Помоги проекту - поделись книгой:
Уверяют даже, что однажды, придя в смущение от ее заигрываний, Людовик XIII сказал ей:
— Госпожа де Люин, предупреждаю вас, что своих любовниц я люблю только от пояса и выше.
— Государь, — отвечала коннетабльша, — тогда ваши любовницы поступят, как Гро-Гийом: они станут опоясываться посередине бедер.
Понятно, что во всех этих любезничаниях г-жи де Люин с Людовиком XIII было больше честолюбия, нежели любви; видя, что ей не удается стать любовницей мужа, она решила сделаться подругой жены и легко этого добилась. Анна Австрийская, оторванная от всех и выслеживаемая шпионами, с благодарностью принимала всякое новое лицо, способное привнести хоть немного жизни в ее одиночество, хоть немного веселья в окружавшее ее безлюдье; и потому вскоре г-жа де Люин и королева стали неразлучны.
В это время, в возрасте сорока трех лет, умер коннетабль, оставив богатой вдове не только свои собственные богатства, но и бриллианты маршальши д’Анкр, которые король позволил ему изъять. Так что она недолго оставалась непристроенной. Через полтора года она вторым браком вышла замуж за второго из четырех братьев де Гизов, самого красивого из них, Клода Лотарингского, герцога де Шеврёза, который родился в том же году, что и первый ее муж, и которому, следовательно, было сорок три года, то есть он был почти вдвое старше ее. Он был умен и опасности не искал, но, оказавшись в ней, проявлял мужество и непоколебимое хладнокровие. Во время осады Амьена, когда он был еще только принцем де Жуанвилем, его наставник был убит в окопе, и юный принц, которому едва исполнилось пятнадцать лет, принялся прямо под вражеским огнем выворачивать карманы убитого, вытащил часы из его жилетного кармана, снял кольца с его пальцев и оставил труп лишь после того, как убедился, что ничего ценного на нем больше нет. Несмотря на эту занятную подробность, явно обнаруживающую в юном принце немалую расчетливость ума, г-н де Шеврёз стал впоследствии одним из самых расточительных придворных вельмож. Однажды он заказал себе одновременно пятнадцать карет, чтобы выбрать среди этих пятнадцати самую мягкую на ходу.
И вот, как мы уже сказали, в тот самый вечер, когда кардинал посетил Анну Австрийскую, королева дала приказ, чтобы на следующий день к ней привели г-жу де Шеврёз, как только та приедет в Лувр.
Как нетрудно понять, королева так спешила увидеть свою подругу потому, что ей не терпелось рассказать о сцене с кардиналом.
Госпожа де Шеврёз уже давно заметила любовь кардинала к королеве, и подруги часто вместе потешались над этой любовью, но они никогда не думали, что она выставит себя напоказ так ясно и определенно.
И теперь у них сложился замысел, который был вполне достоин двух этих взбалмошных головок и должен был, по их мнению, навсегда излечить кардинала от любви к королеве.
Вечером, когда все разошлись, кардинал, воспользовавшись полученным разрешением, снова явился к королеве.
Королева приняла кардинала очень приветливо, однако высказала сомнения в искренности любви, о которой его высокопреосвященство говорил накануне. Тогда кардинал призвал на помощь себе самые святые клятвы и торжественно пообещал, что готов совершить во имя королевы выдающиеся подвиги, которые самые знаменитые рыцари, такие, как Роланд, Амадис и Галаор, совершали некогда во имя дам своего сердца; но если все же Анна Австрийская пожелает подвергнуть его испытанию, она очень быстро убедится, что он говорит чистейшую правду. Однако посреди этих уверений Анна Австрийская прервала его.
— Что за заслуга, — сказала она, — пытаться совершить геройские подвиги, которые приносят славу! Все мужчины делают это из честолюбия не в меньшей степени, чем ради любви. Но вот чего вы никогда не сделаете, господин кардинал, ибо на это может согласиться лишь влюбленный человек, так это станцевать передо мной сарабанду…
— Сударыня, — отвечал кардинал, — я кавалер и воин в такой же степени, как и священнослужитель, и, слава Богу, был воспитан как дворянин; так что я не вижу ничего, что могло бы помешать мне танцевать перед вами, если у меня есть на то желание и вы обещаете вознаградить меня за такую услужливость.
— Но вы не дали мне договорить, — сказала королева. — Я утверждаю, что ваше высокопреосвященство не станцует передо мной в наряде испанского шута.
— Почему нет? — промолвил кардинал. — Поскольку такой танец сам по себе весьма шутовской, я не вижу, что помешает мне надеть наряд, подходящий к этому действию.
— Как?! — воскликнула Анна Австрийская. — Значит, вы станцуете передо мной сарабанду, одетый шутом, с бубенцами на ногах и с кастаньетами в руках?
— Да, если все это будет происходить лишь перед вами и, как я уже говорил, вы пообещаете мне награду.
— Но танцевать передо мной одной не получится, — возразила королева, — ведь понадобится музыкант, чтобы отбивать такт.
— Тогда возьмите Бокана, моего скрипача, — сказал кардинал. — Это неболтливый малый, и я за него отвечаю.
— Ах, если вы сделаете это, — вскричала королева, — я первая признаю, что никогда не было любви, равной вашей!
— Ну что ж, сударыня, — произнес кардинал, — вы останетесь довольны. Ждите меня завтра, в этот же час.
Королева подала кардиналу руку для поцелуя, и он удалился, еще более радостный, чем накануне.
Весь следующий прошел в тревожном ожидании; королева не могла поверить, что кардинал решится на подобную глупость, однако г-жа де Шеврёз не сомневалась в этом ни минуты и говорила, будто ей из надежного источника известно, что его высокопреосвященство до безумия влюблен в королеву.
В десять часов вечера Анна Австрийская находилась в своем кабинете; г-жа де Шеврёз, Вотье и Беренген спрятались за ширмой. Королева утверждала, что кардинал не придет, а г-жа де Шеврёз по-прежнему придерживалась противоположного мнения.
Но вот явился Бокан; он держал в руках скрипку и объявил, что его высокопреосвященство придет следом за ним.
И в самом деле, примерно через десять минут после музыканта появился человек, закутанный в широкий плащ, который он сбросил с себя, как только запер за собою дверь: это был кардинал собственной персоной, облаченный в наряд шута. На нем были штаны и кафтан зеленого бархата, на подвязках у него висели серебряные бубенцы, а в руках он держал кастаньеты.
Анне Австрийской с трудом удалось не рассмеяться при виде управлявшего Францией человека, который вырядился столь странным образом; тем не менее она превозмогла себя, изящнейшим жестом поблагодарила кардинала и призвала его довести самоотречение до конца.
То ли кардинал действительно был настолько влюблен, чтобы совершить подобную глупость, то ли, как он давал знать, у него были притязания считать себя танцором, но, так или иначе, он никоим образом не воспротивился этой просьбе и при первых же звуках музыкального инструмента Бокана принялся исполнять фигуры сарабанды, без конца притоптывая ногами и размахивая руками. К несчастью, из-за самой степенности, с какой кардинал все это проделывал, зрелище приобрело настолько невероятно комичный характер, что королева не могла больше сдерживать серьезность и расхохоталась.
Тотчас же, словно ответное эхо, послышался громкий и продолжительный смех.
Это вторили ей зрители, укрывшиеся за ширмой.
Кардинал осознал, что то, что он принимал за милость, было всего лишь розыгрышем, и в ярости вышел из кабинета королевы.
В ту же минуту туда ворвались г-жа де Шеврёз, Вотье и Беренген; к ним присоединился и Бокан, и все четверо стали уверять, что благодаря этой выдумке королевы им довелось стать свидетелями одного из самых забавных зрелищ, какие только можно вообразить.
Несчастные безумцы играли с огнем, не ведая еще, правда, каким может быть гнев кардинала-герцога. После гибели Бутвиля, Монморанси, Шале и Сен-Мара они, разумеется, не отважились бы на такую страшную шутку.
Пока они так смеялись, кардинал, вернувшись к себе, поклялся в вечной ненависти к Анне Австрийской и г-же де Шеврёз.
В самом деле, все надежды, какие он основывал на любви к нему Анны Австрийской и на последствиях этой любви, исчезли. Если король умрет, герцог Анжуйский, личный враг кардинала, самовлюбленный и честолюбивый юнец, жаждущий иметь наследника, вступит на престол, и карьера кардинала тотчас рухнет: ужасная перспектива для человека, который стольким пожертвовал, чтобы достичь того положения, какое он занимал.
Но Господь, у которого были свои замыслы, укрепил слабое здоровье короля. Более того, в начале 1623 года распространился слух о беременности королевы; к несчастью, будучи всего лишь на третьем месяце беременности, Анна Австрийская, резвясь вместе с г-жой де Шеврёз, попыталась перепрыгнуть через ров, но поскользнулась на его обратном склоне и ушиблась. Через день у нее случился выкидыш, и надежды, которые чересчур поспешно возымела Франция, исчезли.
Мы рассказали с самыми точными подробностями занятную историю о кардинале, танцующем перед Анной Австрийской, историю в высшей степени достоверную и описанную в «Мемуарах» Бриенна, чтобы доказать, как велико было желание Ришелье понравиться молодой королеве. Этот поступок самого сурового министра, какого знавала Франция, эта услужливость самого гордого дворянина, какого числила в своих рядах знать, и, наконец, эта ошибка самого серьезного человека, какого чествовала в своих анналах история, с избытком свидетельствуют о том, какое огромное значение придавал Ришелье милостям Анны Австрийской.
II. 1624–1626
К этой первой причине раздора между Людовиком XIII и Анной Австрийской, о котором мы только что рассказали и источник которого следует искать в кознях Марии Медичи, считавшей, полагаясь на кардинала Ришелье, что, дабы вернуть себе власть, утраченную после убийства маршала д'Анкра, достаточно лишь бороться с влиянием, какому должна была подчинить двадцатилетнего короля молодая и красивая женщина, вскоре присоединилась еще одна причина, независимая от всех желаний, не имеющая отношения ни к каким расчетам и возникшая вследствие простого стечения обстоятельств.
В 1624 году английский двор отправил в Париж в качестве чрезвычайного посла графа Карлайла; он ехал туда, чтобы просить у короля Людовика XIII руки его сестры Генриетты Марии Французской для принца Уэльского, сына Якова VI. Эта просьба, о которой давно говорили, не делая ее, однако, предметом дипломатических переговоров, была благосклонно принята французским двором, и граф Карлайл вернулся в Англию добрым вестником.
Сопровождал графа Карлайла в этом посольстве милорд Рич, носивший впоследствии титул графа Холланда; это был один из самых красивых вельмож при английском дворе, хотя во Франции его красота показалась несколько пошлой. Тем не менее, поскольку милорд Рич был чрезвычайно богат и чрезвычайно элегантен, он произвел огромное впечатление на дам, входивших в окружение Анны Австрийской, а в особенности на г-жу де Шеврёз, которой, впрочем, весьма щедро приписывали три четверти любовных приключений, наделавших в то время шуму при французском дворе.
По возвращении в Лондон милорд Рич рассказал герцогу Бекингему, своему другу, о всем том, что ему довелось увидеть прекрасного и любопытного в Лувре и в Париже, и, заверив его, что самое любопытное и самое прекрасное из всего увиденного там — это королева Франции, заявил, что если бы он имел хоть малейшую надежду понравиться подобной принцессе, то с радостью рискнул бы своим богатством и своей жизнью, полагая, что потерю богатства с избытком вознаградит один ее взгляд, а потерю жизни — один ее поцелуй. Тот, к кому он обращался, играл тогда при дворе Якова VI ту же роль, какую позднее Лозен играл при дворе Людовика XIV, а герцог Ришелье при дворе Людовика XV.
Однако Небо, щедрое к фавориту его британского величества, вложило в голову герцога Бекингема безрассудства чуть больше, чем в головы двух его соперников по сумасбродству, которым предстояло появиться в будущем.
Ну а теперь да будет нам позволено сказать несколько слов о важной особе, которую мы намереваемся вывести на сцену и благодаря которой в нашу историю проникнет роман со всеми его безумными приключениями, волнующими поворотами и неожиданными препятствиями. После восьми лет благонравного и строгого брака королю и королеве Франции суждено было стать героями комедии, более вычурными, более занимательными и более обсуждаемыми публикой, чем были когда-либо Клелия или Великий Кир.
Джордж Вильерс, герцог Бекингем, родился 20 августа 1592 года и, следовательно, в описываемое время ему было тридцать два года. Он слыл в Англии самым блистательным кавалером во всей Европе, хотя, разумеется, это звание были готовы оспаривать у него семнадцать вельмож Франции.[3] Его дворянское звание было древним со стороны отца и прославленным со стороны матери. Отправленный в Париж в возрасте восемнадцати лет, то есть примерно в то самое время, когда был убит король Генрих IV — той же смертью, что и ему, Бекингему было суждено умереть спустя восемнадцать лет, — он вернулся в Лондон, научившись изящно говорить по-французски, безукоризненно ездить верхом, превосходно владеть оружием и восхитительно танцевать. И потому он приятно поразил взор Якова VI, участвуя в балетном дивертисменте, который в 1615 году давали в честь короля учащиеся Кембриджа. Яков VI, который никогда не мог противиться очарованию красивого лица и красивой одежды, попросил представить юного Джорджа ко двору и назначил его своим виночерпием. Менее чем за два года новый фаворит был возведен в рыцарское достоинство, сделан дворянином королевских покоев, виконтом, маркизом Бекингемом, великим адмиралом и лордом-хранителем пяти портов и, наконец, полновластным распорядителем всех почестей, даров, должностей и доходов трех королевств. И вот тогда, вероятно для того, чтобы помириться с юным принцем Уэльским, на которого он однажды вечером осмелился поднять руку, Бекингем предложил ему вместе отправиться инкогнито в Мадрид, чтобы увидеть инфанту, которую прочили принцу в жены. Возможно, именно безрассудность подобного предложения обеспечила ему полный успех. Наследник престола и королевский фаворит проявили такую настойчивость, что им удалось вырвать у Якова VI согласие на эту выходку. Бекингем и принц Уэльский прибыли в Мадрид и своим поведением нарушили все предписания испанского этикета. Переговоры, начавшиеся с канцелярией Эскориала, были прерваны, и открылись новые, с французским двором; милорд Рич, начавший их в Париже, вернулся затем в Лондон, дабы дать отчет королю Якову VI о настроении не то чтобы короля Людовика XIII, но кардинала-герцога, и Бекингем, назначенный представителем Великобритании, был послан в Париж, чтобы довести до успешного конца эти переговоры.
Вот с этого часа и начинается роман, о котором мы сказали, роман, который следуя своим драматическим и красочным путем, настолько переплетается с историей, что в течение нескольких лет невозможно было отделить одно от другого. Как раз в этом, впрочем, для нас кроется большая удача, ибо, рассказывая о фактах, обязанных, чтобы выглядеть правдивыми, оставаться чуть-чуть сухими, мы должны будем заняться подробностями, которыми снабдит нас фаворит Якова VI и Карла I, любовник такой королевы, как Анна Австрийская, соперник такого человека, как кардинал Ришелье, и его враг, который так плачевно умер, едва дойдя до середины своей блистательной жизни; и читатель, вероятно, увидит, что влияние этого романа на самые прекрасные страницы истории Франции, как мы и попытаемся показать, было огромно.
Итак, Бекингем приехал в Париж; он был, повторяем мы со слов его современников, одним из лучше всего сложенных светских людей и обладал необычайно привлекательной внешностью. Ко французскому двору он явился с таким великолепием и с такой пышностью, что вызвал этим восхищение у народа, любовь у дам, ревность у мужей и ненависть у волокит.
Людовик XIII был одним из этих мужей, а Ришелье — одним из этих волокит.
Мы все теперь очень далеки от той рыцарской любви, которую за самые большие жертвы нередко вознаграждали лишь одним взглядом или одним словом, от тех страстей, благородство которых поэтизировало телесное начало: тогда женщин любили, как королев, а королев — как богинь. Герцог де Медина, до безумия влюбленный в Елизавету Французскую, ставшую супругой короля Филиппа IV в тот самый день, когда Анна Австрийская вышла замуж за Людовика XIII, сжег во время пиршества свой дворец, свои картины и свои стенные ковры, словом, полностью разорился, чтобы иметь право хоть одно мгновение сжимать в своих объятиях королеву Испании, которую он вынес из пламени и которой во время этого опасного пути шептал на ухо признание в любви. Бекингем сделал нечто большее. Он сжег вовсе не свой дворец: он предал пламени два великих королевства, поставив на карту будущее Англии, которую едва не погубил, поставив на карту собственную жизнь, которую потерял, и все ради возможности пребывать в должности посла подле Анны Австрийской, невзирая на непреклонную и грозную волю Ришелье.
Не ведая об этой трагической развязке, еще скрытой в таинственных глубинах будущего, Бекингем явился в качестве полномочного посла при французском дворе, и первая данная ему аудиенция оставила неизгладимые воспоминания в хрониках этого двора.
И в самом деле, Бекингем, введенный в тронный зал, в сопровождении многочисленной свиты приблизился к королю и королеве, которым он должен был вручить свои верительные грамоты. Он был в белом, шитом золотом атласном камзоле, поверх которого был накинут светло-серый бархатный плащ, весь расшитый настоящим жемчугом. Этот оттенок, столь невыгодно подчеркивающий цвет лица человека, достигшего возраста герцога (мы упоминали, что ему в то время было около тридцати двух лет), может удостоверить нам свежесть лица Бекингема, ибо, как говорят мемуары того времени, такое убранство шло ему. Вскоре стало заметно, что все жемчужины были пришиты настолько слабой шелковой нитью, что они отрывались под действием собственного веса и рассыпались по полу. Эта расточительность, несколько грубоватая при всей своей утонченности, в наше время, с его лицемерными и притворными нравами, уже не понравилась бы, но тогда никто не постеснялся принять жемчужины, которые герцог чрезвычайно учтиво дарил тем, кто, полагая вначале, что они оторвались случайно, поспешил подобрать их, намереваясь вернуть ему.
Так что герцог тотчас поразил воображение молодой королевы, щедро наделенной дарами природы, но весьма обделенной богатствами, ибо французский двор безусловно был тогда самым утонченным, но не самым богатым из дворов Европы.
Государственная казна, с такой заботой собранная Генрихом IV в последние десять лет его жизни, постепенно исчерпалась вследствие войн, которые принцы крови вели с государством, вынужденным пять раз подряд покупать у них мир. В итоге денежные сундуки полностью опустели, и августейшие особы, историю которых мы описываем, оказались сильно стеснены в деньгах, хотя еще и не в такой степени, как это произошло позднее. И в самом деле, позднее Анне Австрийской, доведенной до необходимости питаться объедками со стола своих придворных и провожать послов короля Польши через неосвещенные покои, приходилось с горечью вспоминать о стольких сокровищах, растраченных Бекингемом для того, чтобы добиться от нее улыбки, благосклонного взгляда или одобрительного жеста, тогда как Мазарини, которому она отдала предпочтение, поддержала, осыпала золотом и почестями, допускал, чтобы она, надменная дочь цезарей, жила в обветшалых комнатах, допускал, чтобы она, изнеженная принцесса, для которой, должно быть, адским мучением было спать на голландском полотне, испытывала нужду в постельном белье, и отказывал Людовику XIV, девятилетнему ребенку, в новых простынях взамен старых, усеянных дырами,
Герцог Бекингем, человек опытный в делах любви, рассчитывал, намереваясь добиться расположения Анны Австрийской, не только на свою привлекательную внешность и россыпи драгоценных камней: это, несомненно, было немало, но все же недостаточно, когда возбуждаешь подозрения короля и кардинала. Бекингем, будучи уверен в том, что у него есть опасные и могущественные враги, решил завести себе какого-нибудь союзника, ловкого и преданного. Он огляделся вокруг и понял, что лишь г-жа де Шеврёз способна противостоять всем угрожавшим ему интригам. Госпожа де Шеврёз, подруга Анны Австрийской, склонная к авантюрам в большей степени, чем любой пройдоха в пяти королевствах Европы, г-жа де Шеврёз, красивая, остроумная и храбрая, искушаемая кардиналом Ришелье, который пытался ее подкупить, полностью отдававшаяся всему тому, что было удовольствием, прихотью и обманом, г-жа де Шеврёз могла сделаться бесподобным помощником.
Бриллиантовая брошь ценой в сто тысяч ливров и данные взаймы две тысячи пистолей, а кроме того, возможно, и рискованная сторона этой затеи, решили дело.
Бекингем употребил старую хитрость, неизменно превосходную, поскольку она неизменно удается. Он притворился влюбленным в г-жу де Шеврёз и покидал ее лишь в те минуты, когда обязанности посла призывали его в Лувр или к кардиналу. Успокоенная этой кажущейся страстью, которая имела все признаки открыто провозглашенной любви, королева, со своей стороны, с явным удовольствием принимала втайне знаки необычайного уважения и нежности, которые ее отважный любовник расточал ей посреди двора, наполненного шпионами короля и кардинала.
Поскольку возможность увидеться с королевой представлялась Бекингему нечасто и особу ее заботливо стерегли, г-жа де Шеврёз задумала устроить пышное празднество в своем дворце; королева приняла приглашение на бал, сделанное ей фавориткой, но и сам король не нашел предлога отказаться прийти туда. Более того, по такому случаю он подарил королеве наплечную брошь, заканчивавшуюся двенадцатью алмазными подвесками.
Со своей стороны герцог Бекингем, по подсказке которого устраивалось это празднество, решил придумать средство как можно дольше не расставаться с королевой и в различных обличьях неотступно следовать за ней начиная с той минуты, когда она войдет во дворец Шеврёз, и вплоть до той минуты, когда она вновь сядет в карету. Донесение, составленное по распоряжению кардинала сразу же по окончании бала, сохранило для нас все подробности этого празднества, которое как нельзя лучше послужило замыслам герцога, однако усилило ревность короля и кардинала, не остановив при этом дерзких затей влюбленного посла.
Выйдя из кареты, королева пожелала вначале обойти цветники дворца; так что она оперлась на руку герцогини и начала прогулку.
Но не успела она сделать и двадцати шагов, как перед ней предстал какой-то садовник, протянувший ей одной рукой корзинку с фруктами, а другой — букет цветов. Королева с улыбкой взяла букет, но в ту минуту, когда она вознаграждала таким образом за проявленную по отношению к ней предупредительность, рука ее коснулась руки садовника, который вполголоса сказал ей несколько слов. Королева сделала удивленный жест, и этот жест и сопровождавший его румянец, внезапно вспыхнувший на ее лице, отмечены в донесении, откуда мы почерпнули эти подробности.
И потому немедленно распространился слух, что этим любезным садовником был не кто иной, как герцог Бекингем.
Тотчас же все бросились на розыски, но было уже слишком поздно: садовник исчез, и по просьбе королевы ей уже предсказывал будущее какой-то чародей, который, всего лишь внимательно рассматривая ее прелестную руку, лежащую на его ладонях, рассказывал ей такие странные вещи, что королева, выслушивая их, не могла скрыть своего смущения; в конце концов это смущение возросло до такой степени, что принцесса полностью утратила самообладание, и г-жа де Шеврёз, опасаясь возможных последствий такого безрассудства, знаком дала понять герцогу, что он перешел границы благоразумия, и призвала его соблюдать впредь бо́льшую осторожность.
И все же, какими бы ни были речи, которые выслушивала Анна Австрийская, она терпела их, хотя почтительность чародея обманула ее ничуть не больше, чем почтительность садовника; у королевы было хорошо зрение, и притом рядом находилась ее услужливая и наблюдательная подруга.
Герцог Бекингем в совершенстве владел танцевальным искусством, которым в те времена — и мы видели доказательство этого в сарабанде, исполненной кардиналом, — не пренебрегал никто; даже коронованные особы принимали близко к сердцу такого рода превосходство, явно производившее сильное впечатление на дам: Генрих IV весьма любил балеты, и как раз в одном из них он впервые увидел красавицу Шарлотту де Монморанси, заставившую его наделать столь великие безумства; Людовик XIII сам сочинял музыку тех балетов, какие танцевали перед ним, и особенно любил тот, что назывался «Мерлезонским балетом». Все знают об успехах на этом поприще, достигнутых Грамоном, Лозеном и Людовиком XIV.
Так что Бекингем с невероятным блеском участвовал в балете Демонов, задуманном для этого вечера как самый изысканный дивертисмент, способный позабавить их величества.
Король и королева аплодировали неизвестному танцору, которого они принимали — хотя, вероятно, лишь один из них совершал эту ошибку — за какого-то из вельмож французского двора; наконец, когда балет закончился, их величества приготовились открыть самое пышное театральное представление этого вечера; там Бекингем тоже исполнял роль, причем он не просто выбрал ее, а присвоил себе весьма дерзко и ловко.
В те времена было привычно льстить королям даже в их увеселениях, и народы Востока, столь искусные в такого рода низкопоклонстве, были принуждены участвовать в этом французскими церемониймейстерами.
Обычай маскарадов, подобных тому, о каком сейчас пойдет речь, сохранялся вплоть до 1720 года и в последний раз применялся на ночных празднествах, которые в своем дворце Со устраивала г-жа дю Мен и которые назывались Белыми ночами.
Речь шла о том, чтобы измыслить, будто все земные владыки, а особенно владыки таинственных стран, расположенных по другую сторону экватора, все эти легендарные Сефевиды, диковинные великие ханы, баснословно богатые Моголы и владеющие золотыми копями Инки, вздумали однажды собраться вместе и прийти на поклонение престолу короля Франции; как видим, придумано было неплохо.
Людовик XIV, государь, как всем известно, довольно кичливый, был одурачен куда серьезнее, когда ему наносил надувательский визит достославный персидский посол Мехмет Риза-Бег и король пожелал, чтобы прием этого шарлатана проходил со всей пышностью, на какую был способен версальский двор.
В том празднестве, о котором мы рассказываем, восточных царей должны были представлять принцы из суверенных французских династий: участниками дивертисмента король назначил господ де Гиза, де Буйона, де Шабо и де Ла Тремуя.
Молодой шевалье де Гиз, сын Меченого, игравший роль Великого Могола, приходился младшим братом герцогу де Шеврёзу. Это был тот самый человек, который убил на дуэли барона де Люза и его сына, а позднее, сев верхом на пушку, которую испытывали, погиб, когда она разорвалась.
Накануне празднества Бекингем нанес визит шевалье де Гизу, который, испытывая, как и все вельможи того времени, большой недостаток в деньгах, был вынужден прибегать ко всякого рода уверткам, но, несмотря на все пущенные им в ход средства, начал сильно опасаться, что ему не удастся появиться на следующий день на празднестве г-жи де Шеврёз со всем великолепием, какого он желал.
Бекингем был известен своей щедростью: со времени своего прибытия к французскому двору он уже не раз одалживал из собственного кошелька самым гордым и самым богатым вельможам.
Так что этот визит показался шевалье де Гизу большой удачей, и он уже прокручивал в голове речь, с которой следовало обратиться к блистательному послу, как вдруг тот опередил его желания, предоставив в его распоряжение сумму в три тысячи пистолей и, сверх того, предложив шевалье одолжить ему, дабы усилить блеск его наряда, все алмазы английской короны, какие Яков VI позволил своему посланнику увезти с собой.
Это было больше, нежели смел надеяться шевалье де Гиз; он протянул руку Бекингему и спросил его, что можно сделать, чтобы отблагодарить за такую великую услугу.
— Послушайте, — сказал ему Бекингем, — я хотел бы — возможно, это всего лишь ребяческая утеха, но она доставит мне огромное удовольствие — я хотел бы иметь случай носить на своем платье одновременно весь запас драгоценных камней, которые я привез с собой; позвольте мне занять ваше место на завтрашнем вечере, но частично: пока Великий Могол будет в маске, играть Великого Могола буду я, а когда ему нужно будет снять маску, я верну вам ваше место. Таким образом, каждый из нас сможет сыграть свою роль — вы открыто, а я тайно. В итоге мы вдвоем создадим один и тот же образ, только и всего; вы отужинаете, а я станцую. Устраивает вас такое?
Шевалье де Гиз счел все это настолько легко исполнимым, что было бы странно отказаться от подобной сделки, и между двумя вельможами все было условлено так, как этого желал Бекингем.
Итак, шевалье принял предложение, полагая себя обязанным герцогу и признавая в нем своего учителя; ибо, хотя его собственные безумства наделали немало шума во Франции, ему было еще очень далеко, особенно в отношении сумасбродства, до такого страстного влюбленного, как Бекингем.
Все было сделано в соответствии с договоренностью, и герцог, в маске на лице, блистая в свете люстр и факелов, предстал взору королевы, сопровождаемый многочисленной свитой, великолепие которой хоть и не равнялось великолепию его наряда, но не портило картину.
Восточный язык богат высокопарными сравнениями и поэтическими намеками, и Бекингем употребил все свое искусство, чтобы украдкой сказать королеве несколько страстных комплиментов; такое положение нравилось герцогу с его авантюрной натурой и Анне Австрийской с ее романической душой тем более, что оно было чрезвычайно опасным; ведь тут же находились король, кардинал и все придворные, а так как уже распространился слух, что на бал явился и герцог, то все смотрели и слушали с удвоенным вниманием; однако никто не догадывался, что Великий Могол, которого все принимали за шевалье де Гиза, и есть сам Бекингем.
Балетное представление имело настолько невероятный успех, что король не мог удержаться, чтобы не высказать г-же де Шеврёз свое удовлетворение.
Наконец, настала минута, когда было объявлено, что короля приглашают к столу; теперь полагалось снять маски, и на этот случай заранее было приготовлено несколько гостиных.
Великий Могол и его оруженосец удались в кабинет; оруженосец был не кто иной, как шевалье де Гиз, который в свой черед надел платье герцога и отправился ужинать в наряде Великого Могола, тогда как Бекингем надел костюм оруженосца.
Появление шевалье стало для него подлинным триумфом: все принялись расхваливать богатство его одежды и изящество, с которым он танцевал.
После ужина шевалье снова присоединился к герцогу, дожидавшемуся его в том же кабинете, и там они опять поменялись ролями. Шевалье во второй раз сделался простым оруженосцем, а герцог вновь возвысился до звания Великого Могола; затем они вместе вернулись в зал. Само собой разумеется, что богатство наряда этого могущественного монарха и то высокое положение, какое он занимал в иерархии коронованных особ, доставили ему честь быть выбранным королевой, чтобы танцевать с ней.
Так что вплоть до самого утра, скрытый маской и пользуясь шумом празднества, Бекингем обрел полную свободу выражать свои чувства, которые уже не были больше тайной для королевы, поскольку ее подготовила к ним своими откровениями г-жа де Шеврёз.
Наконец, пробило четыре утра, и король изъявил желание возвратиться домой; королева никоим образом не стала настаивать на том, чтобы остаться, ибо за несколько минут до этого пять восточных царей удалились, а вместе с ними исчезли веселость бала и украшение празднества.
Анна Австрийская подошла к своей карете, возле которой стоял лакей в ливрее с гербом коннетабльши, готовый открыть и закрыть дверцу. При виде королевы он опустился на колено, но, вместо того чтобы откинуть подножку кареты, подставил свою протянутую руку; королева увидела в этом любезность своей подруги, г-жи де Шеврёз; но рука эта так нежно пожала ей ножку, что королева опустила глаза на услужливого слугу и узнала в нем герцога Бекингема.
Хотя она и была подготовлена ко всем переодеваниям, на которые мог пойти герцог, удивление ее, тем не менее, было столь велико, что она вскрикнула и на лице ее вспыхнула яркая краска.
Офицеры ее свиты тотчас же бросились к ней, чтобы узнать причину этого волнения, но королева уже сидела в карете вместе с г-жой де Ланнуа и г-жой де Верне. Король отправился в своей карете вместе с кардиналом.
Судите сами, можно ли историю того времени, богатую романическими приключениями, невероятными происшествиями и интригами, подобными той, какую мы только что в точности описали, излагать так же, как нашу современную историю, столь сухую, столь выхолощенную и столь лишенную живых подробностей, несмотря на огромную гласность происходящих ежедневно событий, которой недоставало прежде и которой все обладают теперь? Впрочем, именно в отсутствии гласности и заключается, быть может, секрет этой наполненной приключениями жизни, которую люди вели под покровом тайны, лишь изредка становившейся известной.
Через несколько дней слух обо всех этих переодеваниях разнесся при дворе; более того, стали говорить, что в кабинете посольского дворца герцог Бекингем хранит портрет королевы, что портрет этот помещен под голубым бархатным балдахином, увенчанным белыми и красными перьями, и что другой портрет Анны Австрийской, украшенный алмазами медальон, Бекингем постоянно носит на золотой цепочке у себя на груди. Страстное поклонение герцога этому портрету явно указывало на то, что он получил его от самой королевы, и кардинал, вдвойне ревнивый, ибо он был обманут в своих надеждах и как влюбленный, и как политик, провел из-за этого немало скверных ночей.
Однако с каждым днем, и как раз по причине этих слухов о переодеваниях и портретах, Бекингему становилось все труднее и труднее видеться с королевой; поскольку стало известно, что г-жа де Шеврёз была наперсницей этой рыцарской любви, за ней шпионили не меньше, чем за двумя ее высокопоставленными протеже, и Бекингем, доведенный до крайности, решился рискнуть всем, чтобы, наконец, хоть на один час увидеться с Анной Австрийской наедине.
Госпожа де Шеврёз поинтересовалась у королевы, как та расценит подобную попытку, и королева ответила, что помогать она ни в чем не будет, но запрещать не станет; следовало, однако, устроить все так, чтобы она в любом случае имела возможность отрицать свое соучастие в этой затее. Это было все, чего желали коннетабльша и герцог.
В те времена в Лувре бытовало весьма распространенное поверье: поговаривали, что в этом древнем королевском замке появляется привидение. Привидение это было женского пола и именовалось Белой дамой; позднее это поверье сменилось другим, пользующимся не менее широкой известностью: поверьем о Красном человечке.
Коннетабльша предложила Бекингему сыграть роль привидения: герцог был чересчур влюблен, чтобы проявлять нерешительность, и тотчас согласился на все. Переодетый таким образом, он, по мнению г-жи де Шеврёз, мог не бояться самых суровых надсмотрщиков королевы, которые, если ему не удастся ускользнуть от их взглядов, наверняка не осмелятся выдержать его присутствия и, завидев его, немедленно разбегутся.
Какое-то время длился спор о том, когда следует устроить свидание: вечером или днем. Герцог настаивал на том, чтобы оно происходило вечером. Госпожа де Шеврёз утверждала, что это чересчур опасно, ибо вечером король нередко приходит к королеве. Этот вопрос передали на усмотрение Анны Австрийской, которая заявила, что днем герцог лишится всех преимуществ своего переодевания. Более того, она сказала, что у нее есть уверенность, что можно положиться на ее камердинера Бертена, и что этот камердинер будет караулить невдалеке, чтобы предупредить ее, если король выйдет из своих покоев; на такой случай дверь черного хода надо будет держать открытой, чтобы дать герцогу возможность спастись бегством.
Поделиться книгой: