Людовик XVI и Революция

И тогда обратили взгляд на г-на Тюрго.

Тюрго уже тогда пользовался доброй славой, причем славу эту никто не оспаривал. Он был одновременно экономистом, писателем и поэтом. В детстве он отличался крайней робостью и неуклюжестью и впоследствии в значительной степени сохранил эту неуклюжесть и робость. Ему никогда не удавалось изящно поклониться, а когда к его родителям приходили с визитом гости, он прятался где только можно, порой за гардиной, иногда под канапе и оставался там, при всем неудобстве такого положения, все то время, пока длился этот визит.

Поскольку он предназначался для церковной карьеры, его первоначальное образование было чисто богословским; но, питая весьма малый интерес к религиозным воззрениям, он в возрасте двадцати двух или двадцати трех лет заявил, что для него невозможно «посвящать всю свою жизнь тому, чтобы носить маску на лице»; это доставило ему громкие похвалы со стороны энциклопедистов, и он стал с тех пор их любимцем.

В восемнадцать лет он написал письмо Бюффону по поводу ошибок, содержащихся в его «Теории Земли»; в двадцать два года отправил аббату Сисе трактат на тему нежелательных последствий введения в оборот бумажных денег; затем принялся изучать под руководством Руэля химию; переводить с древнееврейского «Песнь песней», с древнегреческого — начало «Илиады», с латыни — множество фрагментов из Сенеки, Вергилия, Овидия; с английского — отрывки из Шекспира, Попа и Аддисона; с итальянского — несколько сцен из «Pastor fido[2]»; с немецкого — «Идиллии» Гесснера и «Мессиаду» Клопштока, причем все это слово в слово, в чем его упрекали в то время, а это была эпоха, когда переводчики старались сгладить оригинальный характер произведений, заменив их своеобразие французской языковой манерой восемнадцатого века.

Это Тюрго принадлежит двустишие о Паскье, том самом советнике, который у нас на глазах истязал графа де Лалли:

Жестокостью его глаза пылают, Чем тупость взгляда явно оживляют.

Это он сочинил надпись на бюсте Франклина:

Eripuit coelo fulmen sceptrumque tyrannis.[3]

Это он сочинил стихи о Фридрихе Великом, которые мы уже приводили выше:

Противный божеству любви, был мил богам войны, Европу кровью затопил, своей не пожалев страны. Виновен точно он в ста тысячах смертей, Но нет заслуг его, увы, в рождении людей.

И это он, наконец, высказал самоистину в отношении колоний, самоистину, которая содержала одновременно и предсказание, исполнившееся у него на глазах:

«Колонии подобны плодам, которые держатся на дереве лишь до тех пор, пока не созреют. Став самодостаточными, они делают то, что некогда сделал Карфаген и что рано или поздно сделает Америка».

Позднее он посвятил себя почти исключительно политической экономии. Будучи другом двух крупнейших экономистов своего времени — Кене, усматривавшего источник всех богатств в сельскохозяйственной продукции и считавшего, что роль правительства должна ограничиваться поддержкой земледелия, и Турне, полагавшего, что единственным источником богатства государства служит фабричный труд, — он пытался согласовать две эти системы. Заняв должность военно-морского министра 20 июля 1774 года, он пребывал в ней всего лишь месяц, но в течение этого месяца успел двумя своими делами оставить по себе добрую память. Он выплатил рабочим Бреста задержанную заработную плату за полтора года, которую им были должны, и предложил вознаградить денежной суммой в пять тысяч ливров Эйлера за его превосходное сочинение, посвященное кораблестроению и маневрированию судов.

Так что назначение Тюрго на должность генерального контролера финансов, состоявшееся 24 августа 1774 года, было воспринято чрезвычайно благожелательно: все энциклопедисты хлопали в ладоши, а Вольтер разволновался до такой степени, что сочинил четверостишие, которое, как и большая часть всего того, что сочинил Вольтер, можно счесть как эпиграммой, так и восхвалением:

На назначение Тюрго взираю без унынья: Не знаю, что намерен делать он, Но будет это, в чем я твердо убежден, Наперекор всему, что делали доныне.

После отставки г-на д'Эгийона, г-на де Буана и г-на Терре канцлеру Мопу уже трудно было сохранить свою должность. Господин де Морепа пригласил г-на Ю де Миромениля, видного магистрата, которого, как и многих других, вызвали из ссылки, и, заручившись его сотрудничеством, предоставил ему должность хранителя печати.

Доставить г-ну де Мопу именной указ, отнимавший у него печать, было поручено г-ну Ла Врийеру, вечному гонителю министров. Мопу ждал этой опалы с минуты на минуту. Так что он принял посланца, держась с ним на высоте своего величия.

— Вот печать, — промолвил он, обращаясь к герцогу. — Король дал мне ее, и король может забрать ее у меня. Что же касается моего звания канцлера Франции, то его я сохраняю, ибо, согласно основополагающим законам государства, оно может быть отнято у меня лишь в судебном порядке.

После этого он выпроводил Ла Врийера, соблюдая по отношению к нему этикет действующего и полномочного канцлера Франции, которому не полагалось подниматься из-за письменного стола, даже когда к нему от имени короля приходил министр.

Опала канцлера вызвала всеобщую радость и воодушевила сочинителей водевилей. В тот же вечер, когда о ней стало известно, почти на всех городских площадях Парижа сожгли чучела канцлера и бывшего генерального контролера финансов, а на другой день, когда г-н де Мопу удалялся в свой загородный дом Шату, вдоль всей дороги распевали куплет на мотив «Дружбы»:

На всем пути в Шату Стоит народ стеной, Чтоб лик узреть дурной Экс-канцлера Мопу; На пу… На пу… На всем пути в Шату.

Однако г-на де Миромениля тоже не пощадили: на другой день после своего вступления в должность он получил следующие стихи, где можно было усмотреть легкий намек на его жену, которую из-за ее распутного поведения ему пришлось подвергнуть тюремному заключению:

НАКАЗЫ ЛЮДОВИКА XVI

Г-НУ ДЕ МИРОМЕНИЛЮ, ХРАНИТЕЛЮ ПЕЧАТИ.

Лишь королю тебе положено служить, Лишь по законам жить и поступать. Ты ложных клятв не смей произносить, Мопу не вздумай в этом подражать. Печать старайся бережно хранить И в ход ее без дела не пускать. Парламент должен ты восстановить, Чтоб мог подольше он существовать. А если должности захочешь упразднить, Изволь издержки магистратов погашать. Всегда ты должен правду говорить И страха в сердце не держать. Свое распутство бестолку таить, Ведь ты иным уже не можешь стать. Но вот с женой ты должен вместе жить, Чтоб добрый всем пример подать. Свои причуды не забудь себе простить, Чтоб люди стали их тебе прощать. Вот так ты сможешь славу заслужить И в летопись страны себя вписать.

Вступление г-на де Сартина в должность военно-морского министра, только что оставленную г-ном Тюрго, завершило формирование нового правительства, в котором от прежнего кабинета сохранился лишь герцог де Ла Врийер, единственный уцелевший обломок этого грандиозного кораблекрушения.

Поскольку министерский переворот совершился 24 августа, это политическое потрясение было названо Варфоломеевским побоищем министров.

— Во всяком случае, — съязвил граф де Аранда, — это не было избиение невинных младенцев.

Тем временем король, как если бы его тянули в противоположные стороны две равные силы, в итоге оставлявшие его неподвижным, не мог ни на что решиться в отношении роспуска нового парламента и судьбы прежнего парламента. Политические угрозы графа Прованского, не желавшего, чтобы кто-нибудь прикасался к делу рук Людовика XV, пугали его; пророчества принцессы Луизы, впадавшей в исступление и предсказывавшей скорое падение монархии в случае победы прежнего судебного ведомства, уравновешивались настояниями герцога Орлеанского и открыто выраженными желаниями народа. Он собирал различные мнения относительно столь серьезного дела и с величайшим тщанием сортировал все приходившие к нему бумаги на эту тему; в кабинете у него были две папки, одна из которых была озаглавлена: «Благоприятные суждения о восстановлении прежних парламентов», а другая: «Благоприятные суждения о нынешних парламентах».

Наконец 21 октября 1774 года король подписал циркулярное письмо, назначавшее изгнанникам день их возвращения из ссылки. Господин де Мопу, которого было не так-то легко испугать, тем не менее испугался и обратился к Людовику XVI с увещаниями по поводу распространившихся слухов о скором уничтожении парламента, преданного королю душой и телом и исполнявшего разного рода поручения, полученные от него, не иначе как с целью выказать ему свое послушание.

Король ограничился ответом, что он удивлен тем, что каникулярная судебная палата обращается к нему с увещаниями по поводу городских слухов, но, впрочем, он предупреждает ее о том, что она будет извещена о его намерениях.

Этот ответ не был успокаивающим, и потому каникулярная судебная палата приняла постановление, в котором она назвала устои монархии поколебленными, заявила, что королевская власть находится в опасности и предвестила ее падение.

Наконец, вопреки всякой целесообразности, прежние парламенты были восстановлены, а новые распущены. Это стало победой всех тех воззрений, какие были запрещены за три года до этого, и поражением всех тех воззрений, какие считались необходимыми для сохранения монархии.

II

Королевский двор и Париж. — Снятие печатей в покоях Людовика XV. — Завещание покойного короля. — Большой Трианон. — Малая Вена. — Австриячка. — Ненависть к королеве. — Принцессы, тетки короля. — Две невестки. — Граф Прованский. — Портрет этого принца. — Веер. — Граф д'Артуа и герцог Шартрский. — Излишества, которые позволял себе граф Прованский. — Портрет графа д'Артуа и его нравы. — Герцог Орлеанский и его сын. — Госпожа де Монтессон. — Госпожа де Ламбаль. — Оргии в Монсо. — Англомания. — Клубы. — Сад Пале-Рояля. — «Я предпочитаю иметь экю, нежели общественное уважение». — Мадемуазель де Пентьевр. — Положение юной королевы. — Ее фаворитки. — Госпожа де Пекиньи, г-жа де Сен-Мегрен, г-жа де Коссе, г-жа де Майи, красавец Диллон. — Глюк. — Мадемуазель Арну. — Принц д'Энен. — Климент XIV и Карло Бертинацци. — Папа и Арлекин. — Карлен и его зритель. — Бунты в провинциях. — Дижон, Понтуаз, Версаль. — Король выходит на балкон. — Хлеб за два су. — Грабежи в парижских булочных. — Лилль, Амьен, Осер. — Коронация Людовика XVI. — Дождь золотых монет и солдаты. — Господин де Мальзерб. — Господин де Ла Врийер. — Господин дю Мюи и г-н де Сен-Жермен.

Отвлечемся ненадолго от всех этих важных политических событий и посмотрим, что нового происходило в это время при дворе и в Париже.

Печати, наложенные, как мы видели, по приказу короля, были сняты 8 июня. Он присутствовал на этой церемонии, и при нем в комнате Людовика XV были найдены семьдесят тысяч луидоров и различные ценные бумаги на общую сумму в двадцать два миллиона.

Завещание покойного короля, датированное 1766 годом, среди прочих благих распоряжений содержало указание провести его погребение с величайшей простотой. Отдельная статья завещания устанавливала, что внутренности Людовика XV должны были быть переданы капитулу собора Парижской Богоматери, но, даже если бы эта воля покойного короля стала известна вовремя, ее исполнению воспрепятствовало бы разложение, охватившее его тело накануне смерти.

Людовик XV завещал каждой из своих дочерей годовую ренту в двести тысяч ливров, распорядившись разделить долю той из них, что умрет первой, между двумя оставшимися. Каждому из его внебрачных детей было оставлено по завещанию пятьсот тысяч ливров, которые надлежало выплатить единовременно; уверяют, что таких детей насчитывалось шесть десятков и на исполнение одного лишь этого распоряжения ушло тридцать миллионов ливров.

Людовик XVI, упорно противостоявший Марии Антуанетте в вопросе о г-не де Шуазёле, пожелал, тем не менее, вознаградить ее в другом плане за то, что по политическим соображениям отказывался уступить ее воле. Будучи дофиной, она изъявляла желание иметь загородный дом, где она могла бы делать все, что ей будет угодно.

— Сударыня, — через две недели после своего восшествия на престол сказал ей король, — теперь я в состоянии удовлетворить ваше стремление. Прошу вас принять в дар, для вашего личного употребления, дабы вы могли делать там все, что вам угодно, Большой и Малый Трианоны. Эти прекрасные дворцы всегда были обиталищами возлюбленных королей Франции и, следовательно, должны быть вашими.

Королева сочла Большой Трианон чересчур помпезным для себя и согласилась взять Малый Трианон, но при условии, сказала она со смехом, что король будет являться туда лишь по приглашению.

На другой день Малый Трианон сменил имя и стал называться Малой Веной.

Это благоговение перед воспоминаниями детства было неправильно истолковано. Марию Антуанетту упрекали в том, что она без конца переносит во Францию австрийские нравы, и, словно первый отголосок далекого грома, рядом с ее ухом стало звучать произнесенное вполголоса слово «Австриячка».

И здесь мы вынуждены глубоко погрузиться в подробности личной жизни королевы, ибо, возможно, личная жизнь несчастной Марии Антуанетты еще больше, чем ее общественная жизнь, способствовала росту во Франции ненависти к королеве и в конечном счете привела ее на эшафот.

Однако начнем мы со слов, что, окруженная со всех сторон неприязнью и имевшая со стороны семьи своего мужа поддержку лишь в лице графа д'Артуа, которого нередко обвиняли в том, что он поддерживает королеву, испытывая к ней чувство куда более нежное, чем приличествует деверю, Мария Антуанетта, находясь во Франции, которая не была ее родиной, сталкивалась с клеветой на каждом шагу, подобно тому как в каких-нибудь неведомых странах обнаруживают скорпиона или гадюку под каждым кустом травы.

Мы уже говорили о ненависти теток короля к своей племяннице, о неприязни графа Прованского, графини Прованской и графини д'Артуа к своей невестке и, наконец, об ошибочном истолковании дружеских чувств графа д'Артуа к королеве. Вернемся на минуту ко всем подобным сплетням и семейной клевете, порожденным этой ненавистью и этой дружбой и оказавшим столь роковое влияние на судьбу Марии Антуанетты.

Граф Прованский, на глазах людей нашего поколения вернувшийся в Тюильри с титулом короля и под именем Людовика XVIII, был в то время девятнадцатилетним молодым человеком — толстым, низкорослым, розовощеким, бессильным, исполненным педантизма, насквозь пропитанным скрытностью и зложелательством; ревниво относящимся ко всякой красоте, завидующим всякой силе, надменным, самодовольным, черствым, хитрым, знающим все, а вернее, помнящим обо всем благодаря необычайной памяти; не вникающим ни во что, поскольку у него недоставало одновременно глубины ума и твердости души; упорствующим во зле исключительно потому, что зло было у него в крови; затворяющимся у себя в кабинете, чтобы делать вид, будто он посвящает часть дня изучению наук, а вместо изучения наук развлекающимся составлением дневника, где критически излагались события при дворе и в столице; до своей женитьбы галантным и даже обходительным с женщинами, ибо ему нужно было убедить всех в своей мужской силе; исполненным презрения к ним и грубости после своей женитьбы, которая обнаружила его бессилие; тайным врагом своего брата и открытым врагом своей невестки, с которой он не раз пытался сблизиться, заимствуя у Лемьера стихи вроде следующих и подписывая их своим именем:

КОРОЛЕВЕ, ПОСЫЛАЯ ЕЙ ВЕЕР.

В разгар неслыханной дневной жары Дано мне счастье скрасить ваш досуг: Зефиры к вам я пригоню как слуг; Амуры ж сами принесут свои дары.

Именно на этих амуров, которые должны были сами составить свиту королевы, и рассчитывал граф Прованский, намереваясь опорочить ее.

Пока королева устраивала приемы в Трианоне, пока граф д'Артуа и герцог Шартрский, переодевшись, носились по балам и игорным домам Парижа в поисках рискованных приключений, граф Прованский, сидя у камина подле принцессы Марии Луизы Жозефины Савойской, своей супруги, худой, мрачной и завистливой, декламировал оды Горация, сочинял мадригалы, эпиграммы и небольшие статьи для «Французского Меркурия», отрываясь от своих переводов и сочинений для того, чтобы устроить перебранку с женой, которая никогда не могла простить Людовику XVI сказанных им слов, что он не находит ее красивой, и отвечала, когда ей говорили о г-же дю Терраж и г-же де Бальби, поочередно и с большим позерством занимавших положение официальных любовниц графа Прованского:

— Ах, Боже мой! Не будем ставить ему в упрек этих дам: это единственные излишества, которые позволяет себе мой муж.

Граф д’Артуа, в противоположность своему старшему брату, был очаровательным принцем, живым, легкомысленным, шумным, расточительным, ветреным, нескромным и вечно ставившим других в крайне неловкое положение; его отличали изящество движений и приятное лицо, хотя его нижняя губа, нависавшая над подбородком, зачастую придавала ему простоватый вид, который особенно хорошо подчеркивал остроумные высказывания, в высшей степени французские, нередко слетавшие с его уст. Он любил женщин настолько же, насколько его брат ненавидел их, и всякое другое общество, отличное от женского, было для него невыносимо. Пройдя, словно по лестнице, по всем ступеням общества, он перешел от Трианона к Опере, а от Оперы — к самым злачным местам Парижа. И потому принц д’Энен, капитан его телохранителей и одновременно управляющий домом и финансами мадемуазель Софи Арну, выполнял при нем самые разнообразные обязанности, среди которых была одна, называвшаяся как простыми людьми, так и придворными довольно грубым словом. Несмотря на все это, а может быть, и по причине всего этого, граф д’Артуа пользовался определенной популярностью, которую никак не мог завоевать и так никогда и не завоевал граф Прованский.

Жена графа д’Артуа, как и жена графа Прованского, была принцесса Савойского дома, завистливая, как и та, но ужасающе глупая и уныло развратная. Она была довольно некрасива; ее длинный нос служил поводом для забавных карикатур, не щадивших ее; даже ее собственный муж смеялся над свойственной ей легкомысленностью и отправлялся в Пале-Рояль утешаться с мадемуазель Дюте, что дало тогдашним шутникам основание говорить, будто граф д’Артуа, заимев в Версале несварение желудка от савойского пирога, приезжает отведать чайку в Париж.

После двух этих принцев шли герцог Орлеанский и герцог Шартрский.

Герцог Орлеанский, внук регента, был серьезным человеком, кровь которого несла в себе дух противоречия, присущий его семье, но никогда не выставлявшийся им наружу. Женатый вначале на Луизе Анриетте де Конти и безумно влюбленный в нее, герцог видел, как она, отыскивая себе удовольствия повсюду, предавалась всем видам распутства, характерным для самого скандального поведения; она претворила в жизнь те мечтания, какие сатира Ювенала приписывает жене Клавдия, и, подобно той, эту новоявленную Лициску не раз обвиняли в том, что в саду Пале-Рояля она просила у первых встречных незнакомцев наслаждений, которые, как античную Мессалину, могли утомить ее, но были неспособны насытить ее лоно.

В описываемое время, целиком погрузившись в радости частной жизни и предоставив г-же де Монтессон, в руки которой он отдал свое счастье, исполнять столь приятную задачу, герцог уединенно жил в своем доме в Ренеи или в своем замке Виллер-Котре, владея годовым доходом в четыре миллиона, из которых без всякой чрезмерной экономии ему удавалось откладывать пару миллионов ежегодно, хотя и покрывая при этом издержки своего сына, герцога Шартрского.

Что же касается герцога Шартрского, осмелившегося в один прекрасный день, дабы отречься от своего достоинства принца, сослаться на засвидетельствованное распутство собственной матери, то в ту пору это был молодой человек, развратное поведение которого уже получило огласку. Он вступил в свет в шестнадцатилетнем возрасте, находясь под надзором своего воспитателя, графа де Пон-Сен-Мориса, человека, наделенного заурядным умом, но честного и далеко не столь развращенного и одновременно способного развратить, каким был аббат Дюбуа. Сотоварищем по развлечениям был у него в ту пору принц де Ламбаль, здоровье которого, куда менее крепкое, чем здоровье герцога Шартрского, не могло выдержать такой жизни, наполненной низменным сладострастием, и было окончательно погублено в одном из злачных мест. В ту пору герцога Шартрского обвиняли не только в разврате, но и в умысле: по словам его врагов, он совратил, обесчестил и отравил принца де Ламбаля, чтобы все колоссальное богатство семьи Пентьевр досталось одной лишь мадемуазель де Пентьевр, на которой он намеревался жениться, и чтобы унаследовать в будущем право занять должность великого адмирала, которой владел герцог де Пентьевр. Когда в свою очередь была убита несчастная принцесса де Ламбаль, подобные обвинения в его адрес возобновились, сделавшись еще более жестокими. Однако мы, придерживаясь правила истолковывать лишь обвинения, основывающиеся на доказательствах, выступаем здесь против двух этих оскорблений, относящихся к числу тех, какие, к чести для человеческого рода, историк обязан трактовать как измышления.

Впрочем, об этом несчастном принце, поплатившемся за свои прегрешения так, как другие расплачиваются за преступления, можно сказать немало. И об этих его прегрешениях мы сейчас расскажем.

Герцог Шартрский был развратником по образцу регента; как и его прадед, превративший Пале-Рояль в средоточие распутства, герцог Шартрский превратил Монсо в место самых безумных оргий. Те, кто желает получить некоторое представление об этих кутежах, могут прочитать памфлет г-на де В***, который был опубликован в 1784 году и из которого мы приведем всего лишь несколько строк. Господин де В*** был не только очевидцем, но и действующим лицом, так что его свидетельство нельзя ставить под сомнение.

«Как-то раз, — говорит он, — я присутствовал на одной из вечеринок, устроенных герцогом Шартрским; все мы, равно как и наш предводитель, были совершенно голые, что не помешало нам воздать должное ужину. Когда он закончился, принц подал знак, что каждый может предаться удовольствиям на свой лад. В одно мгновение все табуреты, стулья, кресла, диваны и оттоманки были заняты, и монсеньор, прохаживаясь взад и вперед, скорбно вздыхал по поводу слабости бедной человеческой натуры!»

Дабы придать силы человеческой натуре, слабость которой заставляла вздыхать принца, на помощь природе приходило искусство. По приказу его высочества умелый механик изготовил человеческие фигуры в натуральную величину, которые не только, подобно автоматам Вокансона, ели и переваривали пищу, но еще и предавались всем тем упражнениям, какие порой прерывались из-за слабости и утомления принца и его сотрапезников.

При всем том герцог Шартрский открыто выказывал свои пороки, и его нисколько не заботило, известны или неизвестны людям те скандальные истории, какие мы позаимствовали у современных ему авторов. Однажды, находясь в Версале, он побился об заклад, что вернется совершенно голым в Пале-Рояль, где его ожидали. Было заключено пари, и герцог Шартрский выиграл его.

Англомания, начавшая вторгаться в наши нравы, была целиком и полностью делом рук герцога Шартрского. Милостями, которыми пользовались жокеи, они были обязаны ему[4]. Клубы могут похваляться тем, что если он и не являлся их основателем, то, по крайней мере, способствовал тому, чтобы они прижились на здешней почве. Это пристрастие подражать нашим заморским соседям, столь нелюбимым, как известно, во Франции, в добавление к достославной спекуляции, связанной с садом Пале-Рояля, в конечном счете навсегда лишило несчастного принца народной любви, и та популярность, какую он обрел позднее, даже в дни Революции была искусственной и не зиждилась ни на чем.

Скажем пару слов об этой спекуляции, неизвестной, возможно, нашим читателям, для которых сказанная нами фраза может остаться непонятной.

Сад Пале-Рояля не всегда обладал теми прекрасными галереями, какие окружают его сегодня. В то время, о котором мы ведем речь, то есть примерно в 1765 году, он был открыт со всех сторон, так что окна соседних домов смотрели в него, и представавший взору прекрасный вид значительно повышал стоимость этих домов. Герцог Шартрский обратил внимание на выгоду, которую он предоставлял своим соседям, и решил использовать ее для собственной пользы. Из этого воспоследовала грандиозная затея со строительством галерей Пале-Рояля, заслонивших соседним домам вид на сад; из этого воспоследовала судебная тяжба, которую затеяли против него собственники соседних домов и которую он выиграл; из этого воспоследовал, наконец, упрек, высказанный ему отцом:

— Сударь, так как после короля вы занимаете первенствующее положение в монархии, то вызывает удивление, что ваше поведение столь мало подобает вашей августейшей особе.

На этот упрек герцог Шартрский ответил истиной, столь же простой, сколь и знаменательной:

— Я предпочитаю иметь экю, нежели общественное уважение.

Впрочем, он был прекрасно сложен, храбр, любил риск и опасные затеи. Однажды, путешествуя по Нижней Бретани, он спустился в шахту глубиной в пятьсот футов, а в другой раз поднялся на воздушном шаре в небо и вместе с воздухоплавателем совершил полет сквозь облака.

Его жена, мадемуазель де Пентьевр, была, напротив, образцом добродетели, терпения и супружеской верности. Когда она осталась во Франции во время Ста дней, император нанес ей визит и, заверив ее в своем глубоком уважении, объявил ей, что все ее имения и все ее пенсионы будут сохранены за ней.

Поскольку все остальные принцы принимали весьма небольшое участие в событиях, предшествовавших Революции, мы займемся ими лишь в нужное время и будем знакомить с ними наших читателей по мере того, как будет появляться такая возможность.

И вот, испытывая на себе ненависть со стороны графа Прованского, его жены и теток короля и в то же самое время поддерживая дружеские отношения с графом д'Артуа и герцогом Шартрским, почти столь же опасные, как эта ненависть, Мария Антуанетта, полновластная хозяйка Малого Трианона, избавленная от надзора со стороны своего мужа, продолжала пребывать на поприще жены и вступила на поприще королевы.

Увы, она была молода, и для ее девятнадцати лет такая двойная ответственность была чересчур тяжела!

Половое бессилие короля, объяснявшееся, как мы уже говорили, его физическим изъяном, было общеизвестно, так что все взоры были устремлены на эту юную и красивую королеву, обреченную оставаться девственницей, если только муж не обратится в конце концов за помощью к своему хирургу; и потому все ее дружеские связи становились мишенью злословия. Вначале на Марию Антуанетту нападали из-за ее фавориток, а затем из-за ее любовников. Принцесса де Ламбаль поплатилась головой за свое звание фаворитки; граф фон Ферзен едва не поплатился головой за свое звание любовника, хотя сегодня одному Богу известно, была ли какая-нибудь правда в этих обвинениях.

Но, как мы уже говорили, помимо интриги событий, ускоряющих падение монархий, существуют еще интриги людей, подталкивающих монархов к презрению и гибели.

Первый упрек, брошенный Марии Антуанетте, был тем же, какой бросали мадемуазель Арну и мадемуазель Рокур; окружающие выведывали подробности личной жизни королевы и ставили ей в вину то изменчивость ее привязанностей, то их постоянство.

В число фавориток королевы вносили, во-первых, г-жу де Пикиньи, снискавшую фавор благодаря тому, что она по всякому поводу высмеивала г-жу дю Барри, которой королева мило улыбалась на людях, хотя в действительности ненавидела ее всей душой.

Затем герцогиню де Сен-Мегрен, сноху герцога де Ла Вогийона, одну из самых красивых и самых остроумных придворных дам.

Затем герцогиню де Коссе, которая после удаления г-жи де Сен-Мегрен была по особому требованию королевы назначена ее старшей камерфрау.

Затем маркизу де Майи, которая вскоре стала участвовать во всех увеселениях королевы и входить в ее ближайшее окружение.

Именно г-жа де Майи царила при дворе в то время, к которому мы подошли, и, если верить скандальной хронике той поры, была близка к тому, чтобы лишиться этого фавора, уступив его красавцу Диллону, бывшему королевскому пажу, незадолго до этого вернувшемуся из заграничного путешествия.

Впрочем, одним из самых неизменных фаворитов королевы, которому, однако, ее дружба делала честь, был кавалер Глюк. Она не только запретила ему покидать Францию, не только установила ему ежегодный пенсион в шесть тысяч ливров и дарила такую же сумму за каждую поставленную им оперу, но еще и обеспечила ему свое покровительство в обстоятельствах, когда это покровительство было ему более чем необходимо.

А произошло следующее.

Кавалер Глюк находился в доме у мадемуазель Арну и был занят тем, что разучивал с ней какие-то отрывки из новой партитуры, когда туда явился принц д’Энен, капитан телохранителей графа д'Артуа и любовник мадемуазель Арну.

Поскольку в это время в доме у певицы оказалось, помимо кавалера Глюка, еще три или четыре музыканта, принц счел неприятным для себя видеть так много гостей и выплеснул свое раздражение не только на музыку, но и на музыкантов. Глюк обладал самолюбием человека, знающего себе цену, и прекрасно понимал, насколько по-разному будет относиться потомство к нему, человеку гениальному, и к какому-то дураку-принцу; и потому он остался сидеть на своем стуле, не обращая никакого внимания на командира гвардейцев его королевского высочества, в то время как тот, донельзя оскорбленный этой напускной дерзостью, подошел к Глюку и дрожащим от гнева голосом сказал ему:

— Мне кажется, сударь, что во Франции принято вставать, когда в комнату кто-то входит, особенно если это благородная особа.

— Возможно, такое правило существует во Франции, — совершенно спокойным голосом ответил Глюк, — но в Германии принято вставать лишь в честь тех, к кому испытывают уважение.

Затем, повернувшись к мадемуазель Арну, он произнес:

— Мадемуазель, поскольку вы не хозяйка у себя дома, я вас покидаю и впредь никогда не приду к вам снова.

Вне себя от ярости, принц д'Энен вышел вслед за Глюком, но, как мы уже говорили, рука королевы простерлась над гениальным композитором и защитила его.

Примерно в это время театр Итальянской комедии приостановил свои спектакли, что чрезвычайно обеспокоило публику.

Причиной тому была смерть Климента XIV.

Но что связывало Климента XIV с театром Итальянской комедии?

А вот что.

Карлен и Климент XIV были товарищами по школе и друзьями. Однако жизнь повела их различными путями. Карло Антонио Бертинацци, приняв имя Карлен, стал актером, исполнявшим роль Арлекина, а Лоренцо Ганганелли, приняв имя Климент XIV, стал римским папой.

Как ни далеки они были друг от друга по своему общественному положению, им удалось сохранить — при том, что один пребывал на сцене театра Итальянской комедии, а другой — на папском престоле, — те отношения, какие их связывали в юности. Актер каждую неделю писал папе, чтобы поделиться с ним своими семейными радостями и закулисными печалями. Папа писал каждую неделю актеру, чтобы поделиться с ним своими политическими тревогами или религиозными горестями. (Эта переписка, трогательная с обеих сторон, была издана еще одним остроумным человеком, которого звали г-н де Стендаль.)

И потому театр Итальянской комедии приостановил свои спектакли, когда Климент XIV умер.