Драма девяносто третьего года. Часть первая

Сколь многим из тех, кто смеялся тогда, предстояло в свой черед испытать на себе машину доктора Гильотена и ощутить тот легкий холодок, какой она оставляет на шее!

Нет ничего удивительного в том, что в то самое время, когда Национальное собрание потешалось над предложением доктора Гильотена — хотя и одобрив его, заметьте! — нашлись шутники, высмеивавшие доктора и его машину в своих песенках.

В ту пору существовали две газеты, высмеивавшие все, что происходило в Париже; одна из них носила название «Новая газета», другая — «Деяния апостолов».

Они высмеивали и гильотину.

Вот песенка, позаимствованная нами из «Деяний апостолов»; ее распевали на мотив менуэта Экзоде:

Доктор Гильотен, Ученых комитетов член, Политик преотличный, Дошел до мысли странной, Что вешать негуманно И непатриотично. Иную казнь тотчас Задумал он для нас: Помягче, понежней, Без мыла и веревки, Без долгой подготовки, А заодно без палачей. Вотще кричат газеты, Что просто зависть это: Приспешник, мол, Одной из школ Адептов Гиппократа Похвастаться затеял вдруг, Что убивать готов без мук И смерти он за брата. Как римлянин, суров, Он не жалел своих трудов И с головою в дело влез, Советников из знатоков избрав — Таких, как Шапелье, Барнав, Ну и Журдан-Головорез. К вопросу подойдя научно И поработав саморучно, Он одарил народ машиной: Легко убьет она немало нас, И, верно, в должный час Ее окрестят гильотиной!

Ну а теперь песенка из «Новой газеты». Ее исполняли на манер попурри:

(На мотив «Подвластен королю Париж всегда».)

Славный доктор Гильотен Любовью к ближнему давно Захвачен в крепкий плен, И в мыслях у него одно. Хоть с виду он и неказист, К трибуне скоро подбежал, Держа в руке бумаги лист, И начал речь как либерал. Он предложил, По сути, чепуху И в две минуты уложил Все то, что было на слуху, Но странным поведеньем И выспренностью слов Снискал он одобренье Пяти-шести глупцов.

(На мотив «Сельской любви».)

«В премудрости своей Вы, господа, постановили, Чтоб все грехи людей Равны перед законом были. Мой замысел замешан, Поверьте, на любви: ведь Так жестокосердно вешать И так мучительно висеть!»

(На мотив «Баронессы».)

«Ну как нам поступить, Когда почтенный человек, не фат, Во гневе умудряется убить Того, кто был ему как брат? Ну как нам поступить?»

(На мотив «Пятнадцатилетнего влюбленного».)

«Но я народ в беде не кину: Перечитав немало книг, Придумал я машину, Что головы лишает вмиг!»

(На мотив «Когда предстало море Красное глазам…»)

«Удар получишь, Не успев моргнуть, И не увидишь Лезвия ты жуть. Упрятан сбоку рычажок, Его потянем… Скок!.. Нож падает… Вжик!.. Нож бьет… Вмиг!.. Нож падает, Нож бьет И отделяет голову от шеи. Нет, право, ничего честнее!»

Как видим, крайне прискорбно для бедного маркиза де Фавраса, что эта филантропическая машина, одобренная Национальным собранием, еще не была в употреблении к моменту его казни.

Проследим вкратце за историей гильотины. Прежде чем гильотина восторжествовала над своими противниками, ей, как и всем новым изобретениям, пришлось преодолеть много трудностей.

Гильотина — ибо название, которое дал ей в своей песенке бедняга Сюло, главный редактор газеты «Деяния апостолов», за ней сохранилось, — гильотина, повторяем, вовсе не была изобретением г-на Гильотена, и, если бы история Средних веков представала в сознании его критиков образца 1790 года такой же, какой она представляется его критикам образца 1850 года, г-на Гильотена безусловно обвинили бы в плагиате.

Что поделать! Каким бы богатым ни было воображение человека, ему трудно не позаимствовать что-либо у воображения его предшественников, а люди всегда были необычайно изобретательны по части орудий смертной казни.

Нечто похожее на гильотину обнаруживают в Шотландии, Германии, а прежде всего в Италии, где история орудия казни под названием mannaja теряется во мраке веков.

Маршал де Монморанси, этот достославный мятежник, узнанный его врагами, ибо, после того как он поверг шестерых из них, у него еще достало сил убить седьмого, маршал де Монморанси был казнен в Тулузе с помощью машины, которая, если верить Пюисегюру, имела большое сходство с изобретением доктора Гильотена.

«В этих краях, — говорит историк, — используется бочарный топор, помещенный между двумя деревянными столбами; когда голова ложится на колоду, веревку отпускают, топор падает и отделяет голову от тела».

Заметим, что лишь 3 июня 1791 года, то есть за восемнадцать дней до бегства короля, машина г-на Гильотена была окончательно одобрена Национальным собранием.

Вот текст этого указа:

«Статья I. Наказания, к которым могут быть приговорены обвиняемые, признанные судом виновными, таковы:

смертная казнь,

кандалы,

заключение в тюремный замок,

одиночное заключение,

содержание под стражей,

изгнание,

поражение в правах,

выставление к позорному столбу.

Статья II. Смертная казнь должна состоять исключительно в лишении жизни, и никаких пыток по отношению к осужденным применять нельзя.

Статья III. Всех осужденных на смерть должны обезглавливать».

В тот момент, когда Национальное собрание приняло решение о том, что всякого осужденного на смерть следует обезглавливать, машине доктора Гильотена был обеспечен триумф.

Четвертого июня Национальное собрание отняло у короля право помилования.

Но это было еще не все: прошло голосование по вопросу смертной казни.

Осужденному на смерть следовало отсекать голову.

Отсечение головы следовало производить с помощью машины доктора Гильотена.

Осталось изготовить такую машину и испытать ее.

При всей приверженности человеколюбивого врача к своему изобретению и при всем его доверии к такому роду казни он не мог испытать эту машину на себе.

Тем не менее испытать ее было необходимо.

И вот что он придумал.

Однако, дабы наши читатели стали свидетелями задуманного зрелища, нам следует впустить их в один из дворов Бисетра.

Впустим мы их туда, если они этого пожелают, 17 апреля 1792 года.

Теперь семь часов утра. Капает мелкий дождик, а тем временем пять или шесть плотников, которыми руководит мастер, сооружают в этом дворе какую-то машину незнакомой и странной формы.

Это была деревянная площадка, на которой высились два столба высотой в десять-двенадцать футов.

Столбы были снабжены пазами, по которым, стоило только открыть некую пружинную защелку, скользил и свободно падал вниз под действием собственного веса, многократно увеличенного дополнительным грузом, резак в виде полумесяца.

Между столбами было устроено небольшое раздвижное окошко; две створки окошка, сквозь которое человек мог просунуть голову, соединялись, кольцом охватывая ему шею.

Кроме того, там имелась откидная доска, которая в нужный момент могла мгновенно занять горизонтальное положение на уровне этого окошка.

Взглянув на забранные решетками оконные проемы, пробитые в четырех стенах, образующих этот двор, можно было увидеть бледные и встревоженные лица нескольких зрителей, чьи взоры были устремлены на все еще сооружавшуюся машину.

То были узники, разбуженные ударами молотка.

В тюрьме сон у заключенных некрепкий, и теперь они глядели в окна, пытаясь понять, что за неожиданное событие готовится в этом дворе.

Во двор один за другим вошли несколько человек и, невзирая на начавшийся дождь, стали с любопытством разглядывать строившуюся машину.

Среди них выделялись прежде всего доктор Филипп Пинель и знаменитый Кабанис, на чьих руках за две недели до этого скончался Мирабо.

Присутствующие, само собой разумеется, попросили разъяснений у плотничьего мастера, которого звали Гидон, и он, следует сказать, поспешил дать эти разъяснения, проявляя отменную вежливость.

Метр Гидон старательно разъяснил достоинства машины, к которой он явно питал особое расположение и которую со смехом называл барышней, поскольку, по его словам, она была девственницей.

В углу двора особняком держалась другая группа, состоявшая из четырех человек.

Они были очень скромно одеты, и на волосах у них не было пудры.

Главным среди этих четырех человек выглядел господин лет пятидесяти или пятидесяти пяти, высокого роста, с доброжелательной улыбкой и открытым лицом.

Звали его Шарль Луи Сансон. Он родился 15 февраля 1738 года и с двадцати лет, вначале под руководством своего отца, исполнял обязанности парижского палача.

Тремя другими были его сын и два подручных.

Присутствие господина Парижского, как называли тогда заплечного мастера департамента Сены[1], наделяло страшным красноречием вышеупомянутую машину, которая с этого времени говорила без всяких подсказок.

Итак, как было сказано, палач, его сын и два помощника составляли отдельную группу, никоим образом не смешивавшуюся с другими присутствующими.

Около восьми часов утра у решетчатой ограды появились два человека, перед которыми ворота распахнулись.

Один из них, лет семидесяти, бледный, страдающий болезнью, от которой ему предстояло вскоре умереть, был доктор Луи, дежурный врач короля.

Другой — изобретатель достославной машины, гражданин Жозеф Игнас Гильотен.

Они оба подошли к плотникам: Луи — медленно, а Гильотен — с живостью, составлявшей приметную сторону его личности.

Гильотен, явно восхищенный тем, как метр Гидон воплотил его замысел, поинтересовался у мастера, сколько может стоить такое орудие.

— Сказать по чести, — ответил Гидон, клявшийся так всегда, — я не могу отдать его дешевле, чем за пять тысяч пятьсот франков.

— Ого! — воскликнул Гильотен, несколько ошеломленный такой суммой. — Мне кажется, что это дороговато.

— Так ведь это не такое изделие, как все прочие, — ответил Гидон.

— И в чем же отличие этого изделия от прочих?

— Сказать по чести, такого рода работы вызывают у рабочих отвращение.

— Надо же, — подойдя к доктору Луи, промолвил один из присутствующих, — а вот у меня на примете есть мастер, неделю тому назад предложивший мне соорудить точно такую же машину за шестьсот франков.

Гильотина упала в цене: какой-то человек отыскал гильотину, стоившую на четыре тысячи девятьсот франков дешевле, чем у метра Гидона, — от такого не следовало отказываться.

Этот человек, гражданин Жиро, был архитектором города Парижа.

Как нетрудно понять, между метром Гидоном и гражданином Жиро завязался весьма горячий спор.

Тем временем в ворота постучали, и во двор впустили небольшую ручную тележку.

— О, вот это мы и ждали! — радостно воскликнул доктор Гильотен.

В тележке лежали три мешка, а в каждом мешке было по трупу, присланному управлением богаделен.

Палач, его сын и два помощника завладели одним из этих трупов и уложили его на откидную доску гильотины.

Затем кто-то из них нажал на пружинную защелку.

Защелка сработала, резак устремился вниз со скоростью молнии, и голова трупа, отделенная от тела, покатилась по мощеному двору.

Гильотен радостно закричал.

Что же касается гильотины, то теперь ее можно было называть мадам, ибо она только что утратила свою девственность.

Раздались редкие аплодисменты.

Доктор поклонился.

Второе испытание прошло с тем же успехом.

Однако во время третьего испытания резак скользил плохо и падал с перекосом. В итоге голова оказалась отрублена всего лишь на три четверти, и пришлось доводить дело до конца, отрезая ее с помощью ножа.

Это незначительное происшествие, которое приписали причине, не зависящей от изобретателя и машины, по счастью не навредило ни ему, ни ей. Кабанис, придя в восторг, составил доклад и написал письмо генералу Лафайету, призывая его принять все меры для того, чтобы зеваки не испортили машину.

Со своей стороны, капитан национальной жандармерии, не имевший возможности присутствовать на испытании, о котором мы только рассказали, письменно обратился к городским властям, спрашивая, нельзя ли, ввиду нетерпения народа, учинить смертную казнь в ближайший понедельник.

Ходатайство этого достойного должностного лица было удовлетворено, и 25 апреля 1792 года голова Жака Никола Пелетье, приговоренного к смерти за грабеж и убийство, упала с плеч на Гревской площади.

Мы отметили здесь имя человека, которого первым казнили на гильотине, и надеемся прожить достаточно долго для того, чтобы отметить в наших исторических сочинениях имя человека, которого казнят на ней последним.

Выше было сказано, что во время третьего испытания нож гильотины, выполненный в форме полумесяца, выполнил свою работу лишь на три четверти.

Скажем теперь, каким образом в конструкцию ножа было внесено изменение, придавшее орудию смертной казни совершенство, которым оно отличается сегодня.

Король Людовик XVI слышал об испытании, происходившем во дворе Бисетра, и от него не смогли утаить затруднение, с которым столкнулся доктор Гильотен.

Король, как мы уже говорили, был довольно хорошим механиком, а главное, весьма умелым слесарем.

В очередной раз встретившись с доктором Луи, он тотчас же попросил старого врача разъяснить ему устройство машины, испытанной в Бисетре.

Доктор Луи взял перо и с грехом пополам сделал чертеж механизма.

Король внимательно изучил чертеж и, дойдя до ножа, произнес:

— Изъян — вот здесь: нож, вместо того чтобы иметь форму полумесяца, должен быть сделан в виде треугольника и резать наискось, подобно пиле.

И, дабы придать сказанному наглядность, Людовик XVI в свой черед взял перо и изобразил нож таким, каким он должен был быть в его понимании.

Девять месяцев спустя голова несчастного Людовика XVI пала под ударом ножа, который он нарисовал собственной рукой.

IV

Взгляд назад. — Смерть Иосифа II. — Император Леопольд II. — Красная книга. — Молва. — Придворные пытаются сохранить свои богатства. — Настойчивые просьбы Национального собрания. — Король уступает. — Ограничения, которые он выставляет. — Господин Неккер, г-н де Монморен и комиссары. — Внешний вид Красной книги. — Общий итог расходов, внесенных в нее со времени восшествия Людовика XVI на престол. — Долги графа д'Артуа. — Имущество духовенства. — Массовая эмиграция. — Мирабо Младший. — «Утренняя звезда». — Возвращение герцога Орлеанского. — Байи. — Всеобщая федерация. — Королева. — Опасения Мирабо. — Прения по поводу права объявления войны. — Предательство. — «Грандиозный заговор». — Барнав.