Людовик XIV и его век. Часть первая

Итак, было решено, что Бекингем войдет в Лувр около десяти часов вечера. И в самом деле, в девять часов он явился к г-же де Шеврёз: именно у нее должно было произойти переодевание, и коннетабльша взялась приготовить весь маскарадный наряд: как видим, влюбленные имели в ее лице бесценного друга.

Бекингем нашел свой наряд готовым; он состоял из длинного белого платья причудливого кроя, которое было усеяно черными капельками и украшено двумя черепами: одним на груди и другим на спине; довершали его странного вида чепец, бело-черный, как и платье, необъятный плащ и одна из тех огромных шляп на испанский лад, какие именуют сомбреро.

Однако тут возникла трудность, о какой г-жа де Шеврёз не подумала: при виде этого наряда, который должен был преобразить его в столь невыгодную сторону, натура герцога, привыкшего выставлять напоказ свои достоинства, возмутилась, и он решительно заявил, что ни за что не появится перед Анной Австрийской наряженным в такое нелепое одеяние.

Герцог Бекингем не был таким великим политиком, как кардинал Ришелье, но зато был глубже его осведомлен о тайнах любви; он знал, что как бы ни сильна была любовная страсть у женщины, ей не устоять против смешного, и счел, что лучше не видеться с Анной Австрийской, чем добиться этой милости лишь при условии, что появится перед ней посмешищем.

Госпожа де Шеврёз ответила на это, что другого способа проникнуть к королеве нет; она добавила, что королева с большим трудом согласилась на свидание, что она ожидает герцога в этот вечер и никогда не простит человеку, столь горячо, по его словам, влюбленному, который, обретя возможность побеседовать с ней, этой возможностью не воспользовался.

Впрочем, возможно, что насмешливая и сумасбродная наперсница Анны Австрийской предвкушала удовольствие увидеть английского посла, человека, на котором держалось будущее двух самых могущественных государств Европы, наряженным в одеяние Белой дамы. Возможно также, что и королева, не доверявшая самой себе, хотела, опасаясь и одновременно желая этого свидания, превратить собственные глаза в оружие против своего сердца.

Так что герцогу Бекингему пришлось уступить воле г-жи де Шеврёз. Правда, герцог надеялся, что даже в этом более чем нелепом наряде он будет не менее высоко держать свою красивую и благородную голову; но и тут он не взял в расчет намерений г-жи де Шеврёз, которая в этот вечер, казалось, более содействовала интересам мужа, чем любовника.

Госпожа де Шеврёз, в своей премудрости, решила, что герцог замаскирует себе лицо, как ему предстояло замаскировать все остальное свое тело.

Услышав это предложение, Бекингем заявил, что согласен надеть полумаску из черного бархата. В те времена подобного рода маски были в большом употреблении, особенно часто ими пользовались женщины, но иногда их пускали в ход и мужчины. Однако г-жа де Шеврёз возразила ему, что маска может упасть и тогда ничто не помешает признать в мнимой Белой даме герцога Бекингема.

Герцогу снова пришлось уступить: свидание было назначено ровно на десять часов, а в этих важных спорах прошло уже более четверти часа. Герцог тяжело вздохнул и полностью отдал себя в распоряжение той, которую ему стоило большого труда не воспринимать теперь как своего злого гения.

Незадолго до этого некий ученый по имени Ноблен сделал новое открытие: речь шла о пленке телесного цвета, посредством которой можно было, с помощью слоя белого мягкого воска, полностью исказить свое лицо. Эту пленку, разрезанную по известному образцу, накладывали на все плоские части лица, очертания которого она полностью меняла, оставляя при этом свободными глаза, рот и нос. Благодаря этому изобретению, Бекингем всего за несколько минут стал неузнаваем даже в собственных глазах.

Когда эта первая процедура была завершена, началось само переодевание. Герцог снял свой плащ, но оставил на себе всю остальную свою одежду, поверх которой он надел только что описанное нами белое платье; затем он упрятал свои длинные волосы под невероятный чепец, прикрыл полумаской лицо, и без того обезображенное пленкой хитроумного ученого, надел на голову шляпу с огромными полями и накинул на плечи широкий плащ. В таком виде, наполовину смеясь, наполовину досадуя, он подал руку г-же де Шеврёз, которая должна была провести его в Лувр.

Карета коннетабльши ожидала их у дверей. Эту карету знали в Лувре, и она не могла возбудить никаких подозрений; к тому же герцог должен был войти через малый вход, то есть через дверь, лестницу и несколько коридоров, которые были предназначены лишь для коротких знакомых королевы и ее фаворитки.

У калитки Лувра их поджидал камердинер Бертен; при виде герцога привратник спросил, что это за человек. Тогда к нему подошла г-жа де Шеврёз и промолвила:

— Вы же это прекрасно знаете, это итальянский астролог, которого велела вызвать королева.

Привратник и в самом деле был предупрежден об этом обстоятельстве, и, поскольку в те времена подобного рода консультации происходили чрезвычайно часто, он беспрепятственно пропустил герцога, которого к тому же сопровождала чересчур высокопоставленная особа, чтобы человек такого низкого звания, каким был привратник, осмелился хотя бы на малейшее возражение.

Миновав калитку, они уже никого не встретили вплоть до самых покоев королевы. Анна Австрийская приняла предосторожность, удалив г-жу де Ла Флотт, свою придворную даму, и с весьма понятным страхом ожидала этого визита, принять который у нее никогда не хватило бы мужества, если бы ее не ободрила уверенность подруги. У дверей камердинер Бертен покинул г-жу де Шеврёз и герцога и отправился вести наблюдение у лестницы, которая вела в покои короля.

У г-жи де Шеврёз был ключ от покоев королевы, так что ей не надо было стучать; она открыла дверь, впустила в нее герцога и вошла вслед за ним; однако ключ она оставила в замке, чтобы Бертен мог предупредить их в случае тревоги.

Королева ожидала в своей спальне. Так что герцог прошел через две или три комнаты и оказался перед лицом той, с которой он жаждал поговорить без свидетелей. К несчастью для Бекингема, его наряд, как мы уже сказали, далеко не прибавлял очарования его внешности, и потому его появление произвело то действие, какого он так опасался: королева, при всем своем страхе, не смогла удержаться от смеха. И тогда Бекингем понял, что для него лучше всего будет не оставаться в стороне от веселого настроения королевы, и стал с таким остроумием, такой живостью и, сверх всего этого, с такой любовью к ней выставлять напоказ подробности своего внешнего облика, что состояние духа Анны Австрийской вскоре изменилось, и она, забыв о нелепом наряде герцога, стала внимать лишь его остроумным и страстным речам.

Герцог заметил перемену, происшедшую в настроении Анны Австрийской, и воспользовался этим со своей обычной ловкостью; он напомнил королеве, что цель этого свидания состоит в том, чтобы передать ей секретное письмо от ее золовки, и стал умолять ее, поскольку содержание этого письма никто не должен был знать, удалить даже ее верную подругу, г-жу де Шеврёз.

И тогда королева, которая, несомненно, в глубине души желала этого свидания с глазу на глаз так же, как и Бекингем, открыла дверь своей молельни и вошла туда, оставив дверь открытой, но дав знак Бекингему следовать за ней. Как только герцог вошел в молельню, г-жа де Шеврёз, явно в вознаграждение за все муки, какие она заставила его претерпеть до этой минуты, осторожно притворила за ним дверь.

Было ли это проявлением жалости к бедному влюбленному? Или так было заранее условлено с благородным герцогом? Стала ли г-жа де Шеврёз, подобно Дидоне, жалостливой из-за несчастий, которые она сама претерпела? Или же какая-нибудь новая алмазная брошь подогревала ее старание угодить блистательному послу? Об этом хроника не говорит ни слова.

Прошло около десяти минут с тех пор, как герцог и Анна Австрийская уединились в молельне, как вдруг, весь бледный и растерянный, в покои королевы ворвался камердинер Бертен, крича:

— Король! Король!

Госпожа де Шеврёз бросилась к дверям молельни и открыла их, в свой черед крича:

— Король!

Бекингем, без всякого колдовского наряда, с открытым лицом, обрамленным длинными волосами, облаченный лишь в свое собственное платье, всегда столь элегантное и красивое, был у ног королевы. Стоило ему остаться наедине с ней, как он отбросил далеко в сторону свой маскарадный наряд, скинул с себя нелепый чепец, снял маску, содрал с лица хитроумную пленку и, рискуя тем, что могло произойти дальше, показался королеве таким, каким он был на самом деле, то есть одним из самых элегантных кавалеров на свете.

Понятно, что после этого и Анна Австрийская, в свой черед, предалась чувству, которое она тщетно надеялась побороть; так что коннетабльша застала герцога у ее ног.

Между тем нельзя было терять ни минуты; камердинер не переставал кричать: «Король! Король!» Госпожа де Шеврёз открыла дверь в небольшой узкий проход, который вел из молельни в общий коридор. Герцог бросился в этот проход, унося с собой весь свой наряд Белой дамы. Бертен и г-жа де Шеврёз кинулись туда вслед за ним; королева заперла дверь и возвратилась в свою комнату, но там силы ей изменили, она рухнула в кресло и стала ждать.

Герцог и камердинер намеревались тотчас уйти из Лувра, но г-жа де Шеврёз удержала их; это была решительная женщина, которая никогда, ни при каких обстоятельствах, не теряла голову; она остановила герцога, заставила его снова надеть маскарадное платье, чепец, маску и плащ, а затем, когда он преобразился должным образом, открыла дверь, выходившую в коридор, и дала ему возможность уйти.

Однако приключения, уготованные Бекингему на этот вечер, еще не кончились. Дойдя до конца коридора, он столкнулся там с несколькими слугами и хотел было развернуться, чтобы двинуться назад, но в это мгновение его плащ упал. По счастью, тотчас же произошло то, что предвидела г-жа де Шеврёз: увидев его зловещее платье, усеянное черными каплями и украшенное черепами, слуги громко завопили и разбежались, крича, что они видели Белую даму. Бекингем понял, что ему следует воспользоваться их испугом и пойти на риск: герцог бросился преследовать беглецов, и, пока они убегали известными им одним проходами, а Бертен, подобрав плащ и шляпу, поспешно уносил их в свою комнату, он достиг лестницы, открыл дверь и выбрался на улицу.

Госпожа де Шеврёз вернулась к Анне Австрийской, пребывая в восторге от успеха своей хитрости и громко смеясь. Она застала королеву, все еще бледную и дрожащую, в том же кресле, в которое та рухнула.

По счастью, Бертен ошибся: король в самом деле вышел из своих покоев, но не для того, чтобы спуститься к королеве; дело в том, что на следующий день была назначена большая соколиная охота, и он, дабы не терять времени, намеревался переночевать в охотничьем домике. Так что он прошел мимо дверей королевы, даже не задержавшись, чтобы попрощаться с ней, ибо уже на другой день должен был вернуться в Лувр.

По возвращении он узнал, что слуги видели знаменитую Белую даму. Людовик XIII был суеверен и верил в привидения, а особенно в те, о каких говорилось в преданиях; он вызвал лакеев, видевших привидение, расспросил их о всех подробностях его повадок и его наряда, и, поскольку их рассказ полностью соответствовал тому, что он много раз слышал в детстве, у него не осталось никаких сомнений в том, что во дворце действительно видели призрак.

Однако кардинал был не так легковерен, как король. Он заподозрил, что за этим странным приключением скрывается какая-то новая выходка Бекингема, через посредство Буаробера подкупил Патрика О’Рейли, камердинера герцога, и таким образом получил нужные ему разъяснения относительно необычайного происшествия, о котором мы только что рассказали.[4]

Между тем король Яков VI умер (8 апреля 1625 года) и двадцатипятилетний Карл I взошел на трон.

Бекингем получил одновременно известие об этой неожиданной смерти и приказ поспешить с заключением брака. Это никак не устраивало фаворита, желавшего оставаться в Париже как можно дольше; он рассчитывал, что в его замысле ему помогут помехи, которые чинила римская курия, не торопившаяся дать разрешение на этот брак. Однако кардинал, настолько же жаждавший удалить Бекингема из Парижа, насколько тот желал там остаться, написал папе, что если тот не пришлет грамоту с разрешением, то бракосочетание состоится и без него; разрешение было отправлено уже со следующей почтой.

Бракосочетание состоялось через полтора месяца после смерти короля Якова. Герцог де Шеврёз был избран, чтобы представлять на нем Карла I, родственником которого он был через Марию Стюарт, и 11 мая на помосте, возведенном перед порталом собора Парижской Богоматери, кардинал де Ларошфуко дал брачное благословение Генриетте Французской и представителю ее супруга.

Карлу I не терпелось увидеть свою жену, и потому французский королевский двор незамедлительно отправился в путь, чтобы проводить молодую королеву до Амьена. В этом городе и произошло знаменитое приключение в саду, которое за исключением некоторых подробностей одинаковым образом описано у Лапорта, г-жи Мотвиль и Таллемана де Рео.

Три королевы — Мария Медичи, Анна Австрийская и Генриетта Французская, — не найдя в городе достаточно вместительного жилища, где они могли бы разместиться все вместе, поселились в разных домах. Тот, где расположилась Анна Австрийская, находился вблизи Соммы, в окружении обширных садов, спускавшихся к реке; и потому, вследствие своей просторности и своего расположения, именно он, как правило, становился местом встреч трех королев и, следовательно, всего двора. Бекингем, делавший все, чтобы оттянуть отъезд из Парижа, снова пустил в ход все средства, чтобы на этот раз помешать отъезду из Амьена: балы, празднества, увеселения, утомительные прогулки и отдых после физической усталости — все служило предлогом послу и даже королевам, находившим жизнь, которую они вели здесь, намного приятнее той, какую им приходилось вести в Лувре. Добавим к этому, что король и кардинал были вынуждены оставить их и за три дня до описываемых событий уехали в Фонтенбло.

И вот однажды вечером, когда королева, очень любившая допоздна прогуливаться, при великолепной погоде продолжала свою прогулку по саду, и случилось одно из тех происшествий, которым не хватает достоверности, чтобы полностью погубить судьбу и жизнь тех, с кем они происходят, но которые на всю жизнь этих людей оставляют если и не пятно на их имени, то, по крайней мере, сомнения на их счет. Сегодня, правда, сомнения устранены, ибо со временем обнаружились доказательства, и потомство вынесло свой приговор; сегодня невиновность королевы признана даже самыми враждебными монархии историками, но современники судили совсем иначе, ослепленные жаждой скандала или ставшие ее недоброжелателями под влиянием духа своей партии.

Герцог шел рядом с королевой, опиравшейся на его руку, а милорд Рич сопровождал г-жу де Шеврёз. После нескольких кругов по саду в ту и другую сторону королева села в окружении всех своих придворных дам, но вскоре встала, подала руку герцогу и удалилась вместе с ним. Она не пригласила никого следовать за ней, и никто вслед за ней не пошел; поскольку уже спустилась глубокая ночь, королева и ее кавалер тотчас исчезли из виду за живой изгородью. Впрочем, это исчезновение, как нетрудно догадаться, не осталось незамеченным: придворные уже обменивались насмешливыми улыбками и выразительными взглядами, как вдруг послышался приглушенный крик, в котором все узнали голос королевы.

Тотчас же Пютанж, первый шталмейстер королевы, с обнаженной шпагой в руке перескочил через живую изгородь и увидел Анну Австрийскую, вырывавшуюся из объятий Бекингема. При виде Пютанжа, с угрожающим видом бежавшему к нему, герцог, вынужденный выпустить из рук королеву, в свой черед обнажил шпагу. Однако королева бросилась навстречу Пютанжу, одновременно крича Бекингему, чтобы он немедленно удалился, дабы не бросать на нее тень. Бекингем повиновался, и вовремя, так как весь двор уже устремился к ним и мог стать свидетелем его дерзости; но, когда все сбежались, герцог успел скрыться.

— Ничего страшного, — сказала королева своим придворным, — просто герцог Бекингем удалился, оставив меня одну, а я так сильно испугалась, ощутив себя потерявшейся в темноте, что испустила крик, заставивший вас сбежаться.

Все сделали вид, будто поверили в такую версию, но, разумеется, правда вышла наружу. Лапорт откровенно рассказывает в своих мемуарах, что герцог забылся до такой степени, что стал домогаться королевы, а Таллеман де Рео, весьма недоброжелательный, впрочем, по отношению ко двору, идет в своем изложении этих событий еще дальше.

Ни бал у г-жи де Шеврёз, ни появление Белой дамы не наделали столько шуму и не получило такой огласки, как это неприятное происшествие; последствия его для влюбленных были ужасны: Бекингем, вероятно, именно ему обязан своей скорой и кровавой смертью, а Анна Австрийская страдала из-за него всю остальную свою жизнь.

На следующий день был назначен отъезд; королева-мать хотела проводить свою дочь еще на несколько льё. В карете, в которой они ехали, находились Мария Медичи, Анна Австрийская, Генриетта Французская и принцесса де Конти. Королева-мать и Генриетта Французская сидели на задней скамье, а Анна Австрийская и принцесса де Конти — на передней.

Приехав на то место, где должно было состояться расставание, кареты остановились. Герцог Бекингем, который, по всей вероятности, не видел Анны Австрийской после случившегося накануне приключения, подошел к карете, где сидели королевы, открыл дверцу и предложил руку Генриетте Французской, чтобы отвести ее к предназначенному для нее экипажу, где юную королеву ожидала г-жа де Шеврёз, которая должна была сопровождать ее в Англию. Но, едва посадив ее в этот экипаж, герцог тотчас вернулся к первой карете, снова открыл дверцу и, невзирая на присутствие Марии Медичи и принцессы де Конти, схватил подол платья Анны Австрийской и несколько раз поцеловал его. Затем, когда королева заметила ему, что это странное изъявление любви может бросить на нее тень, он поднялся с колен и на какое-то время прикрыл лицо занавеской экипажа. И тогда стало понятно, что он плачет, ибо, хотя никто и не видел его слез, были слышны его рыдания. У Анны Австрийской недостало мужества сдерживаться дольше, и, чтобы скрыть слезы, покатившиеся у нее из глаз, она поднесла к лицу платок. Наконец, как если бы он внезапно принял решение и невероятным усилием поборол самого себя, Бекингем, не попрощавшись ни с кем и не соблюдая этикета, оторвался от кареты королевы, бросился к карете Генриетты Французской и приказал трогаться.

Анна Австрийская вернулась в Амьен, даже не пытаясь скрыть свою печаль. Она полагала, что это прощание с герцогом Бекингемом будет последним, но ошиблась.

Прибыв в Булонь, Бекингем обнаружил, что море потворствует его желаниям: оно было таким грозным и бушующим, что никакой возможности пускаться в плавание не было. Королева, со своей стороны, узнав в Амьене об этой задержке, тотчас послала Лапорта в Булонь под предлогом справиться о самочувствии Генриетты Французской и г-жи де Шеврёз. Было очевидно, что миссия верного плащеносца этим не ограничивалась и что внимание королевы распространялось еще и на другую особу.

Непогода длилась неделю. В течение этой недели Лапорт трижды ездил в Булонь, и, чтобы посланцу королевы не приходилось сталкиваться с задержкой, г-н де Шон, временный губернатор Амьена, отдал приказ держать городские ворота открытыми всю ночь.

По возвращении из своей третьей поездки Лапорт уведомил королеву, что вечером того же дня она снова увидит Бекингема. Герцог сообщал, что депеша, полученная им от Карла I, делает крайне необходимой еще одну его встречу с королевой-матерью и потому через три часа он отправится в Амьен. Эта задержка на три часа была нужна, чтобы дать Лапорту время предупредить королеву. Кроме того, герцог умолял ее во имя своей любви устроить так, чтобы он застал ее одну.

Эта просьба повергла Анну Австрийскую в сильное смущение. Тем менее герцог, вполне вероятно, добился бы свидания, которого он желал, ибо королева, выдвинув предлогом, что ее врач должен пустить ей кровь, уже попросила всех удалиться, как вдруг вошел Ножан-Ботрю и громко объявил, что только что к королеве-матери прибыли по важному делу герцог Бекингем и милорд Рич.

Это известие, доложенное во всеуслышание, круто меняло все планы Анны Австрийской: теперь ей было нелегко остаться одной, не возбудив подозрений насчет причины, заставлявшей ее желать уединения. Поэтому она вызвала своего врача и в самом деле велела пустить ей кровь, надеясь, что эта процедура вынудит всех удалиться; но, несмотря на все ее настояния и прямо высказанное ею желание отдохнуть, ей не удалось избавиться от графини де Ланнуа, которую королева имела основания считать подкупленной кардиналом.

В десять часов слуга доложил о приходе герцога Бекингема.

Графиня де Ланнуа уже намеревалась заявить, что королева не принимает, но Анна Австрийская, опасавшаяся, несомненно, какой-нибудь сумасбродной выходки со стороны герцога, велела впустить его.

Как только герцогу было передано позволение войти, он ворвался в спальню.

Королева лежала в постели, а г-жа де Ланнуа стояла у ее изголовья.

Герцог, ожидавший увидеть королеву одну, остолбенел от удивления; на лице его отразилось такое потрясение, что Анна Австрийская сжалилась над ним и сказала ему несколько утешительных слов по-испански, пояснив, что она не смогла уединиться и что ее придворная дама осталась при ней почти против ее воли.

И тогда герцог упал на колени перед ее кроватью, с таким неистовым восторгом целуя простыни, что г-же де Ланнуа пришлось заметить герцогу, что во Франции не принято вести себя так с коронованными особами.

— Ах, сударыня, — с раздражением ответил ей герцог, — я не француз, и правила французского этикета не могут меня связывать; я герцог Джордж Вильерс Бекингем, посол короля Англии и, следовательно, сам представляю коронованную особу. И потому, — продолжал он, — здесь есть только одно лицо, которое имеет право отдавать мне приказы: это королева!

Затем, повернувшись к Анне Австрийской, он воскликнул:

— Да, сударыня, я на коленях ожидаю от вас этих приказов и, клянусь, подчинюсь им, если только они не запретят мне любить вас!

Королева, приведенная в замешательство его словами, ничего не отвечала и тщетно пыталась придать своему взгляду выражение гнева, которого не было в ее сердце. Это молчание возмутило старую даму, и она вскричала:

— Господи Иисусе! Сударыня, да как только у него хватает дерзости говорить, что он любит ваше величество?!

— О, да, да! — воскликнул Бекингем. — Да, сударыня, я люблю вас, а скорее, я поклоняюсь вам так, как люди поклоняются Богу! Да, я люблю вас и повторю признание в этой любви перед лицом целого мира, ибо не знаю ни человеческой власти, ни божественной, которая могла бы помешать мне любить вас. Теперь, — продолжил он, поднимаясь с колен, — я сказал вам все, что нужно было вам сказать, и прибавлю лишь одно: отныне моя единственная цель будет состоять в том, чтобы увидеть вас вновь, и я использую для этого все средства и добьюсь этой цели вопреки воле кардинала, вопреки воле короля, вопреки вашей собственной воле, пусть даже мне придется для этого перевернуть вверх дном всю Европу!

С этими словами герцог схватил руку королевы и стал покрывать эту руку поцелуями, несмотря на все усилия Анны Австрийской высвободить ее, а затем ринулся прочь из комнаты.

Едва дверь за ним закрылась, как все силы, поддерживавшие Анну Австрийскую в его присутствии, оставили ее, и она рухнула на подушку, разразившись рыданиями и приказав г-же де Ланнуа удалиться.

Затем королева велела позвать донью Эстефанию, которой она полностью доверяла, вручила ей письмо и шкатулку и приказала отнести то и другое герцогу. В письме Анна Австрийская умоляла Бекингема уехать, а шкатулка содержала в себе украшенную двенадцатью алмазными подвесками наплечную брошь, которую король подарил ей по поводу бала у г-жи де Шеврёз и которую, напомним, она носила в тот вечер.

На другой день Анна Австрийская простилась с Бекингемом в присутствии всего двора, и герцог, довольный залогом любви, который был ему дан, вел себя со всей сдержанностью, какую мог бы потребовать от него самый строгий этикет.

Три дня спустя море успокоилось, и Бекингему пришлось покинуть Францию, где он оставил по себе славу самого сумасбродного, но вместе с тем и самого блистательного вельможи, какого там когда-либо видели.

Однако приключение в Амьене принесло свои плоды: кардинал был уведомлен о нем и рассказал все королю, гнев которого ему удалось довести до бешенства. Удивительной представляется эта способность министра внедрять свои собственные страсти в сердце своего господина, а скорее, своего раба; вся жизнь Ришелье прошла в использовании этого приема, и в нем и состоит тайна его власти. Людовик XIII, который не только больше не любил королеву, но и по упомянутым нами причинам уже начал ненавидеть ее и нарождающуюся неприязнь которого подпитывали прежние интриги королевы-матери и ежедневные происки министра, тотчас произвел расправу среди слуг королевы, и травля, до тех пор остававшаяся скрытой, внезапно стала явной.

Госпожа де Верне была уволена, а Пютанж изгнан.

Как нетрудно понять, в этих тяжелых обстоятельствах Анне Австрийской сильно недоставало коннетабльши, последовавшей за английской королевой в Лондон.

Все опрометчивые поступки молодой королевы как нельзя лучше служили замыслам Марии Медичи; делая вид, что она желает примирить супругов, королева-мать обостряла их отношения действиями, которые со стороны казались самыми тактичными и доброжелательными по отношению к невестке: вначале она дала королю полную возможность произвести все упомянутые нами расправы со слугами, а потом, отведя его в сторону, стала доказывать ему, что Анна Австрийская невиновна, что ее отношения с Бекингемом никогда не переходили границ простой учтивости, и к тому же принялась утверждать, что королева находилась в слишком хорошем окружении, чтобы поступать дурно; следует согласиться, что это довольно плохой довод для успокоения ревности мужа. Наконец, она прибавляла, будто с Анной Австрийской все обстоит так же, как некогда было с ней самой, когда в юности она по легкомыслию, свойственному первой поре жизни, временами способна была произвести неприятное впечатление на своего супруга Генриха IV, хотя перед лицом собственной совести она никогда ни в чем не могла себя упрекнуть.

Но какое бы сыновнее почтение ни питал Людовик XIII к своей матери, было вполне очевидно, что он знал, как ему следует относиться к ее мнимой невиновности.

И потому понятно, насколько малое влияние оказывали на короля подобные рассуждения, а вернее сказать, насколько противоположное влияние они на него имели. Людовик XIII знал о переодеваниях Бекингема и хитростях г-жи де Шеврёз — все это растолковал ему кардинал, давший королю прочитать донесение, которое было составлено по распоряжению его высокопреосвященства и опровергнуть которое было бы трудно и более строгому логику, чем Мария Медичи. В итоге, вместо того чтобы успокоиться мнимыми утешениями, которые высказала ему мать, Людовик XIII усилил строгость и удалил из свиты Анны Австрийской даже Лапорта, слугу чересчур верного, который если и не помогал своей госпоже в ее преступных или невинных интригах, то, по крайней мере, молчал о них. Подле королевы осталась лишь г-жа де Ла Буасьер, дуэнья столь же суровая, какой позднее была г-жа де Навайль. Так что с этого времени королева оказалась под неусыпным надзором.

Некоторые авторы утверждают, что перед своим отъездом из Парижа Бекингем тайно получил совет уезжать как можно скорее под угрозой одного из тех показательных убийств, которые были нередки в те времена и жертвами которых стали Сен-Мегрен и Бюсси д’Амбуаз.[5] Бекингем понял совет, но пренебрег им, несмотря на его важность. И в самом деле, арестовать и наказать посла открыто было невозможно, но однажды ночью галантный искатель приключений мог стать жертвой мщения, которому ни Ришелье, ни король не сумели бы помешать и наказать за которое они воздержались бы, и даже сам Карл I вынужден был бы приписать такую смерть несчастливой звезде своего фаворита.

Между тем мало того что развернулась открытая травля Анны Австрийской — против нее составился еще и тайный заговор. Кардинал был уведомлен г-жой де Ланнуа, своей шпионкой при королеве, что у Анны Австрийской нет более алмазных подвесок, которые ей подарил король и которые, по всей вероятности, были посланы ею Бекингему в ту ночь, что последовала за его возвращением из Булони.

Ришелье тотчас написал леди Кларик, бывшей любовнице Бекингема, предлагая ей пятьдесят тысяч ливров, если она сумеет срезать две из двенадцати подвесок и прислать их ему.

Через две недели кардинал получил две подвески. Леди Кларик, находясь на большом балу, где был и Бекингем, воспользовалась столпотворением и незаметно для герцога срезала их.

Кардинал пребывал в восторге: месть была в его руках; по крайней мере, он так полагал.

На другой день король известил королеву, что старшины Парижа намереваются дать бал в городской ратуше, и попросил ее украсить себя, дабы оказать честь одновременно старшинам и ему, алмазными подвесками, которые он ей подарил. Анна Австрийская спокойно ответила королю, что все будет сделано по его желанию.

Бал был назначен на следующий день, так что мщение кардинала, казалось, не должно было заставить себя ждать.

Что же касается королевы, то она была так спокойна, как если бы ей не угрожала никакая опасность. Кардинал не мог понять этого спокойствия, являвшегося, по его убеждению, лишь маской, под которой ей, благодаря огромному самообладанию, удавалось скрыть свою тревогу.

Наконец настал час бала. Кардинал присутствовал на нем; король приехал один; королева, по правилам этикета, должна была приехать отдельно. В одиннадцать часов возвестили о прибытии королевы.

Тотчас же все взгляды, а особенно, как нетрудно понять, взгляды короля и кардинала, обратились на вошедшую Анну Австрийскую.

Королева была блистательна: она была одета на испанский лад, в зеленое атласное платье, шитое золотом и серебром; его широкие висячие рукава были перехвачены у запястий крупными рубинами, которые служили пуговицами; открытый воротник из присборенных кружев позволял увидеть ее восхитительно белую грудь; на голове у нее была небольшая шапочка, увенчанная пером цапли, а с плеча ее изящно свисала брошь, украшенная двенадцатью алмазными подвесками.

Под предлогом сказать королеве комплимент по поводу ее красоты кардинал подошел к ней и пересчитал подвески: не пропало ни одной.

Кардинал остолбенел от удивления, ибо на плече у королевы было двенадцать подвесок, а еще две он держал в своей руке, судорожно сжатой от гнева.

Разгадка же этого такова.

Вернувшись с бала и начав раздеваться, Бекингем обнаружил пропажу. Вначале ему пришло в голову, что он стал жертвой обычного воровства, но, поразмышляв, герцог быстро догадался, что подвески были похищены с куда более опасным намерением, куда более злым умыслом. Он тотчас же приказал наложить запрет на выход судов из всех портов Англии и под страхом смерти запретил всем капитанам судов готовиться к отплытию.

Ну а пока все с удивлением и едва ли не с ужасом задавались вопросом о причинах этой меры, ювелир Бекингема поспешно делал две подвески, неотличимые от тех, что пропали; и уже следующей ночью быстроходное судно, с которого одного запрет на выход в море был снят, направилось к Кале; спустя двенадцать часов запрет был снят для всех.

В итоге королева получила подвески за двенадцать часов до того, как король предложил ей надеть эти украшения на балу в городской ратуше.

В этом и была причина крайнего спокойствия королевы, которого не мог понять кардинал. Удар, полученный им, был страшен, и потому Ришелье тотчас поклялся погубить тех, кто обманул его.

Вскоре станет видно, как он преуспел в этом замысле.

Мы уже говорили о том, как Мария Медичи, охваченная вечной и ненасытной жаждой власти, поставила себе задачей раздувать распрю между своими детьми, отдаляя таким образом с помощью подозрений мужа от жены.

Но, когда Бекингем уехал, а заговор с подвесками раскрылся, Людовик XIII счел себя совершенно успокоенным в отношении герцога, вследствие чего королева-мать испугалась, что между сыном и невесткой произойдет сближение, которое, по ее расчетам, могло уничтожить все ее влияние. И она вновь бросила взгляд на герцога Анжуйского, решив уже во второй раз сделать его в глазах ревнивого и подозрительного Людовика XIII призрачным видением убийства и супружеской измены.

Людовика XIII отвлекли от подозрений насчет брата постоянные сумасбродства Бекингема, однако эти подозрения он никогда полностью из своего сердца не изгонял. Поэтому, как только до него опять дошли разговоры о сближении между Гастоном и Анной Австрийской, старые дрожжи, которые давно уже кисли в глубине его души, снова принялись бродить. Королева-мать и Ришелье, интересы которых в этих обстоятельствах совпадали, объединили свои усилия, чтобы усилить ревность короля. Со всех сторон к Людовику XIII приходили услужливо составленные донесения; в этих донесениях говорилось, что Анна Австрийская, молодая, красивая испанка, наскучив бесплодием и находя в ответ на пылкость своих чувств лишь холодного и унылого мужа, мечтала как о конце своего рабства о смерти его величества и на случай этой смерти заранее заключила союз, более соответствующий ее вкусам и характеру. Вследствие этого Людовик XIII тотчас счел себя окруженным заговорщиками. Так что, сообразно желаниям королевы-матери и кардинала, он был как нельзя лучше расположен к жестоким наказаниям. Недоставало только заговора, и вот вспыхнул заговор Шале.

III. 1626