начала XIX в.

Уже в ссылке на острове Святой Елены Наполеон вспоминал:

«Я всегда любил звук сельских колоколов».

Хорошо знавший Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн в своих «Мемуарах» пишет:

«Колокольный звон производил на Бонапарта необыкновенное действие, которого я никогда не мог себе объяснить. Он слушал его с наслаждением. Сколько раз бывало, в Мальмезоне, когда мы гуляли с ним по аллее, ведущей к Рюэйской равнине, сельский колокол прерывал наши беседы о самых важных делах. Он останавливался, чтобы шум шагов не заглушил ни одного из чарующих звуков, и почти сердился на меня за то, что я не испытывал тех же чувств, как он. Действие, производимое на него этими звуками, было так сильно, что в голосе его слышалось волнение, когда он говорил мне: „Это напоминает мне мои юные годы в Бриеннской школе. Я был счастлив тогда!”».

Герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Первый консул захотел после возвращения из Египта увеличить Мальмезон и его парк. Для этого он обратился к мадемуазель Жюльен, очень богатой старой деве, жившей в Рюэйе, с просьбой уступить ему за любую цену ее парк, или, вернее, сад, который был отделен лишь небольшой дорогой…

У Первого консула был свой маленький личный сад, в который можно было попасть через мост, покрытый тиковой тканью и похожий на палатку, начинавшийся практически от самого его кабинета. Там он любил дышать воздухом, когда слишком уставал от работы… Этот мост в виде палатки представлял собой как бы его дополнительную комнату. Туда ему выносили стол, и он часто работал там один, изучая карты или делая пометки на документах. „Когда я нахожусь на свежем воздухе, – говорил он, – я чувствую, что мои мысли принимают совершенно иное направление. Я не представляю, как люди могут успешно работать у печки, не имея контакта с небом”.

Комната Наполеона в Мальмезоне

С другой стороны, Наполеон не мог переносить даже малейшего холода, он тут же начинал замерзать. Он приказывал разжигать огонь уже в июле и не понимал, что другим совсем не холодно».

А вот рассказ верного слуги Констана Вери о Жозефине и Наполеоне:

«Вечерами она часто проводила время у столика, за которым шла игра в триктрак. Эту игру она очень любила и играла в нее хорошо и быстро. В Мальмезоне, в помещении маленького театра с залом на двести зрителей, силами членов семьи давались спектакли. По воскресеньям устраивались балы, во время которых, бывало, танцевал и Наполеон. В подобной патриархальной жизни он находил особое очарование.

Наполеон не всегда придерживался низкого мнения о поэзии; или, пожалуй, я должен сказать, что он смотрел на известных поэтов в тот период его жизни, о котором я веду речь, как на глашатаев его славы. В период Консульства он часто заигрывал не только с учеными, но также и с поэтами и писателями.

Я не мог отделаться от чувства изумления, когда обнаружил такую простоту привычек у такого человека, как Наполеон, который на расстоянии казался столь величественным. Я ожидал, что он окажется грубияном, с капризным и вспыльчивым характером. Вместо этого я увидел терпеливого, снисходительного человека, которому можно легко угодить, совсем не трудного в общении, оживленного, готового к шумному веселью с подшучиванием, а иногда даже просто очаровательного друга. Но фамильярность с его стороны, однако, вовсе не означала, что он готов дать какие-либо основания для взаимности в этом плане. Наполеон с самого начала пожелал, чтобы я чувствовал себя с ним совершенно свободно, и как следствие этого – с первого же дня службы я не испытывал никакого смущения в его присутствии. Я не ощущал перед ним никакого страха, и это мое состояние еще более укрепилось, когда мне удалась увидеть его нежные отношения с Жозефиной, усердную преданность его офицеров, добросердечность его отношений с консулами и министрами, дружеское, почти фамильярное поведение с солдатами».

Констан Вери только и делает, что восхищается Наполеоном. Он словно не видит вещей, которые просто не могут не бросаться в глаза другим людям из окружения этого неоднозначного человека. Неоднозначного? Это еще мягко сказано…

Вообще-то развлечения у Наполеона порой были достаточно специфическими. Например, телохранитель Наполеона Рустам в своей книге «Моя жизнь рядом с Наполеоном» рассказывает такой случай:

«Однажды в Мальмезоне во время утреннего туалета он увидел из окна, которое выходило на узкий канал, стаю лебедей. Сразу же попросил у меня карабин, и как только я принес, выстрелил. Императрица в своей комнате одевалась. Услышав выстрел, она в одной ночной рубашке с наброшенной на плечи шалью вбежала к нам:

– Бонапарт, прошу тебя, не убивай лебедей!

Его Величество упорствовал:

– Жозефина, не мешай мне, я развлекаюсь!

Взяв меня за руку, императрица попросила:

– Рустам, не заряжай для него карабин.

А Наполеон настаивал:

– Дай карабин.

Увидев, что я нахожусь в трудном положении, Жозефина вырвала из рук мужа карабин и унесла. Его Величество хохотал, как безумный».

Действие, как видим, происходит уже во времена Империи, но это ничего не меняет. Наполеон в Мальмезоне «хохотал, как безумный». И над чем? Над тем, что его жена переживала из-за того, что он из окна замка расстреливал ни в чем не повинных лебедей. Понять и принять такое трудно. Впрочем, не зря же говорят, что между гением и безумным есть одно сходство – оба живут совершенно в другом мире, чем все остальные люди.