Помоги проекту - поделись книгой:
Заговор же с участием эрцгерцога, напротив, более всего отвечал желаниям кардинала. Умело руководя этим заговором, можно было вовлечь в него короля Испании, а король Испании, напомним, был братом Анны Австрийской.
Наконец-то кардинал держал в руках настоящий заговор, заговор, направленный уже не против него одного, но и против короля, заговор, доказывавший, что его, министра, пытались погубить лишь за то, что он был глубоко предан королю и Франции.
И в самом деле, кардинала настолько все ненавидели, и он так хорошо знал эту всеобщую ненависть, что ему было понятно, что его падение последует сразу же после смерти Людовика XIII. Вследствие этого он не мог править иначе, как при помощи царственного призрака. И потому все его старания имели целью заставить этот призрак жить и сделать королевскую власть страшной.
Вот почему донос Лувиньи оказался таким желанным. Рошфор, тот самый, кого мы застали работающим вместе с кардиналом, когда Шале и командор де Балансе вошли в кабинет его высокопреосвященства, получил приказ отправиться в Брюссель, переодевшись капуцином. Мнимый монах имел при себе рекомендательное письмо от отца Жозефа, которое должно было обеспечить ему доступ в монастыри Фландрии: это письмо было подписано настоятелем капуцинского монастыря с улицы Сент-Оноре. Рошфор получил строгие наставления.
Никто не должен был знать, кто он такой на самом деле, и все должны были принимать его за настоящего монаха. Соответственно, ему предстояло путешествовать пешком, без денег, прося милостыню, и, вступив в монастырь капуцинов в Брюсселе, подчиняться всей строгости устава ордена и всем его суровым правилам.
Графу де Рошфору предписывалось следить за всеми действиями маркиза де Лега.
Маркиз часто посещал этот монастырь, настоятель которого был его хорошим знакомым, и как раз по этой причине кардинал указал графу Рошфору названную обитель в качестве его местопребывания в Брюсселе. Вновь прибывший стал представлять там себя врагом кардинала, рассказывал о нем столько дурного, приводил столько неизвестных подробностей, одним словом, так великолепно играл свою роль, что все поддались на обман, а маркиз де Лег сам пошел навстречу желаниям его высокопреосвященства, попросив мнимого монаха вернуться во Францию и взять на себя труд доставить по адресу чрезвычайно важные письма. Рошфор притворился испуганным, но маркиз настаивал. Рошфор сослался на то, что невозможно покинуть монастырь, не имея разрешения настоятеля, полновластного главы общины; тогда маркиз попросил самого эрцгерцога поговорить с настоятелем. Настоятель, получив указание от столь высокопоставленной особы, согласился на все, чего от него хотели. Рошфору было разрешено отправиться на воды Форжа, и маркиз де Лег вручил ему письма, предупредив его, чтобы он не сам доставлял их в Париж, что было бы крайне неосторожным шагом, а написал тому, кому они предназначались, пригласив его явиться за ними лично.
Так что Рошфор уехал и, стоило ему оказаться в Артуа, написал кардиналу обо всем, что произошло. Кардинал спешно отправил гонца, которому Рошфор вручил пакет, доверенный ему маркизом де Легом. Ришелье вскрыл пакет, ознакомился с его содержимым, приказал снять копии со всех писем, которые там были, и вернул пакет Рошфору, который тем временем продолжал свой путь и получил письма, находясь уже недалеко от Форжа: таким образом, время потеряно не было. Как только пакет снова оказался в его руках, Рошфор написал тому, кому эти письма предназначались, пригласив его приехать за ними. Это был адвокат по имени Ла Пьер, живший на улице Пердю, возле площади Мобер.
Человек этот выехал из Парижа, не подозревая, что с тех пор, как к нему пришло письмо от мнимого монаха, он находится под наблюдением полиции кардинала, которая не должна была ни на мгновение выпускать его из виду. Таким образом он проделал весь путь, прибыл в Форж, получил пакет из рук Рошфора, возвратился в Париж и отправился прямо в особняк Шале. Граф прочитал адресованные ему письма и написал на них ответ, который от него требовался. Этот таинственный ответ является секретом, хранимым историей. Какого он был содержания, не знал никто, кроме кардинала и, вероятно, короля, которому кардинал показал его. Даже Рошфор ничего не знал о нем, поскольку письмо это не побывало в его руках.
Именно данный документ послужил основанием, на котором кардинал возвел всю систему обвинения, ибо он содержал в себе, по словам прелата, две цели — убийство короля и брак королевы с герцогом Анжуйским. Этим заговором прекрасно объяснялось сопротивление, которое молодой принц оказывал своему брачному союзу с мадемуазель де Монпансье.
Шале обвиняли в том, что он соумышленно с королевой и герцогом Анжуйским хотел убить короля. Одни говорили, что он собирался сделать это с помощью отравленной рубашки; другие утверждали, что он должен был ударить его кинжалом. Те, кто сочинил эту последнюю версию, шли даже еще дальше: они рассказывали, что однажды Шале уже отдернул занавеску кровати короля, чтобы совершить это убийство, но отступил перед королевским величием, как ни умерено оно было сном, и нож выпал у него из рук.
Одно-единственное замечание Лапорта, находящееся в полном согласии с книгой о французском придворном церемониале, рушит всякую вероятность того, что эта история является правдивой:
Значит, камердинер должен был быть сообщником Шале или же Шале вошел к королю, когда камердинер спал.
Как только кардинал уведомил короля об этой интриге, король вознамерился арестовать Шале и предать суду королеву и герцога Анжуйского, но Ришелье успокоил короля, умоляя его подождать, пока заговор не созреет. Так что Людовик XIII согласился отсрочить мщение, но, чтобы быть уверенным в том, что Шале всегда будет у него под рукой и виновный не сможет избежать уготованной ему участи, решил отправиться в путешествие в Бретань, и двор последовал за ним. Шале, ничего не подозревая, отправился вместе со всеми в Нант.
Созревание заговора должен был довершить ответ на письмо, которое Шале написал испанскому королю и в котором он убеждал его католическое величество заключить договор с недовольным французским дворянством.
Следует заметить, что именно подобный договор стал четырнадцать лет спустя причиной казни Сен-Мара и де Ту.
Ответ испанского короля пришел в то время, когда Шале находился в Нанте; несомненно, кардинал изыскал средство ознакомиться с этим письмом, как он это ранее сделал с письмами маркиза де Лега, прежде чем оно прибыло по своему назначению.
Получив его, Шале в тот же день имел встречу с королевой и братом короля и, как будто, оставался далеко за полночь у г-жи де Шеврёз.
На следующее утро он был арестован. Заговор созрел!
Секрет хранился не только со скрытностью, но и с притворством, которые характеризуют политику кардинала и короля, так что новость об аресте Шале прозвучала при дворе, как гром среди ясного неба.
Королева, которую даже ее самые яростные враги, исключая кардинала, никогда в действительности не обвиняли в желании убить короля, все же бесспорно знала о письме, полученном накануне Шале, равно как это знали герцог Анжуйский и г-жа де Шеврёз. Так что они оказались впутаны если и не в заговор, имевший задачей убийство короля (им еще не было известно, что обвинения со стороны кардинала зайдут так далеко), то, по крайней мере, в злоумышление против государства, ибо письмо это имело целью призвать испанцев во Францию.
Впрочем, по правде сказать, своими необдуманными поступками Шале сам дал кардиналу прекрасный повод для обвинений, которые было угодно выдвинуть против него его высокопреосвященству. Шале, по характеру крайне насмешливый, нажил себе при дворе множество врагов, и даже король не был избавлен от его издевок. Одевая его величество, он передразнивал его ужимки и дурные привычки, и застенчивый и мстительный Людовик XIII не раз замечал это в зеркале, перед которым он стоял. К тому же Шале не останавливался на этом: он открыто высмеивал короля по поводу холодности его темперамента и его физической слабости. Все эти насмешки, вносившие некоторую напряженность в отношения между Людовиком XIII и его гардеробмейстером, превратились в преступления, когда Шале был обвинен в измене.
На другой день после его ареста стало известно, что, вопреки старинным законам королевства, для ведения суда над преступником король назначил уполномоченных, выбранных из состава парламента Бретани. Председательствовать в этом суде должен был Марийяк. Какое-то время все надеялись, что хранитель государственной печати отклонит сомнительную честь, которую ему оказали, поставив его во главе чрезвычайной комиссии. Но Марийяк был душой и телом предан кардиналу. Он не ведал, что шестью годами позднее его брата будет судить трибунал, подобный тому, в котором он теперь председательствовал.
Между тем следствие началось с той энергией и той келейностью, какие кардинал умел пускать в ход в такого рода делах. Королевский двор, приехавший в Нант для того, чтобы веселиться, впал в глубокое и мрачное уныние. Над городом витало нечто похожее на то затишье, какое сковывает землю, когда небо всем своим весом давит на нее перед летней грозой.
Королева, совершенно ошеломленная всем происходящим, бессознательно ощущала, что на этот раз она действительно оказалась в руках своих врагов. Гастон искал способ бежать, но, видя себя преданным ближайшим своим окружением, не решался кому-либо довериться и от безысходности предавался тщетной ярости и богохульству. Одна лишь г-жа де Шеврёз сохраняла присущие ей отвагу и энергию, ходатайствуя перед всеми за заключенного, но не находила ни одного человека, который пожелал бы выступить совместно с ней в защиту бедного Шале. Ришелье впервые начал проявлять себя в свете той кровавой миссии, какую, похоже, он получил из рук Людовика XI: арест герцога Вандомского и великого приора поверг в отчаяние самых гордых храбрецов. Госпожа де Шеврёз поняла, что в этом деле ей нечего надеяться ни на королеву, ни на герцога Анжуйского, боявшихся за самих себя. Она написала г-же де Шале, умоляя ее спешно приехать в Нант, ибо была уверена, что найдет по крайней мере в сердце матери ту самоотверженность и тот героизм, которые она тщетно искала в сердцах своих друзей.
Тем не менее следствие шло своим ходом; однако Шале, хотя и признавая письмо испанского короля подлинным, настаивал, что текст его собственного письма изменен. По словам Шале, его депеши маркизу де Легу никогда не содержали даже намека ни на гнусный заговор с целью убийства короля, ни на безумный замысел выдать королеву замуж за герцога Анжуйского, который был на восемь лет моложе ее. Он добавлял, что письмо, предъявленное кардиналом, почти полтора месяца оставалось в руках его высокопреосвященства, ибо до г-на де Лега оно так и не дошло, и утверждал, что человеку, имеющему столь искусных секретарей, нужно гораздо меньше времени, чтобы превратить самое невинное послание в губительное.
Это упорное запирательство поставило Ришелье в довольно трудное положение. Если бы речь шла лишь о том, чтобы приговорить Шале к смерти, то кардинал был достаточно уверен в преданности созданного им трибунала, чтобы не считаться с этой помехой; но дело заключалось в том, чтобы навсегда погубить в глазах короля королеву и герцога Анжуйского. При всей доверчивости Людовика XIII нужны были, однако, доказательства, чтобы должным образом обосновать в его глазах подобное обвинение.
И в самом деле, у короля уже начались сомнения, а кроме того, три особы, которых, возможно, привлекли на свою сторону королева, герцог Анжуйский или г-жа де Шеврёз, продолжали выступать против брака герцога Анжуйского с мадемуазель де Монпансье. Этими тремя особами были: Баррада́, фаворит короля, обладавший тем большим влиянием, что милости Людовика XIII он унаследовал от Шале и по всем другим вопросам выступал против своего предшественника; Тронсон, кабинет-секретарь, и Советерр, старший камердинер его величества. Они доказывали королю, что это очень плохой расчет — породнить уже почти мятежного брата с мятежной семьей Гизов, никогда не сводившей глаз с трона Франции, и что Гастон, присоединив к своему уделу огромные имения мадемуазель де Монпансье, сделается богаче, а значит, возможно, и могущественнее короля.
Эти предостережения странным образом беспокоили Людовика XIII. Мысли, одолевавшие короля его одинокими и тревожными ночами, боролись с тем, что ему представлялось днем. Пока кардинал находился рядом с ним, неопровержимые доводы могущественного политика пробивали брешь в любого рода умозаключениях; но вслед за кардиналом появлялись фаворит Баррада́, секретарь Тронсон и камердинер Советерр, и, когда в свой черед эти три человека покидали короля, они оставляли его терзаемым ненавистью, которую он инстинктивно питал к кардиналу, мыслями, которые внушало одиночество, и видениями, которые порождала темнота.
Однажды утром иезуит Сюффрен, духовник Марии Медичи, вошел без доклада в кабинет короля, пользуясь одной из привилегий своей должности. Людовик XIII, полагая, что это кто-то из близких, не поднял головы.
Он сидел, обхватив голову руками, и плакал.
Иезуит понял, что минута выбрана им неудачно, и хотел потихоньку удалиться, чтобы избежать объяснений. Однако в ту минуту, как он снова отворил дверь, намереваясь выйти, король поднял голову и увидел его. Тем не менее духовник сделал движение, чтобы удалиться; Людовик XIII жестом остановил его и поднялся.
— О святой отец! — воскликнул он, бросаясь весь в слезах в объятия иезуита. — Как же я несчастлив! Королева, моя мать, не забыла того, что произошло с маршалом д’Анкром и ее фавориткой Галигаи; она всегда любила и любит моего брата больше меня! Отсюда и эта великая поспешность с его женитьбой на моей кузине де Монпансье.
— Государь, — ответил иезуит, — я могу заверить ваше величество, что вы ошибаетесь в отношении вашей августейшей матери. Вы первенец ее сердца, как и первенец ее чрева.
Совсем не такого ответа ожидал Людовик XIII; он снова опустился в кресло, повторяя:
— Как же я несчастлив!
Иезуит вышел и тотчас поспешил к королеве-матери и кардиналу, которым он рассказал о только что происшедшей странной сцене. Ришелье понял, что следует нанести решительный удар, чтобы вновь овладеть этим колеблющимся умом, всегда готовым ускользнуть от него вследствие переизбытка малодушия. В тот же вечер, переодевшись в платье кавалера, кардинал спустился в тюремную камеру Шале.
Шале содержался с большой строгостью в секретном отделении; так что он был сильно удивлен, увидев в своей камере незнакомца, но удивление его стало еще больше, когда в этом незнакомце он узнал Ришелье.
Тюремный сторож запер дверь за министром, оставив его наедине с Шале.
Полчаса спустя кардинал вышел из тюрьмы и, хотя был уже поздний вечер, сразу же направился в покои короля. Людовик XIII, который полагал себя избавленным от него хотя бы до утра, вначале не хотел принять его, но Ришелье настаивал, говоря, что он пришел по важному государственному делу.
При этих словах, отворявших все двери, дверь королевской спальни отворилась перед кардиналом. Его высокопреосвященство молча подошел к Людовику XIII и с почтительным поклоном протянул ему вчетверо сложенную бумагу. Король взял ее и медленно развернул; он знал повадки кардинала и, лишь увидев, как тот входит, догадался, что бумага содержит важную новость.
И в самом деле, это было полное признание Шале: он признавал свое письмо маркизу де Легу подлинным и обвинял королеву и герцога Анжуйского.
Перед лицом такого доказательства Людовик XIII побледнел. Подобно ребенку, который, взбунтовавшись против своего воспитателя и осознав, что этот бунт ведет прямо к гибели, бросается в объятия того, от кого он хотел бежать, король назвал кардинала своим единственным другом, своим единственным спасителем и признался ему в своих ночных сомнениях, которые и так уже были известны прелату.
Ришелье стал убеждать короля назвать тех, кто вложил ему в голову эти пагубные мысли, и напомнил о данном его величеством слове, когда после заговора Флёри он хотел уйти от дел и Людовик XIII пообещал ему, если он останется, не иметь от него никаких тайн.
Король назвал Тронсона и Советерра, но, полагая, что вполне достаточно исполнить обещание на две трети, не произнес имени Баррада́.
Кардинал не настаивал более: он догадывался, что Баррада́ ответствен за оказанное королем сопротивление, но Баррада́ был человеком без всякой будущности, грубым и вспыльчивым и рано или поздно должен был из-за своих вольностей потерять расположение короля. В самом деле, за некоторое время до этого король, шутя, брызнул несколько капель померанцевой воды в лицо Баррада́, и тот пришел в такую ярость, что вырвал из рук короля флакон с этой водой и разбил его об пол. Подобный человек, понятно, не мог вызывать беспокойство у кардинала.
Его высокопреосвященство, отлично знавший переменчивость короля, не ошибся в отношении Баррада́. Вскоре настал и его черед. Влюбленный в красавицу Крессиа, фрейлину королевы, и во что бы то ни стало желая жениться на ней, он возбудил ревность своего господина, который, сослав его в Авиньон, назначил затем в преемники ему Сен-Симона. Преемником же тот стал потому, пояснял король тем, кто расспрашивал его о причинах этого нового фавора, неожиданно возникшего при дворе, что Сен-Симон всегда доставлял ему достоверные новости, связанные с охотой, заботливо относился к его лошадям и, трубя в его охотничий рог, не напускал туда слюны.[6]
Понятно, что привязанности, покоящиеся на столь прочных основах, не могут длиться долго.
Кардинал, как уже было сказано, удовольствовался двумя этими изобличениями и, взяв с короля клятву хранить в тайне содержание письма Шале, удалился.
По всей вероятности, король и кардинал совершенно по-разному провели наступившую ночь.
На следующий день распространился слух, что Шале сделал страшные признания.
Общеизвестно малодушие Гастона. Первой его мыслью было бежать, но куда бежать? Господин де Ла Валетт отказался принять его в Меце; к графу Суассонскому он питал недоверие; оставалась Ла-Рошель.
Утром принц явился к королю за позволением совершить поездку к морю. Король страшно побледнел при виде входящего брата, с которым он еще не встречался после его разоблачения кардиналом. Тем не менее он очень нежно поцеловал брата; что же касается просьбы, с которой Гастон к нему пришел, то он отправил его добиваться этого позволения у его высокопреосвященства, заявив, что со своей стороны не возражает против такой небольшой поездки.
Гастон был обманут доброжелательным видом короля. Он решил, что слух о признаниях, сделанных Шале, был ложным, и отправился прямо в Борегар, загородный дом Ришелье. Кардинал, который стоял у одного из окон, выходивших на дорогу, следил, должно быть, за его приближением точно таким же взглядом, каким его любимый кот, милый домашний тигренок, следил за приближением мыши.
Великие министры всегда отдают предпочтение какому-нибудь виду животных, которых они любят и ценят с тем же пылом, с каким ненавидят и презирают людей: Ришелье обожал кошек, а Мазарини целыми днями играл с обезьяной и садовой славкой.
Кардинал встретил герцога Анжуйского у верхней ступени лестницы и пригласил его в свой кабинет, выказывая принцу все знаки уважения, какие ему было свойственно проявлять по отношению к тем своим врагам, которые занимали более высокое положение, чем он; затем он усадил Гастона, а сам остался стоять перед ним, как ни настаивал тот, чтобы кардинал тоже сел.
Странно было видеть этого принца, который, сидя в кресле, упрашивал стоявшего перед ним министра.
Гастон высказал свое желание совершить поездку к морю.
— А как ваше высочество желает путешествовать? — спросил его кардинал.
— Крайне просто, как частное лицо, — ответил Гастон.
— Не лучше ли было бы, — продолжал Ришелье, — подождать, пока вы не станете мужем мадемуазель де Монпансье, и тогда путешествовать так, как подобает принцу?
— Если я буду ждать до тех пор, пока не стану мужем мадемуазель де Монпансье, — возразил герцог Анжуйский, — то еще долго не увижу моря, ибо не рассчитываю жениться на мадемуазель де Монпансье так скоро.
— И почему же, монсеньор? — поинтересовался кардинал.
— Потому, — доверительным тоном ответил молодой принц, — что я поражен болезнью, делающей этот брак невозможным.
— Полноте! — воскликнул кардинал. — У меня есть рецепт, с помощью которого я непременно вылечу ваше высочество.
— В самом деле? И за какое время? — спросил Гастон.
— За десять минут, — ответил Ришелье.
Гастон взглянул на кардинала. Министр улыбался. Молодой принц счел эту улыбку язвительной и вздрогнул.
— И этот рецепт при вас? — спросил он.
— Вот он, — произнес кардинал, вынув из кармана признание Шале.
Герцог Анжуйский знал почерк заключенного. Обвинение, целиком написанное рукой Шале, было ужасно. Гастон смертельно побледнел, ибо, хотя он и не был виновен, ему стало понятно, что он погиб.
— Я готов подчиниться, сударь, — сказал он кардиналу, — но раз уж я согласен жениться на мадемуазель де Монпансье, то могу ли я знать, что со мной будет дальше?
— Скорее всего, монсеньор, — ответил кардинал, — в данных обстоятельствах вам придется удовольствоваться ручательством сохранения свободы и жизни.
— Как, — воскликнул герцог Анжуйский, — меня посадят в тюрьму и будут судить?! Меня, герцога Анжуйского?!
— Во всяком случае, таково было мнение вашего августейшего брата, — промолвил кардинал, — но я отговорил его от такого решения, возможно справедливого, но слишком строгого. Более того, я добился для вас, монсеньор, — если только вы не станете долее откладывать брак, который все мы желаем увидеть заключенным, — так вот, повторяю, я добился, что вам будут пожалованы герцогство Орлеанское, герцогство Шартрское, графство Блуа и, возможно даже, владение Монтаржи, то есть примерно миллион годового дохода, что вместе с княжествами Домб и Ла-Рош-сюр-Йон, а также герцогствами Монпансье, Шательро и Сен-Фаржо, которые принесет вам в качестве приданого ваша супруга, обеспечит вам доход около полутора миллионов.
— А Шале, — спросил герцог Анжуйский, — что сделают с ним? Смотрите, господин кардинал, я не хочу, чтобы мой брак был обагрен кровью!
— Шале будет приговорен к смерти, — сказал кардинал, — ибо он виновен, но…
— Что «но»? — спросил герцог Анжуйский.
— … но король имеет право помилования, и он не допустит, чтобы был казнен дворянин, которого он так сильно любил.
— Если вы обещаете мне сохранить ему жизнь, господин кардинал, — произнес Гастон, который испытывал несколько менее отвращения к мадемуазель де Монпансье после того, как ему стало понятно, с какими выгодами сопряжен этот брачный союз, — я согласен на все.
— Я употреблю на это все свое влияние, — добавил кардинал. — К тому же я и сам не желал бы дать погибнуть человеку, оказавшему мне столь значительные услуги, как господин де Шале. Так что будьте спокойны, монсеньор, и позвольте правосудию исполнить свой долг, ну а милосердие исполнит свой.
Получив это обещание, герцог Анжуйский удалился. Впоследствии в своем письме королю он утверждал, что кардинал дал ему твердое слово сохранить жизнь Шале, но Ришелье, со своей стороны, всегда это отрицал.
Вечером того же дня король вызвал к себе Гастона. Дрожа всем телом, молодой принц отправился к брату и застал у него королеву-мать, кардинала и хранителя печати. При виде этих четырех строгих лиц он решил, что его тотчас арестуют, но речь шла лишь о подписании некоего документа. Это было признание, которое удостоверяло, что граф Суассонский предлагал герцогу Анжуйскому свои услуги, что королева, его невестка, написала ему несколько записок, чтобы отговорить его от женитьбы на мадемуазель де Монпансье, и что аббат Скалья, савойский посол, принимал участие во всей этой интриге, имевшей целью воспрепятствовать намеченному браку. О Шале там не говорилось ни слова.
Гастон был чрезвычайно рад, что ему удалось отделаться так дешево. Он подтвердил данное кардиналу обещание жениться на мадемуазель де Монпансье и подписал это признание, после чего ему было разрешено покинуть Нант. Однако несколько дней спустя принца призвали обратно, чтобы совершить обряд бракосочетания. Мадемуазель де Монпансье приехала вместе с герцогиней де Гиз, своей матерью. Хотя герцогиня де Гиз, наследница семьи Жуайёзов, была чрезвычайно богата, она не дала дочери в приданое ничего, кроме одного бриллианта: правда, этот бриллиант оценивался в восемьдесят тысяч экю.
Молодой принц поручил президенту Ле Куаньё обсудить статьи брачного договора и включить туда в качестве условия сохранение жизни Шале. Однако, дойдя до этой статьи, король взял перо и собственноручно вычеркнул ее, так что Ле Куаньё не осмелился ни на чем настаивать.
Тем не менее Ришелье, давший, по существу говоря, Гастону слово и опасавшийся теперь новых затруднений с его стороны, отвел Ле Куаньё в сторону и сказал ему, что король желает, чтобы Шале был осужден на смерть, но он, кардинал, добился, чтобы между вынесением приговора и казнью прошла неделя. Ришелье пообещал, что в течение этой недели он предпримет все необходимые шаги, и к тому же, по его словам, в течение этой недели будет действовать и сам Гастон.
Так что договор был подписан без каких бы то ни было условий, если не считать пустых обещаний. И потому брачная церемония была холодной и мрачной. Она проходила без всякой помпы, знаменующей свадьбу принца. По словам одного из тех летописцев, что отмечают все подробности, как мелкие, так и значительные, новый герцог Орлеанский даже не заказал себе нового платья для этой важной церемонии, в которой он играл главную роль.
На следующий день после свадьбы принц уехал в Шатобриан, не желая, видимо, оставаться в городе, где проходил суд над его доверенным лицом, который мог закончиться вынесением смертного приговора: этот суд, ненадолго прерванный в связи со свадьбой, должен был вскоре возобновить свою работу и протекать с еще большим ожесточением.
И в самом деле, судьи, которые на время были отпущены, получили приказ собраться вновь.
Между тем приехала г-жа де Шале, мать заключенного. Это была одна из тех женщин, благородных по рождению и наделенных благородным сердцем, какие по временам появляются на ступенях истории прошлых веков. Прибыв в Нант, она делала все возможное, чтобы получить доступ к королю; но, согласно приказам короля, он не принимал никого. Так что ей оставалось лишь ждать.
Наконец, утром 18 августа приговор был произнесен; он был составлен в следующих выражениях:
Как только приговор был оглашен, г-жа де Шале предприняла новую попытку пробиться к королю, но он оказался еще недоступнее, чем прежде. Однако она так долго и горячо умоляла, что, наконец, ей дали обещание вручить королю письмо, которое она принесла.
Вот это письмо, которое кажется нам образцом горя и чувства собственного достоинства:
Поделиться книгой: