Людовик XIV и его век. Часть первая

Господин де Шале. — Его характер. — Заговор герцога Анжуйского, открытый Шале кардиналу Ришелье. — Кардинал и герцог Анжуйский. — Замысел женитьбы. — Арест в Блуа герцога Сезара Вандомского и великого приора Франции, внебрачных сыновей Генриха IV. — Граф де Рошфор. — Монастырь капуцинов в Брюсселе. — Заговор созрел. — Арест, суд и казнь Шале. — Королева вызвана на заседание совета. — Ответ королевы.

Шале занимал должность королевского гардеробмейстера. Он был очень высокого происхождения. Внук маршала де Монлюка, он по материнской линии состоял в свойстве со славной семьей Бюсси д’Амбуаза, сестра которого была женой маршала и столь героически обороняла Камбре от испанцев.

Шале был красивый молодой человек в возрасте от двадцати восьми до тридцати лет, очень элегантный и пользовавшийся большим успехом у женщин, не слишком рассудительный, чрезвычайно насмешливый, неосмотрительный и тщеславный, как повторивший позднее его судьбу Сен-Мар. Незадолго до описываемых нами событий у него случилась дуэль, наделавшая много шума и высоко поставившая его во мнении тогдашнего общества, в котором еще живы были отголоски традиций рыцарства. Полагая, что у него есть основания жаловаться на Понжибо, брата графа де Люда, он отправился поджидать его на Новом мосту, где, как ему было известно, тот должен был проехать, и прямо там, заставив обидчика взяться за шпагу, убил его. Буаробер, весьма любивший, по словам Таллемана де Рео, молодых людей, сочинил на его смерть элегию.

В то время было весьма модно замышлять заговоры против первого министра, обладавшего всей властью и оставлявшего королю лишь тень могущества, что заставляло старого архиепископа Бертрана де Шо, которого Людовик XIII очень любил и которому он часто обещал кардинальскую шапку, говорить:

— Ах, будь король в милости, я был бы кардиналом!

Эта мода не стала еще опасна для заговорщиков, ибо тогда еще были живы Марийяк, Монморанси и Сен-Мар. И потому Шале вступил в заговор против кардинала, то есть он действовал, как все.

Однако на этот раз заговор имел определенное значение. Во главе заговорщиков стоял Гастон, который еще не был обесчещен непрерывными подлостями, совершенными им впоследствии, и которого подстрекали Александр Бурбонский, великий приор Франции, и Сезар, герцог Вандомский; именно они, будто бы, предложили Гастону план заговора и вовлекли в него Шале. Еще пять или шесть молодых людей примкнули к герцогу Анжуйскому и сговорились вместе с ним убить кардинала.

Вот каким образом предполагалось исполнить этот замысел.

Ришелье, под всегдашним предлогом плохого состояния своего здоровья, предлогом, который так часто служил ему во все годы его власти, без конца оспариваемой и беспрестанно возраставшей, удалился в свой загородный дом во Флёри и оттуда управлял делами королевства. Герцог Анжуйский и его друзья должны были, сделав вид, что охота увлекла их в сторону Флёри, нагрянуть к его высокопреосвященству, якобы для того, что напроситься к нему на обед, а затем при первой же возможности окружить его и убить. Все подобные заговоры, кажущиеся нам сегодня невозможными или, по крайней мере, странными, были тогда в ходу, и череда заговоров прокатилась чуть ли не по всей Европе. Именно так Висконти был убит в кафедральном соборе Милана, Джулиано Медичи — в соборной церкви Флоренции, Генрих III — в Сен-Жермене, Генрих IV — на улице Железного ряда, маршал д’Анкр — на Луврском мосту.

Так что Гастон, избавляясь от фаворита Людовика XIII, следовал примеру Людовика XIII, избавившегося от фаворита Марии Медичи; задача состояла лишь в том, чтобы преуспеть в этом замысле, ибо успешное убийство должно было остаться безнаказанным с тем большей вероятностью, что король плохо скрывал ненависть, которую сам он питал к первому министру.

Итак, все было готово к исполнению плана, как вдруг Шале то ли по недостатку решительности, чему он дал впоследствии столько доказательств, то ли желая привлечь его на свою сторону, вознамерился открыться во всем командору де Балансе. Но, то ли потому, что командор де Балансе был предан кардиналу, то ли потому, что он раскусил Гастона, то ли, что менее вероятно, он в самом деле питал отвращение к убийству, так или иначе, он повел дело таким образом, что, вместо того чтобы позволить вовлечь себя в заговор, повел Шале к кардиналу, намереваясь во всем ему признаться.

Когда кардиналу доложили, что Шале и командор де Балансе просят разрешения переговорить с ним наедине о чрезвычайно важных делах, он работал в своем кабинете с неким Рошфором, человеком умным и деятельным, беззаветно преданным ему, тем самым, кого мы встречаем как участника всех тайных дел того времени меняющим каждый раз свой возраст, лицо и имя и выступающим в десятках различных нарядов, которые он носил с равным правдоподобием.

Его высокопреосвященство сделал знак Рошфору, и тот перешел в соседний кабинет, лишь стенным ковром отделенный от кабинета, где работал кардинал.

Шале и командор де Балансе вошли сразу же после того, как портьера опустилась за Рошфором.

Шале был сбит с толку и молчал: он понимал, что совершил ошибку, вступив в заговор, и теперь собирается совершить еще одну, рассказав о нем кардиналу.

Так что говорил только командор де Балансе. Кардинал, сидя перед столом и подпирая ладонью подбородок, слушал все подробности этого чудовищного заговора, затеянного против его жизни, и ни одна черта его лица не выражала ничего, кроме того серьезного внимания, какое он проявил бы по отношению к любому заговору, угрожавшему кому-нибудь другому. Ришелье в высшей степени обладал тем присущим некоторым государственным мужам личным мужеством, какое позволяет им, не дрогнув, пренебрегать кинжалом убийц.

Выслушав все, он поблагодарил Шале и попросил его прийти во второй раз, чтобы увидеться с ним наедине.

Шале явился. Кардинал постарался соблазнить его обещаниями. Он польстил самолюбию молодого человека, и Шале рассказал ему все, выдвинув, однако, условие, чтобы никто не пострадал из-за этого заговора. Ришелье дал ему на этот счет обещание, пойдя навстречу всем его желаниям; сделать это кардиналу было тем легче, что головы герцога Анжуйского, герцога Вандомского и великого приора, все эти царственные головы, были еще далеко не теми головами, каким было привычно падать под топором палача.

Кардинал отправился к королю и, рассказав ему все, попросил его быть снисходительным к участникам заговора, угрожавшего лишь его, Ришелье, жизни, и при этом дал слово проявлять всю возможную строгость к участникам заговоров, угрожавших жизни короля.

Король был восхищен великодушием своего министра и спросил его, что он намерен делать в сложившихся обстоятельствах.

— Государь, — ответил кардинал, — позвольте мне довести это дело до конца; однако, поскольку рядом со мной нет ни телохранителей, ни кавалеристов, одолжите мне на время сколько-нибудь ваших вооруженных конников.

Король предоставил кардиналу шестьдесят всадников, которые накануне того дня, когда должно было совершиться убийство, в одиннадцать часов вечера, прибыли во Флёри.

Ришелье спрятал солдат так, чтобы никоим образом нельзя было догадаться об их присутствии.

Ночь прошла спокойно. Однако в четыре часа утра во Флёри прибыли кухонные служители герцога Анжуйского, которые объявили, что по возвращении с охоты их господин должен остановиться у его высокопреосвященства, и, дабы избавить его от всяких хлопот, он послал их приготовить обед.

Кардинал велел ответить, что он сам и его замок всегда к услугам герцога и, стало быть, герцог может располагать всем по своему усмотрению.

Однако сам он тотчас поднялся с постели и, не говоря никому ни слова, отправился в Фонтенбло, где находился Гастон.

Было восемь часов утра, и герцог одевался, готовясь к охоте, как вдруг дверь отворилась и камердинер доложил ему о приходе его высокопреосвященства кардинала де Ришелье.

Вслед за камердинером, прежде чем Гастон успел сказать, что он не принимает, появился кардинал. Тревога, с которой юный принц встретил достославного посетителя, окончательно доказывала министру, что Шале сказал ему правду.

И, пока Гастон искал слова, которыми можно было бы приветствовать кардинала, тот приблизился к нему и сказал:

— Право, монсеньор, у меня есть причина немного сердиться на вас.

— Сердиться на меня?! — страшно испуганный, воскликнул Гастон. — Но за что же, скажите на милость?

— За то, что вы, ваше высочество, не пожелали оказать мне честь, повелев мне самому приготовить для вас обед, между тем как это обстоятельство явилось бы для меня неоценимой милостью и дало бы возможность принять вас как можно лучше; прислав же своих кухонных служителей, вы дали мне понять, что желаете пользоваться полной свободой в моем доме. Так что я оставляю вам свой замок, которым вы можете располагать по своему усмотрению.

И с этими словами кардинал, желая доказать герцогу Анжуйскому, что он остается его покорнейшим слугой, взял из рук камердинера рубашку и почти насильно натянул ее на принца, а затем удалился, пожелав ему удачной охоты. Догадавшись, что заговор раскрыт, герцог Анжуйский сослался на внезапное недомогание, и охота не состоялась.

Однако великодушие Ришелье было лишь притворным. Ему было совершенно ясно, что если он одним ударом не разрушит этот направленный против него союз принцев, центром которого была королева, а орудием — г-жа де Шеврёз, то рано или поздно падет жертвой какого-нибудь другого заговора, лучше подготовленного. Поэтому прежде всего он стал искать средство развалить эту лигу, будучи уверен, что после этого у него не будет недостатка в предлогах покарать отдельных ее участников.

В то время был поднят вопрос о женитьбе герцога Анжуйского. Долгое бесплодие королевы, которое Ришелье в какой-то момент надеялся прекратить, казалось, постоянно беспокоило кардинала, подогревавшего таким образом все обиды Людовика XIII на Анну Австрийскую. Но в этом деле, как и во всех прочих, министр и юный принц не могли прийти к согласию, ибо каждый из них искал собственную выгоду.

Герцог Анжуйский, в течение всей своей жизни ни на одно мгновение не терявший из виду корону, открыто протянуть к которой руку у него никогда не хватало смелости, хотел жениться на какой-нибудь иностранной принцессе, семья которой могла бы служить ему опорой, а королевство — убежищем.

Ришелье же — а когда мы говорим Ришелье, то имеем в виду и короля, — Ришелье же, напротив, хотел, чтобы герцог Анжуйский женился на мадемуазель де Монпансье, дочери герцогини де Гиз. Гастон противился этому браку вовсе не потому, что юная принцесса ему не нравилась, а потому, что она приносила ему в приданое лишь огромное состояние и не давала ни малейшей опоры его честолюбивым замыслам.

Так что Гастон, слишком слабый для того, чтобы оказывать сопротивление в одиночку, призвал на помощь своих друзей и составил при дворе, среди врагов кардинала, партию, выступавшую за брак с иностранной принцессой. Во главе этой партии были королева, великий приор Франции и его брат Сезар, герцог Вандомский.

Кардинал без труда привлек на свою сторону Людовика XIII, показав ему все нежелательные последствия того, что герцог Анжуйский создаст себе в чужом государстве убежище, чего так сильно желали мать короля и его брат. Испания, поддерживавшая королеву, причинила и продолжала причинять королю слишком большое беспокойство в его супружеских ссорах, чтобы он своими собственными руками создавал новое гнездилище подобных врагов.

И потому король пришел к убеждению, что во имя блага государства и безопасности короны герцог Анжуйский должен жениться на мадемуазель де Монпансье.

Его высокопреосвященство привел королю доказательство того, что великий приор и герцог Вандомский противятся этому замыслу. И с тех пор Людовик XIII стал смотреть на двух своих братьев-бастардов как на врагов; однако он в совершенстве умел таить свои чувства, и никто не заметил новой ненависти, которая по подсказке кардинала закралась в сердце короля.

К несчастью, арестовать обоих братьев было нелегко; арестовать же одного означало создать себе ярого врага из другого. Поясним, что являлось причиной этой трудности.

Герцог Вандомский не только был губернатором Бретани, но и мог иметь большие притязания на самостоятельность этой провинции в связи с тем, что его жена была наследницей дома Люксембургов и, следственно, дома Пентьевров. Более того, поговаривали, что он затеял женить своего сына на старшей из дочерей герцога де Реца, владевшего двумя важными крепостями в этой провинции. Так что Бретань, эта жемчужина короны Франции, с таким трудом присоединенная к ней, вполне могла снова отпасть от нее.

Кардинал высказал королю все эти соображения и описал ему картину того, что могло произойти: по призыву королевы испанцы вступают во Францию, по зову герцога Анжуйского наши границы пересекают имперцы, и по первому сигналу герцога Вандомского восстает Бретань. И потому, как мы уже говорили, следовало упредить это бедствие, арестовав обоих братьев.

Все благоприятствует тому, кто умеет ждать. Враги кардинала сдались ему сами. Великий приор, видя, что заговор провалился, а Ришелье стал еще могущественнее, чем прежде, и что во всем этом деле ни его собственное имя, ни имя его брата не были произнесены, подумал, что его высокопреосвященству стало известно об опасности, которой он подвергался, но имена тех, кто замышлял его гибель, он не знает. И великий приор вновь явился на поклон к кардиналу, изображая еще большую преданность и услужливость, чем прежде.

Кардинал, со своей стороны, принял его радушнее и милостивее, чем когда-либо раньше.

Этот прием показался великому приору настолько сердечным и искренним, что, полагая себя в наилучших отношениях с министром и находя момент выбранным удачно, он осмелился просить о должности главнокомандующего военно-морскими силами королевства.

— Что касается меня, — ответил ему Ришелье, — то, как вы понимаете, я весь к вашим услугам.

Великий приор поклонился.

— Так что с моей стороны помехи не будет, — продолжил кардинал.

— Но от кого же она может исходить? — спросил великий приор.

— От самого короля.

— От короля?! Но в чем может упрекнуть меня король?

— Ни в чем; но виной всему ваш брат.

— Сезар?

— Да. Король не доверяет герцогу Вандомскому. Все полагают, что герцог прислушивается к злонамеренным людям; так что сначала нужно сгладить дурное впечатление, какое произвел на короля ваш брат, а затем мы вернемся к вашему вопросу.

— Угодно ли вашему высокопреосвященству, — спросил великий приор, — чтобы я лично поехал за моим братом в его губернаторство и, дабы он мог оправдаться, привел его к королю?

— Это было бы лучше всего, — ответил Ришелье.

— Однако, — возразил великий приор, — прежде мне нужно получить ручательство, что, если мой брат явится ко двору, с ним не случится там никаких неприятностей.

— Послушайте, — промолвил кардинал, — все складывается как нельзя лучше для того, чтобы избавить господина де Вандома от половины пути. Король намерен поехать в Блуа поразвлечься; отправляйтесь в Бретань и приезжайте вместе с герцогом в Блуа. Что же касается ручательства, которое вы просите, то его даст вам король, и, разумеется, вы не получите в этом отказа.

— Что ж, в таком случае я поеду тотчас после аудиенции у его величества.

— Отправляйтесь к себе и ждите распоряжения об аудиенции; вы получите ее без задержки.

После этих слов великий приор вышел от министра, пребывая в полном восторге от этой беседы и полагая, что уже держит в руках грамоту о своем назначении адмиралом.

На другой день он был приглашен в Лувр. Министр сдержал данное ему слово.

Людовик XIII с самым радостным видом принял великого приора, говорил с ним об удовольствиях, ожидавших его в Блуа, и приглашал его вместе с братом на охоту в Шамбор.

— Однако, — заметил великий приор, — моему брату известно, что ваше величество предубеждены против него, и, возможно, мне будет довольно трудно добиться, чтобы он покинул свое губернаторство.

— Пусть приезжает, — промолвил Людовик XIII, — пусть приезжает в полной уверенности, я даю ему мое королевское слово, что ему причинят не больше вреда, чем вам.

Великий приор не понял двусмысленности этого ответа и уехал.

Но, прежде чем отправляться вместе с королем в Блуа и вступать в борьбу с тремя сыновьями Генриха IV, кардинал Ришелье пожелал узнать, как далеко простирается его власть над умом короля, и послал Людовику XIII следующее письмо:

«Служа Вам, государь, господин кардинал никогда не ставил себе иной цели, кроме славы Вашего Величества и блага государства. Между тем он видит, к крайнему своему неудовольствию, что стал причиной раскола при королевском дворе и что Франции угрожает междоусобная война. Он ничуть не дорожит своей жизнью, если речь пойдет о том, чтобы отдать ее во имя службы Вашему Величеству; но постоянная опасность быть убитым на Ваших глазах — это угроза, которой человек с его характером должен избегать с большим старанием, чем кто-либо другой. Множество незнакомых людей близко подходят к нему при дворе, и его врагам легко подкупить кого-нибудь из них. Если Ваше Величество желает, чтобы кардинал продолжал свою службу, он подчинится без возражений, ибо, в конечном счете, не имеет других интересов, кроме государственных; он лишь просит Вас принять во внимание одно обстоятельство: помимо того, что Вашему Величеству будет досадно видеть, как один из его верных слуг умер так бесславно, вследствие подобного происшествия окажется униженной Ваша власть. Вот почему господин кардинал всепокорнейше просит Вас, государь, дозволить ему уйти от дел. Недовольные, придя в замешательство, не будут иметь более никакого предлога к раздору».

В то самое время, когда Ришелье послал данное письмо королю, он написал и королеве-матери, чтобы она помогла ему добиться от Людовика XIII этой отставки.

И король, и королева-мать были сильно встревожены этим замыслом: Людовик XIII поспешил лично посетить кардинала в его доме в Лимуре, умоляя его не покидать их в то время, когда его услуги были нужнее, чем когда-либо прежде; он пообещал ему полную поддержку в действиях против герцога Анжуйского и взял на себя обязательство достоверно и незамедлительно сообщать ему обо всех доносах, выставляющих его высокопреосвященство в неблагоприятном свете, и не требовать при этом никаких оправданий с его стороны. Кроме того, его величество предложил ему охрану из сорока конников.

Кардинал сделал вид, будто он уступает настояниям короля, однако от предложенной охраны отказался. Никто не умел лучше, чем Ришелье, давать в долг под большие проценты в будущем.

Это событие, ставшее подлинным триумфом для министра, показало ему, что он мог отныне делать с Людовиком XIII, повторяя подобный прием. Герцог Анжуйский, его открытый враг, нанес ему визит; принц де Конде, которого он в свое время приказал арестовать и который четыре года провел в Бастилии, послал уверить его в своей преданности. Кардинал принимал все эти любезности с видом человека, который, чувствуя приближение смерти, забывает и прощает все.

В продолжение всего этого времени его высокопреосвященство продолжал видеться с Шале и оказывал ему ласковый прием. Шале полагал, что он находится в наилучших отношениях с кардиналом, который, по-видимому, сдержал данное слово, поскольку ни один из участников попытки устранить его во Флёри не был потревожен. Так что Шале продолжал раскрывать кардиналу замыслы герцога Анжуйского; однако в то время у Гастона был только один замысел: найти подходящее соседнее королевство, где он мог бы укрыться, чтобы избежать надзора со стороны кардинала и одновременно отделаться от женитьбы, к которой принуждал его брат. Ришелье делал вид, будто сочувствует молодому принцу, и побуждал Шале подстрекать герцога покинуть Францию, ибо был уверен, что это бегство окончательно погубит Гастона.

Между тем предстояло еще завершить одно важное дело в Блуа. Король отправился в этот город, оставив губернатором Парижа на время своего отсутствия графа Суассонского. В Орлеане королева-мать и герцог Анжуйский присоединились к его величеству. Кардинал, сославшись на болезнь, выехал раньше, передвигался короткими переездами и, вместо того чтобы остановиться в Блуа, удалился, как всегда стремясь к покою и отдыху, в Борегар, прелестный небольшой домик, находившийся в одном льё от города.

Спустя несколько дней после того, как король прибыл в Блуа, туда в свой черед прибыли великий приор и герцог Вандомский. В тот же вечер они отправились к королю, чтобы изъявить ему свое почтение. Король принял их чудесно и предложил им поучаствовать в охоте, которая должна была состояться на следующий день; однако братья отказались, приведя в извинение усталость от пути, который они проскакали во весь опор. Король обнял их и пожелал им хорошего отдыха.

На другой день, в три часа утра, оба они были арестованы прямо в своих постелях и препровождены в качестве пленников в замок Амбуаз, в то время как герцогиня Вандомская получила приказ удалиться в свой замок Ане.

Король неукоснительно сдержал свое слово: герцогу Вандомскому причинили не больше вреда, чем великому приору, поскольку их арестовали вместе и препроводили в одну и ту же тюрьму.

Со стороны кардинала это было объявлением войны — неожиданным, но открытым и решительным; и потому Шале тотчас бросился к его высокопреосвященству, чтобы потребовать исполнения данного им обещания. Однако кардинал заявил, что он никоим образом не нарушил своего обещания, так как господин великий приор и господин де Вандом арестованы не потому, что они принимали участие в заговоре Флёри, а из-за того, что они давали дурные советы господину герцогу Анжуйскому: один устно, а другой письменно.

Шале не был обманут этим ответом и потому, то ли вследствие угрызений совести, то ли вследствие присущего ему непостоянства, стал искать кого-нибудь, кто согласился бы передать кардиналу, что тот не должен более рассчитывать на него и что он берет назад свое слово. Командор де Балансе, к которому он сначала обратился, отказался принять на себя это поручение, предостерегая Шале, что тот становится на путь, ведущий к тюремному заключению, а возможно, и к чему-нибудь похуже. Но Шале не принял в расчет этого мнения и письменно уведомил кардинала, что оставляет его.

Спустя несколько дней его высокопреосвященству стало известно, что Шале не только снова присоединился к партии герцога Анжуйского, но и возобновил отношения с г-жой де Шеврёз, своей бывшей любовницей.

С этого времени Шале была заранее уготована роль искупительной жертвы.

Между тем герцога Анжуйского чрезвычайно встревожил арест его братьев-бастардов, и, начав бояться за самого себя, он, по-видимому, действительно стал искать убежище за пределами Франции или, по крайней мере, в какой-нибудь крепости Французского королевства, под защитой стен которой он мог бы оказывать сопротивление кардиналу и диктовать свои условия, как это уже не раз делали господа принцы, после каждого восстания появлявшиеся при дворе еще богаче и могущественнее, чем прежде.

И тут Шале предложил герцогу Анжуйскому себя в качестве посредника в переговорах как с недовольными вельможами, командовавшими крепостями во Франции, так и с иностранными государями.

И в самом деле, он написал одновременно маркизу де Ла Валетту, исполнявшему обязанности губернатора Меца, графу Суассонскому, исполнявшему обязанности губернатора Парижа, и маркизу де Легу, фавориту эрцгерцога, в Брюссель.

Ла Валетт ответил отказом, но вовсе не из-за того, что он не был недоволен Ришелье, на которого у него самого были причины жаловаться, а потому, что он не был склонен вступать в заговор, имевший целью расстроить брак мадемуазель де Монпансье, его близкой родственницы, с сыном короля Франции.

Граф Суассонский послал к герцогу Анжуйскому некоего Буайе, который от его имени предложил принцу пятьсот тысяч экю, восемь тысяч пехотинцев и пятьсот конников, если тот пожелает немедленно покинуть двор и присоединиться к нему в Париже.

Что же касается г-на де Лега, то мы скоро увидим, каков был итог начатых с ним переговоров.

Между тем Лувиньи, младший сын в семье Грамонов, попросил Шале послужить ему секундантом на дуэли со старшим сыном герцога д’Эпернона, графом де Кандалем, с которым он поссорился из-за герцогини де Роган: оба они были влюблены в нее.

К несчастью, Лувиньи составил себе в делах подобного рода дурную репутацию. За некоторое время до этого у него была дуэль, оставившая неизгладимое пятно на его имени: во время поединка с Окенкуром, ставшим позднее маршалом Франции, он предложил противнику снять мешавшие им обоим шпоры. Окенкур согласился, и, когда он нагнулся, чтобы отстегнуть ремни, Лувиньи пронзил его шпагой. Окенкур после этого полгода пролежал в постели и однажды был так плох, что исповедник, полагая, что раненый вот-вот скончается, стал умолять его простить Лувиньи. Но Окенкур, не терявший все же надежды на выздоровление, поставил условие.

— Если я умру, — сказал он, — да, я прощаю его; если же поправлюсь, то нет.

И потому Шале, опасаясь, несомненно, увидеть какую-нибудь новую сцену такого же рода, наотрез отказался послужить Лувиньи секундантом.

«Злобный малый был так уязвлен этим отказом, — говорит Бассомпьер, — что тотчас отправился с доносом к кардиналу, рассказав ему все, что знал, и все, чего не знал».

Знал же Лувиньи то, что Шале написал от имени герцога Анжуйского письма г-ну де Ла Валетту, графу Суассонскому и маркизу де Легу; но вот чего он не знал и на чем, тем не менее, настаивал, так это то, что Шале будто бы взялся убить короля и что герцог Анжуйский и его ближайшие друзья обещали находиться у дверей его величества во время этого убийства, чтобы поддержать Шале, если ему понадобится помощь.

Кардинал приказал Лувиньи составить письменное показание, которое тот подписал.

Против г-на де Ла Валетта и графа Суассонского никаких улик не было. Впрочем, заговора, в который входили бы лишь тот или другой, было недостаточно для замыслов кардинала: такой заговор не бросал тень на королеву.