Драма девяносто третьего года. Часть первая

В 1787 году, во время восстания в Голландии, он участвовал в военных действиях в этой стране, затем вернулся во Францию и в конце 1789 году был обвинен в подготовке заговора против Революции, имевшего целью предпринять под покровом ночи попытку ввести в Париж вооруженных людей, чтобы разделаться с тремя главными руководителями государственного управления, атаковать телохранителей короля, похитить государственную печать и увезти короля и его семью в Перонну.

Обвинителями Фавраса выступали три ничтожных вербовщика: Морель, Туркати и Маркье.

Согласно доносу, маркиз предлагал королевскому двору набрать у границ Франции войско численностью в сто пятьдесят тысяч человек, дабы ниспровергнуть новую конституцию.

Как видим, Фаврас несколько забежал здесь вперед, ведь новая конституция еще не была принята.

Но его главное преступление заключалось не в этом.

Его главное преступление заключалось в посягательстве на короля, королеву и королевских детей.

Предполагалось ввести в Париж тысячу двести конников, за спиной каждого из которых должен был сидеть пехотинец. Эти две тысячи четыреста солдат, хорошо вооруженных, решительных и готовых на все, должны были убить генерала Лафайета и мэра Байи, похитить, как мы уже говорили, короля и его семью и препроводить беглецов в Перонну, где их должна была ждать армия численностью в сто двадцать тысяч человек.

По слухам, весь этот заговор был затеян графом Прованским и бывшим лейтенантом его телохранителей.

Граф Прованский удостоил ответить на подобные слухи: обвинения, задевавшие знать, начали доноситься до народа.

Граф Прованский ответил, что пятнадцать лет тому назад он совершенно потерял из виду маркиза де Фавраса и недавно снова увиделся с ним в обстоятельствах, не имеющих совершенно никакого отношения к политике, а именно по поводу займа, о котором он хотел условиться и в пользу которого готов был уступить рентные договоры на общую сумму в два миллиона.

Запирательство графа Прованского не помешало тому, что на другой день после ареста маркиза де Фаврас и его жены весь Париж облетело следующее циркулярное письмо:

«Маркиз де Фаврас был арестован вместе с супругой за то, что замыслил поднять на бунт тридцать тысяч человек, которым поручалось убить г-на де Лафайета и мэра Парижа, а затем отрезать подвоз продовольствия в город. Во главе заговора стоял Месье, брат короля.

Подписано: БАРРО».

Никакого Барро, по всей вероятности, не существовало, но попробуй докажи, что такого человека на свете никогда не было! В итоге за одни сутки обвинение против графа Прованского приобрело такую важность, что граф Прованский счел своим долгом отправиться в Ратушу и прилюдно отрекся там от маркиза де Фавраса, сделав это примерно в тех же самых выражениях, в каких он уже отрекся от него в присутствии своих друзей и родственников.

Такое смирение графа Прованского подкупило народ, встретивший его запирательство бешеными аплодисментами.

То, что во власть народу отдали знать, было уже немалой победой, и он еще не требовал принцев крови.

И тогда граф Прованский, целый и невредимый, и не опасавшийся более за себя, попытался проявить великодушие: он попросил пощадить тех, кто оскорбил его. Однако с тем же единодушием, с каким они рукоплескали принцу, горожане завопили:

— Никакой пощады! Никакой пощады!

Граф Прованский с триумфом возвратился в Люксембургский дворец; триумф графа Прованского означал осуждение Фавраса.

Судебный процесс, прерванный на короткое время, возобновился с беспримерной активностью, и 19 февраля 1790 года Фаврас предстал перед судьями.

Войдя в зал, г-н де Фаврас должен был по поведению суда, а главное, по поведению присутствующих понять, что он осужден заранее; тем не менее, невозможно было сохранять хладнокровие и уверенность в большей степени, чем это делал г-н де Фаврас. Он ясно и вежливо отвечал на поставленные ему вопросы и настоятельно просил устроить ему очную ставку с теми, кто его обвинял. Это было его право, однако он неизменно получал отказ.

Но это еще не все: выслушав свидетелей обвинения, суд отказался выслушать свидетелей защиты.

Этот отказ вызвал лишь презрительную улыбку на надменных губах обвиняемого.

— Я полагал, что меня судит Шатле, — заявил он, — но ошибался: меня явно судит испанская инквизиция!

Единственная улика против маркиза де Фавраса представляла собой письмо некоего г-на де Фуко, который спрашивал его:

«Где находятся Ваши войска? С какой стороны они войдут в Париж? Я хотел бы служить в них».

Одного заседания суда оказалось достаточно, чтобы довести рассмотрение дела до конца; Фаврас предстал перед судьями в девять часов утра, а уже на другое утро, в десять часов, выслушал оглашение своего приговора.

Он был приговорен к публичному покаянию перед собором Парижской Богоматери, а затем к казни через повешение на Гревской площади.

Маркиз выслушал приговор, сохраняя полнейшее спокойствие, хотя в этом приговоре было страшное для дворянина слово «повешение»!

— Ах, сударь, — промолвил он, обращаясь к докладчику суда, — мне искренне жаль вас, ведь вы вынуждены осуждать человека, основываясь на подобных доказательствах!

В ответ на его слова докладчик произнес:

— Как вы знаете, сударь, у вас не остается теперь других утешений, кроме тех, что дает религия.

— Вы ошибаетесь, сударь, — возразил осужденный, — у меня есть еще и те утешения, что дает моя чистая совесть.

Впрочем, время, которому предстояло пройти между вынесением приговора и его исполнением, было коротким. Для чиновников Шатле речь шла о том, чтобы вернуть себе утраченную популярность, и, поскольку Фаврас был осужден, казнить его следовало как можно быстрее.

К тому же народ не был расположен целую ночь ждать исполнения приговора, ибо он слишком хорошо знал, что можно сделать в течение одной ночи.

И потому казнь была назначена на тот же день.

Новость, следует признать, вызвала великую радость в Париже. Казалось, что речь шла о какой-то победе.

По улицам бродили люди, просившие у прохожих денег на выпивку.

— А по какому поводу? — интересовались прохожие.

— По поводу казни маркиза де Фавраса.

В три часа пополудни виселица была установлена, и позорная телега уже ожидала у ворот Шатле осужденного.

Маркиз поднялся в нее в одной рубахе, с непокрытой головой и босой. В руках он держал свечу из желтого воска, а на шею ему уже была накинута веревка, с помощью которой его должны были повесить.

Конец веревки держал палач.

Когда телега подъехала к собору Парижской Богоматери, осужденный сошел с нее и встал на колени.

Едва он сделал это, двери церкви распахнулись настежь, и с площади можно было увидеть нижнюю часть главного алтаря, освещенного множеством свечей.

Секретарь Шатле приготовился зачитать приговор, но Фаврас взял его из рук секретаря и прочел вслух.

Затем, закончив чтение, он твердым голосом произнес:

— Готовясь предстать перед Господом, я прощаю тем, кто вопреки своей совести обвинил меня в преступных замыслах. Я любил короля и умру, оставаясь верным этому чувству, но никогда не было у меня ни возможности, ни желания употребить насильственные меры против установленного недавно порядка. Мне известно, что народ громогласно требует моей смерти. Ну что ж, раз ему нужна жертва, я предпочитаю, чтобы его выбор пал на меня, нежели на какого-нибудь слабодушного невинного человека, которого предвидение незаслуженной казни повергло бы в отчаяние. Мне предстоит умереть осужденным за преступления, которые я не совершал.

Затем, поклонившись алтарю, видневшемуся в глубине церкви, он твердым шагом направился к телеге.

По прибытии на Ратушную площадь, когда осужденный оказался перед орудием казни, вид которого мог породить в нем новые мысли, его, согласно обычаю, препроводили в помещение, чтобы он сделал там последние признания.

Однако маркиз де Фаврас был не из тех людей, кому страх развязывает язык. Его письменное заявление, а лучше сказать, его предсмертное завещание, которое принял из его рук Жан Никола Катрмер, королевский советник Шатле, и которое было напечатано несколько дней спустя, являет собой образец достоинства.

После того как это заявление было продиктовано, Фаврас взял перо из рук секретаря и исправил три сделанные им орфографические ошибки.

Когда он снова появился на ступенях Ратуши, все захлопали в ладоши, как это происходило при его появлении у выхода из Шатле и у собора Парижской Богоматери.

Казалось, что такое свидетельство радости народа не сердило его и не удручало; по виду он был совершенно спокоен.

Тем не менее уже темнело, и на Гревской площади развешали осветительные плошки; их поместили даже на виселице, огненный силуэт которой вырисовывался в темноте.

Фаврас твердым шагом двинулся к лестнице; в ту минуту, когда он подошел к ней, кто-то крикнул:

— Давай, маркиз, прыгай!

Фаврас остался равнодушным к насмешке, как прежде проявил равнодушие к оскорблению, и лишь у подножия виселицы произнес, возвыся голос:

— Граждане, я умираю невиновным! Молитесь за меня Богу!

На второй ступени лестницы он остановился и таким же твердым и громким голосом повторил:

— Граждане! Прошу вас помочь мне своими молитвами… Я умираю невиновным!

Наконец, вступив на последнюю ступеньку, он в третий раз воскликнул:

— Граждане, я невиновен! Молитесь за меня Богу!

Затем, обращаясь к палачу, он промолвил:

— Исполняй свою обязанность!

Как только Фаврас произнес эти слова, палач толкнул его, и тело маркиза закачалось в воздухе.

Толпа же кричала «бис!».

Ненависть народа к аристократии была огромной, и ему было явно недостаточно, что невиновного аристократа повесили всего один раз.

Когда казнь завершилась, тело маркиза отдали сьеру Маи, барону де Кормере, и сьеру Маи де Шитне, его братьям. Однако им пришлось выдержать страшную борьбу. Народ хотел протащить по улицам тело маркиза, как он это проделал с телами Флесселя и де Лоне.

Маркиза поспешно похоронили в церкви Сен-Жан-ан-Грев, в то время как национальная гвардия сдерживала у дверей церкви толпу.

Одна из фраз в памятной записке Фавраса служит страшным обвинением против графа Прованского.

Вот эта фраза:

«Я не сомневаюсь в том, что какая-то невидимая рука присоединилась к моим обвинителям, чтобы преследовать меня. Но это не столь уж важно! Мне назвали этого человека, и мой взор последует за ним повсюду: он выступил моим обвинителем, и я не жду с его стороны угрызений совести. Бог-отмститель возьмет меня под свою защиту, по крайней мере я на это надеюсь, ибо никогда, никогда преступления подобного рода не остаются безнаказанными».

Маркиза де Фаврас, заключенная в тюрьму Аббатства, оставалась там вплоть до казни мужа, хотя против нее самой не было выдвинуто никаких обвинений.

Выше мы выделили слово «повешение».

И в самом деле, повешение дворянина стало большим новшеством; оно явилось проведением в жизнь указа Национального собрания, датированного 21 января 1790 года и провозгласившего всеобщее равенство в отношении казни.

Это заседание Национального собрания было достаточно любопытным для того, чтобы мы посвятили ему несколько строк.

III

Заседание 21 января 1790 года. — Дюпор и Робеспьер. — Доктор Гильотен. — Его машина. — Смех в Национальном собрании. — Песенка. — Попурри. — История гильотины. — Древность подобного устройства. — Маршал де Монморанси. — Указ от 3 июня 1791 года. — Смертные казни. — Триумф Гильотена. — Отмена права помилования. — Утро 17 апреля 1792 года. — Пинель, Кабанис. — Подрядчик Гидон. — Сансон. — Господин Парижский. — Доктор Луи. — Гражданин Жиро. — Три трупа. — Все рукоплещут неудачно закончившемуся испытанию. — Первый человек, казненный на гильотине. — Людовик XVI вносит исправление в ее механизм.

«НАЦИОНАЛЬНОЕ СОБРАНИЕ.

Заседание 21 января 1790 года.

После передачи патриотических даров беднякам и зачтения приветственных обращений, среди которых выделялось то, что было составлено патриотически настроенными гражданами Гренобля, депутаты заслушали доклад в отношении таможенных пропускных свидетельств, каковые Собрание не сочло уместным обсуждать.

Затем возобновились прения по поводу внесенной г-ном Гильотеном резолюции о смертных казнях, и были утверждены следующие положения.

Наказуемые действия одного и того же вида должны караться казнью одного и того же вида, каковы бы ни были положение и звание виновных.

Поскольку наказуемые действия и преступления носят личный характер, казнь виновного и позорящие приговоры в отношении кого-либо не приносят никакого позора его семье. Честь тех, кто принадлежит к ней, никоим образом не запятнана, и все они по-прежнему должны быть допущены к любого рода профессиям, должностям и чинам.

Решение о конфискации имущества приговоренного не может быть принято ни в коем случае.

Тело казненного передадут его семье, если она потребует этого. В любом случае будет позволено похоронить его обычным порядком, и ни в какие реестры не будут внесены записи о роде его смерти».

(«Парижские революции» Прюдома. — Заседание 21 января 1790 года, в четверг.)

Разве не любопытно, что именно 21 января 1790 года было провозглашено всеобщее равенство в отношении смертной казни, равенство, которому король, одобривший и подписавший этот указ, был вынужден подчиниться три года спустя, день в день?

Разве не любопытно также, что двумя депутатами, восставшими против смертной казни, были Дюпор и Робеспьер?

Свое мнение эти ораторы обосновывали следующим образом:

1° общество не имеет права предавать смерти ни одного из своих членов, каким бы преступным и опасным он ни был;

2° смертная казнь не является самым тяжелым из всех наказаний.

Что же касается способа, каким следует совершать смертную казнь, то, по всей вероятности, это надлежит делать с помощью машины, изобретенной доктором Гильотеном.

Вот уже во второй раз имя доктора Гильотена было у всех на слуху.

В первый раз это произошло в тот день, когда он предложил Зал для игры в мяч в качестве помещения, где можно было провести заседание Национального собрания.

Там была произнесена клятва, которой предстояло убить королевскую власть.

Во второй раз он предложил ввести в употребление гильотину.

То было орудие, которому предстояло убить короля.

Самое удивительное состоит в том, что Гильотен, опытный практикующий врач, был дежурным придворным медиком.

Уже долгое время Гильотен трудился над созданием своей машины: его навязчивая идея состояла в том, чтобы научиться отнимать у человека жизнь, не причиняя ему боли.

И теперь он пребывал в убеждении, что ему это удалось.

В карманах у него находился целый набор миниатюрных машин такого рода, причем разных размеров, и с их помощью, находясь в гостях у друзей, он отрубал головы куклам того или иного роста.

От рвения он перешел к одержимости.

— Посредством моей машины, — воскликнул он на заседании 1 декабря 1789 года, — я снесу вам голову в мгновение ока, и вы не испытаете при этом никакого страдания, разве что почувствуете легкий холодок на шее!

Понятно, что подобное утверждение вызвало недоверие у многих депутатов.

В Национальном собрании поднялся смех.