Людовик XVI и Революция

Прошел слух, будто он умер от странной болезни после того, как запретил орден иезуитов.

Эта смерть случилась 22 сентября 1774 года.

Выше мы сказали, что Карлен был человек остроумный; приведем доказательство этому утверждению.

Как-то раз театр Итальянской комедии, привлекавший довольно мало публики, несмотря на талант Бертинацци, был вынужден играть всего лишь для двух зрителей, причем один из этих двух зрителей покинул театральный зал еще до окончания представления.

По окончании спектакля, поскольку в те времена было принято объявлять прямо со сцены название пьесы, которую будут играть на другой день, Карлен подал знак единственному зрителю, оставшемуся в зале, подойти поближе.

— Сударь, — промолвил актер, обращаясь к нему, — прошу вас, окажите любезность!

— Какую, сударь? — спросил зритель, подойдя к сцене.

— Сударь, — продолжал Карлен, — если, выйдя из нашего зала, вы вдруг встретите кого-нибудь, сделайте одолжение, скажите этому человеку, что завтра мы будем играть «Двадцать шесть несчастий Арлекина».

Пока королева развлекается в Трианоне, король обновляет в Версале кабинет министров, а народ ждет курицу в горшке и, так и не увидев ее появления, утешается тем, что пишет на стенах:

Эх, курицу в горшке вот-вот Увидит Франции народ: Та курица — казна, Рукой Тюрго ощипана она. Но мясо жестковатое чуток: Придется, чтоб ее сварить, Из плахи сделать котелок, А на дрова Терре пустить!

Тем временем в провинции начинаются волнения и вспыхивает бунт.

В связи с чем? Сейчас мы скажем это.

Поскольку королю было понятно, насколько утратили достоинство и снискали ненависть те, кто занимался торговлей зерном, 17 сентября 1774 года назначенное им новое правительство объявило о свободе хлебной торговли. Эта свобода означала разрушение монополии, а ничто на свете не обладает такой жизнестойкостью и такой способностью к обороне, как монополия.

Монополисты стали обороняться. Сторонники г-на Тюрго, девизом которого были слова «Свобода, полная свобода», подняли против монополистов крик.

Бунт вспыхнул 20 апреля 1775 года и дал о себе знать в окрестностях Дижона. Крестьяне начали с того, что разрушили мельницу, принадлежавшую одному из монополистов, а оттуда направились к дому другого монополиста, советника парламента Мопу, и разнесли в щепки и разграбили все, что там было.

Весь этот страшный шум начался со смиренных жалоб, которые издает народ, когда он еще не знает своей силы; однако на эти жалобы маркиз де Ла Тур дю Пен, комендант Дижона, ответил:

— Ступайте щипать траву, она как раз начала расти.

И правда, дело, как мы уже говорили, происходило в первых числах апреля.

Из Дижона бунт перекинулся в Понтуаз, а из Понтуаза, где он разразился 1 мая, — в Версаль.

Король вышел на балкон и попытался заговорить с народом, но его не стали слушать. Тотчас же принц де Бово, командир гвардейцев, и принц де Пуа, комендант Версаля, вместе с телохранителями сели на лошадей и предложили отвезти короля в Шамбор.

Однако король отказался, заявив, что есть средство более надежное, чем бегство, а именно: оповестить людей о том, что хлеб будет продаваться по два су.

Как только это оповещение было сделано, бунт, по крайней мере в Версале, стих.

Смутьяны — ибо было вполне очевидно, что весь этот шум производил не сам народ, — угрожали Парижу, и в самом деле, хотя под ружье были поставлены швейцарские гвардейцы, французские гвардейцы, мушкетеры и городская стража, они в одно и то же время через разные ворота ворвались в город и тотчас принялись грабить лавки булочников.

Однако король дал приказ не открывать огонь по этим людям, и потому мушкетеры и солдаты других военных отрядов, не зная, какие средства подавления бунта можно пустить в ход, стали вести разговоры с бунтовщиками, вместо того чтобы порубить их саблями, и это придало тем большую смелость. Господин Тюрго написал королю, что интендант раздувает волнения, вместо того чтобы пытаться погасить их, и к этому посланию присоединил письмо г-на де Сен-Совёра, своего друга, заявлявшего, что Ленуар и Сартин подготовили на 3 мая волнения в Париже.

И в самом деле, 3 мая, около семи часов утра, булочников снова стали грабить; к одиннадцати часам грабежи прекратились; в полдень г-н де Бирон занял перекрестки и различные пункты, с помощью которых можно было противодействовать бунту, и уже через час нигде нельзя было найти никаких его проявлений.

Четвертого мая цена на хлеб вернулась к той, какой она была до ее снижения по приказу короля. Булочников успокоили, и для охраны лавок им предоставили часовых.

Затем мушкетерам было приказано перекрыть дорогу в Версаль. Бунтовщики встретили королевских солдат швырянием камней, солдаты ответили им ружейными выстрелами, и на поле сражения остались лежать двадцать три крестьянина.

Парижские буржуа, не понимая еще, что речь идет о настоящем бунте, не воспринимали эти волнения всерьез и посмеивались над ними. Мода ухватилась за эти события, и все стали носить колпаки а-ля мятеж.

Прекратившись в Париже, где от него не осталось никакой памяти, кроме названных в его честь колпаков, мятеж продолжился в провинциях — в Лилле, Амьене и Осере, а затем, подобно грохочущей грозе, затих вдали.

Совет, данный г-ну Тюрго в отношении г-на Ленуара, не пропал даром. Министр заявил Людовику XVI, что не ручается ни за что, если г-н Ленуар останется на своей должности, и указ, который упомянутый начальник полиции приказал вывесить 3 мая и который давал булочникам право устанавливать продажную цену на хлеб в соответствии с налогами на зерно, стал последним указом, подписанным этим чиновником.

Его сменил на этом посту известный экономист д'Альбер.

Господин де Бирон, которому было поручено разогнать бунтовщиков, схлопотал тогда язвительную песенку в свой адрес.

Вот она:

Бирон, мы истину не скроем: Благодаря своим трудам Ты прослывешь теперь героем У всех подряд базарных дам. Ты голод начисто изгнал За шагом шаг — все это так, Тюрго под стать ты генерал И все ж при том дурак!

Как раз в связи с этим бунтом имя Неккера впервые прозвучало в политических делах Франции. Господин Неккер, о котором мы будем намного дольше говорить в другом месте, издал книгу о торговле зерном, противоречившую взглядам г-на Тюрго. Этой книгой, написанной в сентиментальной манере и украшенной стилистическими фигурами, присущими ее автору и в особенности его знаменитой дочери, зачитывались при дворе и в столице, причем даже женщины. Господин Тюрго хотел воспрепятствовать изданию этой книги, и в итоге она вышла в свет лишь с еще большим шумом.

Начиная с этого времени г-н Тюрго и г-н Неккер стали заклятыми врагами.

Для суда над грабителями был учрежден особый трибунал. Два негодяя расплатились за всех: брадобрей и ткач; их повесили на виселице высотой в сорок футов.

После того как бунт стих, Бирона высмеяли в песенке, а брадобрея и ткача повесили, пришло время заняться важным для всякого нового короля делом — коронацией.

В том положении, в каком находилась монархия, когда правительство состояло из философов и экономистов, коронация была делом серьезным.

В ту пору еще не говорили, что короли получают свои права от народа, но уже начали говорить, что этими правами они обязаны лишь самим себе, а коль скоро короли обязаны своими правами лишь самим себе, то зачем им приносить клятву верности Церкви? Ну а после философского вопроса шел, как мы сказали, вопрос экономический: издержки, которые требовала эта церемония, были одновременно огромными и бесполезными; к тому же, говорили опять-таки новые советники короля, в церемонии коронации было много гнусных и нелепых подробностей. К числу гнусных относилась клятва истреблять еретиков; к числу нелепых — то, что король должен был пасть ниц подле архиепископа Реймского и, наконец, то, что пэры простирали руки к короне короля, как если бы эти пэры в 1775 году были столь могущественны, что могли поддержать эту корону, которую они дали в 987 году Гуго Капету.

К несчастью, в определенных обстоятельствах король проявлял глухое упрямство, с которым ничего нельзя было поделать: он заявил, что не будет считать себя настоящим королем до тех пор, пока не коронуется.

Тогда г-н Тюрго стал воевать хотя бы за то, чтобы эта церемония прошла в Париже. Разве церемония, совершаемая в столице, не явит собой величие куда более грандиозное, чем если она пройдет в таком неудобном и удаленном уголке Франции? Однако в ответ Людовик XVI выдвинул новое возражение: со времен Филиппа Августа все короли, за исключением Генриха IV, короновались в Реймсе; и потому он желает не вносить никаких новшеств и в этом вопросе тоже.

В итоге было решено, что король будет короноваться и коронация пройдет в Реймсе.

Траты на коронацию были огромными! Все работы, проведенные в Реймсе, были осуществлены под начальством интендантов ведомства Королевских забав, которые привезли с собой не только рабочих, но и строительные материалы.

Мария Антуанетта решила присутствовать на коронации, и, поскольку эта церемония должна была длиться довольно долго, для королевы были устроены полноценные покои, настолько полноценные, утверждает в своей корреспонденции «Английский шпион», что в них имелся зал для телохранителей, будуар и туалет на английский лад.

На всем пути были заново отремонтированы мосты и насыпные дороги; правда, ремонт этот делался с помощью барщины, но в какое время потребовали у народа нести барщину? В то время, когда неотложные работы призывали его в поле, и потому несчастные труженики, умиравшие от голода, просили милостыню у всех проезжавших мимо путешественников.

В Суассоне пришлось разрушить городские ворота и построить новые: те, что имелись, были чересчур низкими для коронационной кареты высотой в восемнадцать футов.

Корону, которую архиепископу Реймскому предстояло возложить на голову короля, изготовил ювелир Обер, и ее можно было увидеть, выставленную напоказ; в корону были вмонтированы алмазы Регент и Санс и, и она оценивалась в восемнадцать миллионов.

Именно эта корона, несомненно из-за своей тяжести, поранила короля в ту минуту, когда ее возлагал ему на голову архиепископ Реймский.

Вот объявление по поводу коронации, которое полиция приказала разгласить на улицах столицы:

«Поскольку предполагаемая церемония начнется с отъезда из Версаля, Его Величество отбудет оттуда с большой пышностью вместе с королевой, своими братьями-принцами, принцами крови, высшими коронными чинами, министрами, вельможами и придворными дамами.

Его Величество будут встречать во всех местах, через которые проследует кортеж, при звоне колоколов, залпах артиллерийских орудий и ликовании народа, а городские власти будут обращаться к нему с приветственными речами.

Герцог Бурбонский, губернатор Шампани, поднесет Его Величеству ключи от города в момент его прибытия туда.

Его Величество, по завершении церемониала торжественного вступления в город и шествия по нему, опустится на колени перед дверьми архиепископской церкви и поцелует Евангелие; он принесет в дар Богу золотой потир, который будет по его повелению принесен в церковь Реймса и водружен им на алтарь.

Из всех судейских на празднество будут приглашены лишь государственные советники и парламентские докладчики, а также шесть королевских секретарей, посланных в качестве представителей от их корпорации.

Во время церемонии коронации Месье, брат короля, будет изображать герцога Бургундии, граф д'Артуа — герцога Нормандии, герцог Орлеанский — герцога Аквитании, герцог Шартрский — графа Тулузы, принц Конде — графа Фландрии, а герцог Бурбонский — графа Шампани.

Церковным пэрам будут оказаны все полагающиеся им почести; они сядут справа от алтаря. Двое из них пойдут встречать монарха и, встав у дверей, вначале дважды тщетно призовут государя, а затем, на третий раз, провозгласят: "Мы призываем Людовика Шестнадцатого, которого Господь даровал нам в качестве короля", после чего введут его в церковь.

Архиепископ Реймский начнет с того, что походатайствует за все французские церкви, подвластные королю; лишь после этой первой клятвы монарх даст вторую, которую называют клятвой за королевство и которую он принесет вышеназванному прелату, вложив руки в его ладони; затем он принесет третью клятву как глава и великий магистр ордена Святого Духа».

Впрочем, даже для философов день коронации имел свою хорошую сторону.

Это был день милосердия.

Почти всегда какой-нибудь преступник, приговоренный к смерти, получал в этот день помилование, три или четыре каторжника покидали каторгу, а все, кто находился в тюрьме за долги, под поручительство короля обретали свободу.

Кстати, ко дню коронации Людовика XV было подано всего лишь пятьсот прошений о помиловании.

Ко дню коронации Людовика XVI их было подано полторы тысячи.

Но, как если бы все для несчастного Людовика XVI должно было обернуться во зло, одно из дарованных им помилований произвело самое пагубное впечатление.

Это помилование было даровано сьеру де Вильразу, по прозвищу Кастельно, который прямо за столом у г-на де Гайона, коменданта Безье, ударом ножа убил г-на де Франса, своего врага.

И действительно, все сочли, как нетрудно понять, весьма странным, что в момент, когда Людовик XVI поклялся не отступать от эдикта по поводу дуэлей, изданного Людовиком XIV, он позволил человеку, за жестокое преступление приговоренному к колесованию, вернуться во Францию, причем в то самое время, когда вдова его жертвы, пребывавшая до этого в трауре и в слезах, отправилась в Тулузу, чтобы воспрепятствовать утверждению указа о помиловании, однако он был утвержден, невзирая на ее просьбы.

Король выехал 5 июня в Компьень и пребывал там до 8 июня, заночевал в Фиме и 9-го прибыл в Реймс.

Расписание его пребывания там было установлено в следующем виде:

10 июня — торжественная вечерня;

11-го — коронация;

12-го — церемония встречи короля в качестве великого магистра ордена Святого Духа;

13-го — отдых;

14-го — поездка в аббатство Сен-Реми; в тот же день король будет возлагать руки на больных золотухой;

15-го — крестный ход в честь праздника Тела и Крови Христовых;

16-го — возвращение в Компьень;

19-го — возвращение в Версаль.

На церемонии коронации присутствовал г-н де Шуазёль, приглашенный на нее наряду с другими герцогами и пэрами. Он был таким же, как и в годы своей власти: остроумным, открытым и дерзким и высоко держал голову, как и в те времена, когда придворные стихотворцы сочинили направленную против него язвительную песенку:

Носитель множества заслуг, Задравши кверху нос, Мсье Шуазёль явился вдруг, Исполненный угроз: «Сменить лачугу уж пора пришла, Перевернуть все тянется рука; В хлеву избавлюсь также от быка И одного лишь сохраню осла».

Когда королей встречали в Реймсе, там было принято занавешивать двери домов коврами, как в день праздника Тела и Крови Христовых. То был единственный обычай, на который посягнул король.

— Я не хочу, — заявил он, — чтобы что-нибудь мешало мне видеть мой народ, а моему народу видеть меня.

И потому на этот раз улицы не были занавешены коврами.

Когда в момент коронации, по обычаю, на присутствующих посыпался дождь золотых монет, можно было увидеть замечательную картину: ни один солдат не нагнулся, чтобы подобрать эти монеты, а те, в чьих платьях они застряли, стряхнули их с себя.

Присутствующие обратили внимание еще на одно обстоятельство: в ту минуту, когда архиепископ возложил корону на голову короля, тот резко поднес к голове руку и воскликнул:

— Она поранила меня!

Одновременно королева ощутила недомогание, и пришлось вывести ее из собора, чтобы она могла прийти в себя.

Через день король прикоснулся рукой к двум тысячам четыремстам больным золотухой, но, согласно хронике, никто из них не исцелился.

Как только церемония коронации закончилась и король вернулся в Версаль, можно было заняться делом не менее важным, чем только что свершившееся: речь шла о том, чтобы включить г-на де Мальзерба в состав кабинета министров и убрать оттуда г-на де Ла Врийера, единственного человека, оставшегося там после роспуска прежнего министерства.

Правда, через свою жену г-н де Морепа приходился зятем герцогу де Ла Врийеру, и, поддерживаемый своей сестрой, имевшей огромное влияние на первого министра, г-н де Ла Врийер остался не только в милости, но и в должности. Правда и то, что, поскольку г-н де Ла Врийер состоял в кабинете министров пятьдесят пять лет, всего лишь на четыре года меньше, чем длилось царствование Людовика XV, жаль было не позволить бедному герцогу умереть в своей должности. Впрочем, он цеплялся за нее куда меньше, чем его любовница, маркиза де Ланжак, женщина спесивая и жадная до золота, ставшая главной виновницей ничтожества, в которое впал герцог. Тем не менее Людовик XVI и Тюрго уже высказались по его поводу, и все, чего смог добиться герцог, — это сохранить свою должность до дня коронации; да и то, из всех его министерских обязанностей за ним были сохранены лишь именные указы о заключении под стражу, но королю это было совершенно безразлично, так как, по его словам, он не намеревался подписывать их.

Маркиза де Ланжак, имя которой мы только что произнесли, наделала столько шума во второй половине прошлого столетия и принимала такое деятельное участие в применении этих именных указов, что нам следует сказать о ней несколько слов.

В свое время она была то ли женой, то ли любовницей моденского посланника — вопрос этот так никогда и не был выяснен, а поскольку посланник носил имя Саббатини, злые шутники сочли уместным офранцузить это имя и именовать ее г-жой Саббатен. Это была женщина высокого роста, с величественным внешним видом и жестким взглядом, который, вне всякого сомнения, она готова была смягчить ради того, кого ей хотелось соблазнить, и который она смягчила ради г-на Фелипо Сен-Флорантена де Ла Врийера; дело в том, что герцог носил три имени, как это удостоверяет одна из сочиненных ему эпитафий (все так спешили увидеть герцога мертвым, что эпитафии сыпались на него, словно град):

Почивший здесь сеньор, по виду не колосс, Три имени носил и все, увы, с собой унес.

В итоге г-жа Саббатини соблазнила Святого Простака (так прозвали при дворе г-на де Ла Врийера, однако не по причине его святости, а потому, что было короче и забавнее называть его Святым Простаком, а не г-ном де Сен-Флорантеном).

К несчастью для обоих любовников, каждый из которых уже был связан семейными узами, г-жа Саббатини была чрезвычайно плодовита, а герцог де Ла Врийер отличался чрезвычайным сластолюбием: итогом этого союза стала целая толпа детей, которым их происхождение, внебрачное с обеих сторон, не сулило легкого будущего. Нужно было быть Людовиком XIV, чтобы узаконить детей г-жи де Монтеспан, да и то, как мы видели, это усыновление стало для герцога Менского и графа Тулузского терновым венцом.

Стало быть, следовало отыскать компромиссный выход. Предстояло найти мужа, который ничего не требовал бы от своей жены и не склонен был требовать что-либо вообще, а поскольку первый брак г-жи Саббатини заключался за границей, было заявлено, что его можно не учитывать и приступать к заключению нового.

Нашелся дворянин по имени г-н де Ланжак, а точнее, де Леспинасс, ибо семья Ланжак отреклась от него, так вот, повторяем, нашелся дворянин, согласившийся жениться на жене г-на Саббатини и признать своими детей любовницы г-на де Ла Врийера.

Из этого воспоследовала судебная тяжба между семьей Ланжак и этим порочным черенком, пожелавшим привиться к ее родословному древу. В итоге было признано, что маркиза может носить имя Ланжак, владея имением, носящим это имя, но при этом не вправе притязать на принадлежность к семье Ланжак.

Благодаря этой сложной комбинации внебрачные дети г-жи де Ланжак оказались узаконены.

Первым из них был граф де Ланжак, который стал полковником и кавалером ордена Святого Людовика, не понюхав пороха, и был известен в свете исключительно вследствие довольно позорной для него ссоры, о чем мы уже упоминали, с г-ном Гереном, хирургом принца де Конти.

Второй сын г-жи де Ланжак избрал церковное поприще и, хотя и стремясь к священническим званиям, посвящал свое время музам, как изысканно говорили в ту эпоху; он даже был награжден академической премией, что выглядело невероятно скандально; по этому поводу сочинили следующее двустишие:

«Приказом короля стихи сии поставить всем в пример!» Подписано: «Людовик», а ниже: «Герцог Ла Врийер».

Академия, всегда чрезвычайно услужливая в отношении такого рода избраний, даже намеревалась включить аббата де Ланжака в число бессмертных, однако начавшаяся в это время опала его отца закрыла для поэта двери этого прославленного сообщества.

Наконец, у г-жи де Ланжак была дочь, вышедшая замуж за знатного человека, маркиза де Шамбона, и уже через год, в то время, к которому мы подошли, затеявшая против него бракоразводный процесс.

Впрочем, презрение знатных вельмож ко всему этому потомству Фелипо было настолько велико, что, когда маркиза де Шамбона и ее сын пришли сообщить о намеченном брачном союзе маршалу де Бирону, до этого превосходно принимавшему их, он позволил им договорить до конца, а затем позвал своего привратника и спросил его:

— Вы видите этого господина и эту даму?

Привратник взглянул на посетителей и ответил:

— Да, ваше сиятельство.

— Так вот, — продолжал маршал, — теперь, если они явятся ко мне с визитом, вы скажете им, что меня нет дома.