Людовик XVI и Революция

Это время, когда ее ненавидят.

Одиннадцатого мая 1774 года Людовик XVI проснулся королем Франции и Наварры, то есть увенчанным самой прекрасной и самой тяжелой короной на свете.

К тому часу, когда король проснулся, министры собрались на заседание. Предчувствуя грядущую отставку, министры решили незамедлительно удостовериться в его отношении к ним, адресовав ему ряд вопросов и умоляя его ответить на них.

Этот документ существует еще и сегодня и хранится в Королевском архиве; написанный рукой короля, в Версале, 11 мая 1774 года, он перекликается с завещанием узника, написанным в Тампле 25 декабря 1792 года.

Вот эти вопросы и ответы. Ответы начертаны рукой короля.

«1°. Отвечает ли намерениям Его Величества поступить сообразно тому, что было проделано после смерти Людовика XIV по отношению к высшим судам, властям города Парижа, губернаторам провинций, епископам и интендантам, дабы известить их о смерти покойного короля и приказать им исполнять свои обязанности?

Да.

2°. Угодно ли королю, чтобы всем епископам, губернаторам провинций и интендантам было приказано отправиться в места их постоянного пребывания?

После того, как я повидаюсь с ними.

3°. Могут ли министры, видевшиеся с покойным королем во время его болезни, предстать перед Его Величеством до истечения сорокадневного срока? Представляется необходимым, чтобы, приняв самые тщательные меры предосторожности и сменив всю одежду, они могли приблизиться к особе Его Величества.

По прошествии девяти дней.

4°. Поскольку все высшие сановники и командиры отрядов королевской свиты пребывают в таком же положении, могут ли они получать приказы Его Величества лично или же эти приказы следует передавать им?

То же самое.

5°. Будет ли Его величество, невзирая на то, что министры виделись с покойным королем во время его болезни, собирать свой совет?

После встречи с министрами.

6°. Прикажет ли Его Величество забрать ключи от письменных столов, шкатулок и шкафов, которые находятся в королевских покоях и где могут содержаться важные для государства бумаги и ценные вещи?

Помнится, моя тетушка поинтересовалась у меня, угодно ли мне, чтобы она взяла их, и я ответил согласием; но если они еще остались на месте, то да, их следует опечатать.

7°. Королевская семья покинет Версаль? Куда в этих обстоятельствах сочтет уместным отправиться Его Величество?

Я поеду в Шуази.

8°. Должны ли дочери покойного короля, находившиеся подле него на протяжении всей его болезни, отправиться в то же место, что и Его Величество?

В Малый замок.

9°. На депешах и распоряжениях должна стоять подпись "Людовик” или же "Людовик Август"?

«Людовик».

10°. Если, как есть основание предположить, Его Величество не увидится со своими министрами, то не сочтет ли он уместным дать им приказ собраться вместе для обсуждения как внешних, так и внутренних дел королевства, с тем чтобы принятые ими решения были в запечатанном виде вручены Его Величеству?

Если имеются какие-либо важные дела, мне пришлют принятые в связи с этим решения, и я отвечу на них».

Невозможно было сформулировать ответы, явно предвещавшие смену министерства, более четко и определенно.

Король, как он и заявил, немедленно удалился в Шуази, а принцессы, его тетки, отправились в Малый замок.

При дворе существовали три партии.

Партия принцесс, теток короля, выступавших за г-на де Морепа.

Партия королевы, выступавшей за г-на де Шуазёля.

И, наконец, партия короля, выступавшего за г-на де Машо.

Приехав в Шуази, король тотчас же написал г-ну де Машо следующее письмо:

«Шуази, 11 мая 1774 года.

Пребывая в искренней и тяжкой скорби и разделяя ее со всем королевством, я не забываю об исполнении своего великого долга: я король, и это слово заключает в себе все мои обязанности; однако мне всего лишь двадцать лет и я не имею всех необходимых мне познаний. Более того, я не могу встречаться ни с одним из министров, ибо все они виделись с покойным королем во время его последней болезни. Испытываемая мною уверенность в Вашей честности и в Ваших глубоких познаниях побуждает меня просить Вас помочь мне своими советами; так что сделайте одолжение, приезжайте как можно скорее.

ЛЮДОВИК».

Закончив письмо, король написал на конверте адрес: «Господину де Машо, в его поместье Арнувиль», вызвал пажа Малой конюшни и приказал ему доставить это послание.

Господин де Машо был человеком серьезным, неподкупным, строгим; при дворе его боялись все, в особенности принцессы, покровительствовавшие г-ну де Морепа. И в самом деле, г-н де Морепа отличался куда большей занимательностью, чем г-н де Машо; находясь в ссылке, он собрал все скандальные сатирические песенки эпохи царствования Людовика XV и назвал этот сборник своими мемуарами. Если бы г-н де Морепа вернулся ко двору, вместе с ним вернулось бы и веселье. До чего же приятен министр, который вместо унылой папки с документами приносит сборник веселых песенок!

Так что принцессы были настороже; им было запрещено являться к королю, но, со времени своего приезда в Шуази, куда они прибыли раньше его величества, этот запрет им удавалось всеми путями обходить.

Король слышал от них одни и те же слова: «Господина де Морепа, господина де Морепа, верните нам господина де Морепа».

Старые принцессы были славными женщинами, и королю не хотелось чересчур сердить их. Прошло полчаса с тех пор, как он велел пажу незамедлительно отправиться с письмом к г-ну де Машо, так что этот приказ несомненно был выполнен и паж находился уже далеко.

— Ну что ж, ладно, — устав от просьб, которыми его донимали, промолвил король, — если паж еще не уехал или если вы догоните его, измените адрес, вместо слов «Господину де Машо, в Арнувиль» напишите: «Господину де Морепа, в Поншартрен» и будьте довольны.

Посланец бросился вниз по лестнице и примчался с этой доброй вестью к принцессам, которые тотчас приказали отправить курьера вслед за пажом и догнать его, даже если для этого придется загнать десять лошадей.

Однако случаю было угодно распорядиться иначе, и загонять лошадей не понадобилось. Спускаясь по лестнице с крыльца, паж зацепился за одну из ступеней шпорой и сломал ее.

Но разве можно было мчаться во весь опор, имея лишь одну шпору?!

Вдобавок начальником Большой конюшни был шевалье д’Абзак; именно он подвергал досмотру гонцов и не позволял курьеру сесть на лошадь, если тот своим внешним видом мог нанести бесчестие конюшням его величества.

Так что паж имел право уехать лишь с двумя шпорами.

В итоге, вместо того чтобы стараться догнать гонца, скачущего во весь дух по дороге в Арнувиль, посланец принцесс обнаружил его в главном дворе, где он, поставив на тумбу ногу, прикреплял к сапогу шпору.

Принцессы завладели конвертом, оставив без всякого изменения текст письма, годившегося равным образом для обоих опальных министров, поскольку в нем не упоминался ни тот, ни другой.

Но, вместо того чтобы оставить на конверте адрес «Господину де Машо, в его поместье Арнувиль», они написали на нем другой: «Господину де Морепа, в Поншартрен».

Честь королевской конюшни была спасена, но монархия оказалась под ударом.

Что же касается г-на де Шуазёля, то его кандидатура была с треском отвергнута, как только королева заговорила о ней.

Провернули все это дело г-н де Ришелье и г-н д'Эгийон.

Господин д'Эгийон приходился племянником г-ну де Морепа.

Самым слабым из трех кандидатов был как раз тот, что получил должность.

Прошлая деятельность г-на де Морепа не была удачной, хотя прежде в его подчинении находилась лишь часть правительства, тогда как теперь ему предстояло руководить всем кабинетом.

Той частью правительства, которой он руководил, было военно-морское министерство, и как раз в те времена, когда оно находилось под его руководством, англичане уничтожили наш военно-морской флот. С тех пор, то есть за шестнадцать лет, г-н де Морепа перешел из старческого возраста в возраст дряхлости. Как выразилась г-жа дю Барри, «это было х…ое начало царствования».

Позднее мы увидим, каким ко времени смерти г-на де Морепа, то есть к 1781 году, оказалось его влияние на государственные дела.

И в самом деле, в тот момент, когда г-н де Морепа был назначен первым министром, ему было около восьмидесяти лет, и в этом возрасте он сохранял свою прежнюю легкомысленность, заставившую Людовика XV отправить его в отставку. Нельзя сказать, чтобы он был начисто лишен достоинств: ему даже была присуща опытность, рассудительность и в определенной степени ловкость в делах. Куда больше, чем таланта, ему недоставало добросердечия и твердости характера; однако самым пагубным для него было то, что он полностью подчинялся г-же де Морепа, женщине тщеславной и честолюбивой, помыкавшей им так, как это умеют делать с детьми и стариками хитрые женщины. Впрочем, если только его влияние при дворе ничем не ущемлялось, если только его должность, за которую он держался больше, чем за жизнь, сохранялась за ним, он был готов делать все, что от него требовали. Будучи на корабле, на борту которого отправилось в плавание новое царствование, скорее любезным пассажиром, чем неколебимым кормчим, он вынужден был действовать по воле событий и общественного мнения, хотя управлять ими было его долгом.

Пока Людовику XVI подыскивали министра, сам он решил воспользоваться этим временем для того, чтобы подвергнуть себя и королеву оспопрививанию. Операция полностью удалась, и, в то время как принцессы заболели оспой, которую они подхватили вследствие своей самоотверженности, Людовик XVI излечился от оспы, которой он заразился из предосторожности.

Господин де Морепа приехал. Король, хотя и предпочел бы ему г-на де Машо, встретил его очень радушно. Поскольку г-н де Морепа был прежде всего царедворцем и начал свою карьеру в возрасте шестнадцати лет, еще при регенте, ему хватило одного взгляда для того, чтобы понять, что представляет собой новый король. Он распознал его робкий, сдержанный, скрытный характер, короче, именно такой, какой удобен первому министру, желающему править. Он любил науки и искусство и покорил ум короля с этой стороны, приятной Людовику XVI; затем, посредством душещипательных рассказов о дофине, его отце, к которому король был проникнут восхищением, он завоевал его сердце. После того как сердце и ум Людовика XVI были одновременно взяты в плен, король оказался в полном подчинении у г-на де Морепа.

В итоге для г-на де Морепа начался такой великий фавор, что король предоставил министру покои, находившиеся дверь в дверь с его собственными покоями, чтобы всегда иметь его под рукой.

Первое, что осознал г-н де Морепа, состояло в том, что ему следует окончательно сокрушить г-на де Шуазёля. И потому он продолжал укреплять короля во мнении, что это г-н де Шуазёль отравил дофина. Кроме того, чтобы удерживать его посредством еще одного чувства, пустившего столь же глубокие корни в сердце короля, а именно бережливости, он составил список милостей, оказанных всем семействам, которые носили имя Шуазёль, и наглядно объяснил, что ни один дворянский род во Франции, сколь бы прославленным он ни был, не стоил королевству и четверти того, во что обошелся ему род Шуазёлей. Так что королева тщетно вела подкоп с этой стороны: всякий раз, когда Мария Антуанетта атаковала короля, добиваясь для Шуазёлей новых милостей, что было для нее делом чести, она встречала в его лице гранитную преграду.

Это и стало причиной растущей враждебности королевы к г-ну де Морепа.

Тем не менее при дворе все, кроме королевы и клана Шуазёлей, встретили г-на де Морепа очень хорошо. Он всегда был доступен и находил добрые слова для тех, кто состоял в дружеских отношениях с ним. В беседах со всеми другими он был двуличен, но неизменно учтив. Ссылка выработала у него привычку к простоте и потребность в уединении. Эта потребность в уединении, а главное, эта привычка к простоте сопутствовали ему и при дворе. Фавор ничего не изменил в его поведении. Господин де Морепа удовольствовался весьма скромными вознаграждениями, что восхитило Людовика XVI, и принялся изучать характер короля, а когда ему стало понятно, что основой этого характера является глубокое малодушие, попытался скрыть его от всех глаз. Затем, слыша со всех сторон призывы к восстановлению парламентов; желая избавиться от Мопу, человека твердого и смелого, способного низвергнуть его; намереваясь спокойно завершить свою долгую карьеру; полагая себя, внука канцлера, стоящим на стороне парламентской аристократии и к тому же подталкиваемый своей женой, которая, подобно ему, происходила из семьи Фелипо, он начал все подготавливать к задуманному им перевороту.

Поскольку этот переворот явился крупным событием начала царствования Людовика XVI, мы намерены рассказать о нем прямо сейчас.

Как известно, по вопросу о парламентах, как, впрочем, и по всем другим вопросам того времени, двор разделился на две партии: партию парламентов, пэров Франции и царедворцев, являвшуюся партией прежнего Парижского парламента; и партию нового судебного ведомства, которое в насмешку называли парламентом Мопу.

Партия парламентов, упраздненных и изгнанных Людовиком XV в 1771 году:

королева,

граф д’Артуа,

герцог Орлеанский,

герцог Шартрский,

принц де Конти,

большинство пэров Франции,

герцог де Шуазёль и его клан,

граф де Морепа,

большинство янсенистов из духовенства, епископы-философы, часть литераторов.

Партия парламентов, учрежденных господином де Мопу в 1771 году:

Людовик XVI,

граф Прованский,

три тетки Людовика XVI,

принцесса Луиза, монахиня в Сен-Дени,

герцог де Пентьевр,

канцлер Франции,

меньшинство пэров Франции,

г-н д'Эгийон и г-н де Ришелье,

те, кто входил в прежнее правительство Людовика XV, в особенности аббат Терре, герцог де Ла Врийер, Бертен, г-н де Буан,

новые министры граф дю Мюи и граф де Верженн,

большинство духовенства,

иезуиты,

г-н де Бомон, архиепископ Парижский,

и, наконец, придворные святоши, имевшие своей главой г-жу де Марсан.

Королева встала на сторону прежних парламентов, поскольку они служили опорой г-на де Шуазёля и, следовательно, проавстрийской политики.

Граф д’Артуа встал на сторону прежних парламентов, поскольку был тесно связан с королевой, входил в круг ее ближайших друзей и всегда выступал в качестве ее защитника.

Герцог Орлеанский и герцог Шартрский встали на сторону прежних парламентов, поскольку не забыли, что эти парламенты отняли регентство у герцога Менского и отдали его их деду и прадеду.

Наконец, принц де Конти встал на сторону прежних парламентов, исходя из умозрительных соображений и желая сохранить в неприкосновенности старинные монархические традиции.

Напротив, граф Прованский встал на сторону новых парламентов по той единственной причине, что королева, личным врагом которой он сделался, встала на сторону прежних парламентов.

Три тетки короля встали на сторону новых парламентов, поскольку они в самом деле питали глубокую любовь к своему отцу Людовику XV и возврат к прежним парламентам выглядел бы в их глазах жестоким оскорблением, нанесенным памяти покойного короля.

Наконец, принцесса Луиза поступила так, поскольку прежние парламенты постоянно преследовали духовенство, а она была монахиней кармелитского ордена и подругой г-на де Бомона, архиепископа Парижского.

Намереваясь начать войну, г-н де Морепа прекрасно знал, каковы его собственные силы и какими силами располагает противоположная партия, какие у него есть союзники и кто числится в союзниках его врагов.

И прежде всего он решил обрести опору в лице г-на де Верженна.

Мы уже рассказывали о том, как г-н де Верженн был подвергнут опале г-ном де Шуазёлем за то, что отстаивал в Константинополе интересы Франции против Екатерины II.

Господин де Верженн, ученик г-на де Шавиньи, был воспитан в правилах старой французской политики, то есть в ненависти к Австрии. Подвергнутый опале, как и г-н де Морепа, и отправленный в ссылку, как и он, г-н де Верженн установил с ним тесную связь, и два этих человека одновременно увидели конец своей опалы и своей ссылки.

Впрочем, у г-на де Морепа не было нужды напоминать королю о г-не де Верженне: это уже сделала принцесса Аделаида, и король сам вызвал опального посла и назначил его государственным секретарем по иностранным делам.

Господин де Верженн находился в это время в Стокгольме, и ему требовалось время, чтобы приехать во Францию.

Ненависть г-на де Верженна к Австрии объяснит нам позднее бдительность, которую он проявлял в отношении Австрийской династии, и его открытую, очевидную, объявленную войну с королевой, войну, в которой он ощущал настолько сильную поддержку со стороны короля, что, находясь после смерти г-на де Морепа под угрозой утратить из-за интриг Марии Антуанетты свой фавор, со смехом ответил тому, кто уведомил его об этих интригах:

— Разве королева не знает, что я дал зарок умереть действующим министром?

Господин де Морепа, со своей стороны, предложил назначить военным министром графа дю Мюи.

Это было весьма уместно. Господин дю Мюи, неподкупный человек, не желавший ничего получать от фавориток покойного короля, пребывал в мыслях и в сердце Людовика XVI, который написал ему, даже не дожидаясь приезда г-на де Морепа, и призвал его приехать ко двору.

Двумя этими назначениями кабинет герцога д’Эгийона оказался поколеблен в самой основе. Герцог понимал нетерпимость своего положения и подал в отставку.

В итоге в правительстве остались:

господин де Буан — государственный секретарь по делам военно-морского флота,

аббат Терре — генеральный контролер финансов,

господин де Мопу — хранитель печати,

и, наконец, Ла Врийер — государственный секретарь по делам Парижа.

Вот несколько эпиграмм, свидетельствующих об оценке этих министров в то время. Начнем с общей эпиграммы на них, а потом перейдем к другим:

Какую вывеску смешную, ты слыхал, Мазила местный парфюмеру написал? В один флакон, похожий на пилюлю, он поместил зараз Мопу, Буана, Морепа, причем без всяких там прикрас, И д’Эгийона запихал под тот же самый кров, А на флаконе написал: «Вот уксус четырех воров!»

Ну а теперь переходим к каждому в отдельности.

Вот эпиграмма на г-на Буржуа де Буана:

Ты явным слабоумием своим, Буан, Печалишь Францию, забавишь англичан. Но должность есть, где ты не принесешь урона: Назначить следует тебя министром Шарантона!

Вот эпиграмма на аббата Терре:

Средь сих господ, столь ценных для отчизны, Вы менее других, аббат, достойны укоризны. Умнее и подлее всех, кто окружает трон, За редкий гений свой вы заслужили Монфокон!

Вот эпиграмма на герцога де Ла Врийера:

Министр бездарнейший, сановник без заслуг, Униженный донельзя с другими заодно, В отставку подавай, не медли доле, друг: Предвижу я, как вышвырнут тебя в окно!

Впрочем, г-на де Ла Врийера настолько определенно воспринимали как уже вышвырнутого в окно и убившегося при падении, что сочинили ему эпитафию; вот она:

Сошел бесславно Фелипо в могилу. Министром он всегда был через силу. Притом хоть сам на бочку был похож, Средь самых знатных числился вельмож, Поскольку был он — люди ведь не лгут — Большой дурак и невозможный плут!

А кроме того, поскольку достославной курицы в горшке, обещанной Генрихом IV, так никто еще и не видел, люди злословили:

Ну вот и курицу в горшке нам скоро подадут! По крайней мере, все ее нетерпеливо ждут. За двести лет, с тех пор как нам обещано ее подать, Успели, верно, бедную вчистую ощипать!

Впрочем, в разгар всех этих событий, пребывая в ожидании падения прежних министров и восстановления прежних парламентов, все возлагали надежды на нового короля.

Вот песенка Колле, свидетельствующая об этих надеждах. Ее распевали на мотив «Повешенных»:

Послушайте, простые люди и вельможи, Историю о юном короле, задумавшем, похоже, В страну благие нравы возвратить И досыта народ весь накормить. Но план его прекрасный, ходит слух, Не взял в расчет плутов и потаскух. Желая вернуть добронравье и честь, Забыл он вельможных сеньоров учесть. И если хочет изгнать он из Франции срам, Куда девать велит благороднейших дам? Вот вышлет, скажем, всех он волокит, А как с попами быть, не говорит! Король, видать, терпеть не может лесть, Но царедворцев ведь кругом не счесть! Что станет делать верный друг князей, В провинции носящий имя блудодей? Куда девать приверженцев греха, Коль скоро совесть их к добру глуха? Вот хочет он, чтоб был святошею прелат И не был хапугой лихим магистрат, Но целые толпы судейских тогда, Епископов сонм и аббатов орда Должны поведенье сменить. О ля-ля! Господь да хранит короля!

Так что король и г-н де Морепа ощущали поддержку со стороны общественного мнения, которое, как видим, проявлялось вполне открыто.

Вопрос, стало быть, состоял не в том, чтобы уволить Буана, Терре и Мопу, ибо увольнение дело нетрудное, а в том, чтобы разобраться, кого поставить на их место.

Господин де Буан подал в отставку с должности военно-морского министра.

Следовало позаботиться о его замене.