Драма девяносто третьего года. Часть первая

То был крепостной из Юры, почтенный старец ста двадцати лет от роду. Он родился в 1668 году, в дни молодости Людовика XIV; его привезли в Париж сыновья, и он явился поблагодарить Национальное собрание за указы, которые оно приняло 4 августа.

Вспомним, что в ту ночь депутаты обратили в ничто свои дворянские титулы и отказались от своих феодальных прав.

Старик был, вероятно, старейшиной рода человеческого и явился в Национальное собрание как посланник человечества.

При виде этого старца депутаты все как один поднялись, усадили его и заставили надеть шляпу. Полвека он был крепостным при Людовике XIV, еще полвека при Людовике XV и двадцать лет при Людовике XVI. Однако он оставался им еще и в этот момент, ибо крепостное право было уничтожено лишь в марте 1790 года.

Бедный старик скончался через два месяца после своего появления в Национальном собрании. Всю свою жизнь он был крепостным и умер крепостным.

Но, умирая, он увидел зарю нового времени и своей холодеющей рукой прикоснулся к свободе.

Звали его Жан Жакоб.

Это воздание почестей Национальному собранию со стороны старости и старости со стороны Национального собрания происходило 23 октября.

В тот же день один из депутатов, г-н де Кастеллан, потребовал, чтобы, раз Бастилия разрушена, были осмотрены тридцать пять других парижских тюрем, в особенности церковные темницы, самые глубокие из всех темниц.

Двадцать восьмого октября некая монахиня обратилась с письмом к Национальному собранию, умоляя его вынести решение по поводу монашеских обетов.

Национальное собрание едва не задрожало от страха. Не прикоснется ли оно, принимая подобное решение, к некоей заповедной святыне, к некоему ковчегу завета?

В итоге Национальное собрание приостановило учинение монашеских обетов, но не осмелилось отменить их.

Словно младенец Геракл, оно пыталось задушить змей, не зная еще, что в силах задушить льва.

Затем последовали ходатайства евреев, актеров и протестантов.

Евреи еще ежегодно получали пощечины в Тулузе, а когда какого-нибудь еврея вешали, то это стоило жизни двум собакам, которых вешали одновременно с ним: одну справа от него, а другую — слева.

И евреи пришли спросить у Национального собрания, являются ли они людьми.

После них пришли актеры и актрисы, которые были отлучены от Церкви и лишены гражданских прав и которых хоронили без погребальных свечей и без священников.

Они пришли спросить от имени двух великих гениев Англии и Франции, пришли спросить от имени Шекспира и Мольера, являются ли они гражданами.

Национальное собрание не осмелилось дать им ответ.

Что же касается протестантов, то оно открыло не католикам доступ к гражданским должностям.

Протестанты вернулись во Францию после более чем векового изгнания.

Рабо Сент-Этьенн, сын старого протестантского богослова из Севенн, мученика веры, который был объявлен вне закона и пятьдесят лет провел, блуждая в лесах и не имея другого крова, кроме каменного свода пещеры и листвы деревьев, откликнулся на призыв Национального собрания.

Избранный членом Национального собрания, а затем его председателем, он написал своему восьмидесятилетнему отцу:

«Отец! Председатель Национального собрания у Ваших ног».

Так что все возвращалось на свое место или вот-вот должно было вернуться, так что беззакония мало-помалу изглаживались и забрезжила заря девятнадцатого века.

Тем не менее, делая свои первые шаги в предрассветной мгле и потому оступаясь, Национальное собрание впадало время от времени в ту или иную серьезную ошибку.

Так, определяя условия в отношении права избирать и права быть избранным, оно своим указом постановляет, что для того, чтобы голосовать на первичных кантональных съездах для избрания выборщиков, нужно иметь возраст старше двадцати пяти лет, проживать в кантоне не менее одного года, выплатить в течение года прямой налог в размере трехдневной заработной платы, не находиться в положении слуги и быть включенным в список национальной гвардии.

Тех, кто удовлетворяет всем этим условиям, будут называть активными гражданами.

Тех, кто им не удовлетворяет, будут называть пассивными гражданами.

Но это еще не все.

Чтобы иметь право быть избранным, надо удовлетворять еще и другим условиям, помимо тех, что дают право избирать.

Чтобы иметь право быть избранным на съезд выборщиков, а также в органы управления департаментом или округом, необходимо выплатить в течение года прямой налог в размере десятидневной заработной платы.

Чтобы иметь право быть избранным в Национальное собрание, надо выплатить прямой налог в размере одной марки серебра и, кроме того, быть земельным собственником.

Но все это было явным движением вспять.

В Национальном собрании дело народа горячо поддерживали Робеспьер и Грегуар.

— Люди, а не собственность являются объектами национального представительства, — заявил Робеспьер, — и принимать во внимание надо не богатство человека, а его личные качества; доверие народа должно быть единственной, подлинной основой, которую следует учитывать.

— Вы подменяете доверие маркой серебра! — вскричал Приёр из Марны.

Поскольку духовенство поддержало этот закон, Камиль Демулен воскликнул:

— О презренные жрецы, о лукавые и тупоумные бонзы, неужто вам невдомек, что ваш Бог не имел бы права быть избранным и что вы относите Иисуса Христа к нищему сброду?!

На марку серебра нападали не только с трибуны, не только газетчики, но и в карикатурах, и в песенках. На одной из карикатур изобразили будущего законодателя, вместо головы имеющего марку серебра, а под этим изображением написали двустишие Буало:

Проложат путь туда порою те, кто из премудростей ученья Освоил лишь, хотя и назубок, одни законы умноженья.

Другая карикатура, носившая название «Аристократическая римлянка», имела в качестве подписи, а точнее, постамента, следующее четверостишие:

Во Франции всего превыше марка серебра. Таланты и умы ненужными здесь признаны, Ведь в добродетелях без денег нет добра: Немало званных есть, но мало избранных.

Третьего ноября, желая придать себе популярности, Национальное собрание постановляет, что имущество духовенства передается в распоряжение нации. Любопытно, что еще 10 октября данный вопрос был поставлен епископом Отёнским, который, по словам Мишле, отваживается вступить на эту скользкую почву и своей хромой ногой делает первый шаг, заявляя, что духовенство является не таким собственником, как прочие собственники.

Достаточно любопытно и то, что указ, лишающий духовенство его имущества, помечен архиепископством.

В тот же день Национальное собрание принимает указ, что до тех пор, пока оно окончательно не определит устройство юридической власти, парламенты останутся распущенными на каникулы.

В итоге парламенты приостанавливают свою работу.

— Мы похоронили их заживо, — заявляет Ламет, покидая зал заседаний.

Следствием двух этих решений стали две карикатуры.

Одна изображала погребение превысокого, премогучего и презнатного сеньора Духовенства, скончавшегося в зале заседаний Национального собрания в День усопших 1789 года.

«Тело покойного, — говорилось в письменном оповещении, — будет перенесено в королевскую сокровищницу, в национальную кассу, господами Мирабо, Туре, Шапелье и Александром Ламетом.

Оно проследует перед Биржей и Учетной кассой, которые окропят его святой водой.

Аббат Сиейес и аббат Мори прошествуют в похоронной процессии в качестве опытных плакальщиц. Аббат де Монтескью произнесет надгробное слово. Погребальное песнопение будет исполнено на несколько голосов дамами из Оперы, облаченными во вдовьи одежды.

В конце концов похоронная процессия направится к дому г-на Неккера, куда будут приглашены явиться кредиторы государства».

Что же касается карикатуры по поводу парламентариев, то она изображала их разбегающимися во все стороны под действием ледяного ветра, который срывает с них парики. «Такой ветер быка с ног свалит», — говорит какой-то прохожий.

Наконец новое помещение для Национального собрания было готово, и 9 ноября депутаты вступили во владение Манежным залом Тюильри.

На другой день повсюду были развешаны афиши следующего содержания:

«ЛОШАДИ В МАНЕЖЕ.

Резвый — Мирабо.

Пугливый — Клермон-Тоннер.

Хитрец — аббат Монтескью.

Шальной — аббат Мори.

Нерадивый — Буажелен.

Грозный — герцог дю Шатле.

Ветреник — граф д'Антрег.

Строптивец — Ла Люцерн.

Голубчик — герцог де Куаньи.

Отважный — аббат Грегуар.

Весельчак — шевалье де Буффлер.

Носорог — Моро де Сен-Мери.

Лунатик — Казалес.

Бесценный — Александр Ламет.

Громовой — Туре.

Счастливчик — Байи.

Брыкливый — Тарже.

Добряк — Рабо Сент-Этьенн.

Упрямец — д'Эпремениль.

Верный — Малуэ.

Шаткий — герцог д'Эгийон.

Красавчик — принц де Пуа.

Гордец — маркиз де Монтескью.

Поразительный — Барнав».

В тот же день какая-то газета поместила объявление о начале заседаний, составленное в следующих выражениях:

«Выдающиеся актеры Манежного зала устроят сегодня представление старой, но снова востребованной пьесы „Обобранный король“.

В качестве второй пьесы будет сыгран „Честный преступник“, двухактная комедия, написанная прозаическим языком Генеральных штатов, что ничуть не хуже стихов.

Господин де Мирабо исполнит главную роль. Его наперсником будет поразительный Барнав, молодой человек, подающий самые большие надежды».

Затем, после того как депутатов обозначили поименно, их разместили по разрядам.

Тех, кто заседал с левой стороны, стали называть гнедыми.

Тех, кто заседал с правой стороны, — вороными.

Тех, кто заседал в центре, — беспристрастными.

II

Суд Шатле. — Происхождение Шатле. — Указ Людовика IX. — Верховный суд Шатле. — Обжалование судебных дел в Парламенте. — Трое обвиняемых. — Ожар и Безенваль оправданы. — Четверостишие Камиля Демулена. — Маркиз де Фаврас. — Его портрет. — Обвинение, выдвинутое против маркиза де Фавраса. — Его обвинители. — Месье, брат короля. — Его поведение. — Циркулярное письмо Барро. — Граф Прованский в Ратуше. — Его триумф. — Фаврас предстает перед судьями. — Его самообладание. — Приговор. — Час казни назначен. — Радость в Париже. — Деньги на выпивку. — Приготовления к казни. — Собор Парижской Богоматери. — Завещание. — «Палач, исполняй свою обязанность!» — «Бис!» — Погребение. — Фраза из памятной записки Фавраса. — Равенство в отношении казни.

Выше мы говорили о том, что Шатле был возведен в ранг суда по делам о преступлениях против нации; получив аттестат судьи, он тотчас же принимается за работу.

Скажем несколько слов о происхождении Шатле.

Филипп Август, как известно, был великим строителем.

Он построил или почти построил собор Парижской Богоматери.

Он основал странноприимные дома Святой Троицы, Святой Екатерины и Святого Николая Луврского.

Он замостил улицы Парижа, смрад которых не позволял ему подойти к окну.

И, наконец, перед тем как отправиться в крестовый поход, король, дабы горожане не теряли напрасно времени, в то время как сам он будет использовать его с таким толком, приказал им незамедлительно соорудить вокруг города пояс укреплений, план которого был составлен им самим и который должен был представлять собой прочную крепостную стену, снабженную башнями и воротами.

Это была уже третья крепостная стена, опоясавшая Париж.

Как легко понять, инженеры, бравшиеся за выполнение такой задачи, оценивали размеры столицы неправильно. Париж в то время рос достаточно быстро, и было нетрудно сообразить, что рано или поздно он разорвет изнутри третий пояс укреплений, как разорвал первые два.

В итоге пояс этот сделали растянутым и включили в него, несомненно, принимая в соображение будущее, множество бедных хуторов и маленьких деревенек, которым суждено было стать позднее частью великого целого.

Эти хутора и эти деревеньки, при всей их бедности, имели свои собственные сеньориальные суды, подобно такому же суду у Людовика IX.

Ибо всем небесполезно знать, что, когда Людовик IX вершил правосудие, сидя под вошедшим в поговорку знаменитым дубом, он вершил правосудие как сеньор, а не как король.

А поскольку все эти сеньориальные суды, чаще всего противоречившие друг другу, оказались заключенными в одну и ту же крепостную стену, они стали проявлять несогласие еще более ощутимым образом и в конце концов сталкиваться настолько сильно, что вызвали великую неразбериху в этой необычной столице.

Такая неразбериха сделала неизбежным вмешательство Людовика IX.

В итоге Людовик IX издал указ о том, что все дела, рассмотренные этими мелкими сеньориальными судами, могут быть обжалованы в Шатле, судебная власть которого оказалась таким образом чрезвычайно сильной, ибо ему было поручено выносить окончательные приговоры.

Шатле оставался верховным судом до тех пор, пока Парламент, сделавшись постоянным, не стал в свой черед принимать к обжалованию дела, рассмотренные в Шатле.

Однако, поскольку 2 ноября 1789 года Национальное собрание, как уже было сказано, приостановило работу Парламента, Шатле не только снова обрел былое могущество, но и получил новую власть, ибо имел теперь право расследовать не только те преступления, какие и прежде были подсудны ему, но еще и преступления против нации.

В тот момент в подобном преступлении обвинялись три человека: генеральный откупщик Ожар,

барон де Безенваль

и маркиз де Фаврас.

Как видим, Шатле начал с аристократов.

Генеральный откупщик был обвинен в том, что предоставил двору средства, которыми камарилья королевы оплачивала в июле войска, стянутые на Марсово поле. Ожара мало кто знал, чернь не питала к нему никакой неприязни, судьи проявили снисходительность, и Ожар, которому позднее предстояло вместе с другими откупщиками оплатить дань гильотине, был оправдан.

После него шел Безенваль.

С Безенвалем дело обстояло далеко не так, как с Ожаром. Безенваля все хорошо знали. Он был главнокомандующим швейцарской гвардией и в июле 1789 года командовал войсками, стоявшими на Марсовом поле; парижане помнили, как Безенваль шел на них в атаку, и теперь были не прочь отыграться.

И потому, едва только народ увидел Безенваля в суде, во всех концах зала раздались выкрики:

— На фонарь Безенваля! На виселицу его!

Затем, когда суд потребовал восстановить тишину, один из присутствующих, воспользовавшись минутной передышкой, прокричал:

— Я требую, чтобы его разрубили на тринадцать кусков и разослали по одному в каждый из кантонов!

Но, несмотря на виновность Безенваля, вполне очевидную с точки зрения народа, ставшего его судьей, и несмотря на вопли присутствующих, он был оправдан.

И тогда Камиль Демулен, возмущенный двумя этими оправданиями, послал судьям следующее пламенное четверостишие:

С Ожара смыли вы вину, затем и с Безанваля тоже, Ну а теперь готовы оправдать любую мразь. Вы с пропускной бумагой в этом явно схожи: Убрав пятно чужое, вы на себе оставите чужую грязь.

И вот в этих тягостных обстоятельствах начался суд над Фаврасом.

После двух оправдательных приговоров, не принесших судьям популярности, третий обвиняемый неизбежно должен был быть признан виновным.

Этим третьим обвиняемым был Тома Маи, маркиз де Фаврас.

Маркиз де Фаврас, которому было сорок пять лет, являлся подлинным образцом дворянина былых времен и соединял в себе одновременно знатность, элегантность и достоинство.

Он начал военную службу в роте мушкетеров, проделал кампанию 1761 года, стал капитаном и помощником командира полка Бельзёнса, а затем лейтенантом швейцарской гвардии графа Прованского, брата короля, однако в 1775 году вышел в отставку с этой должности и отправился в Вену, где познакомился со своей будущей супругой, законной дочерью князя Ангальт-Шаумбургского.