Помоги проекту - поделись книгой:
Огромным несчастьем королевы, несчастьем, которое вменяли ей в преступление, было ее долгое бесплодие; следует полагать, что если бы Людовик XIII мог в двадцатилетием возрасте воспитывать дофина, дарованного ему небом лишь так поздно, образ его мыслей и облик его царствования были бы совершенно иными.
Бесплодие же это, напротив, озлобляло короля, отдаляло королеву от супруга, которого она постоянно видела озабоченным, желчным и недоверчивым, и открывало широкий простор сплетням, которые отравили всю жизнь Анны Австрийской и выглядели настолько правдоподобными, что серьезные историки называют их злыми толками и зловредными разговорами, то есть сплетнями, тогда как, по всей вероятности, это была настоящая клевета.
Главным из этих обвинений, которое король никогда не забывал, хотя, по-видимому, чаще всего он сам его и выдвигал, была привязанность молодой королевы к герцогу Анжуйскому, Гастону, впоследствии герцогу Орлеанскому, любимому сыну Марии Медичи; в юности и даже после своего совершеннолетия король нередко выказывал ревность к любви регентши к его брату, который, будучи настолько же веселым и жизнерадостным, насколько Людовик XIII был угрюм и меланхоличен, явно унаследовал от Генриха IV если и не мужество и верность, то, по крайней мере, его остроумие; позднее легкомысленное поведение Анны Австрийской возбудило в короле ревность супруга, которая немало способствовала усилению ненависти брата. И в самом деле, при всех королева вела себя с Гастоном чопорно, соблюдая все правила этикета, но в своих письмах называла его просто-напросто братом, а в тесном кругу всегда шепталась с ним, и эта короткость их отношений была невыносима для короля, отличавшегося, как мы уже говорили, чрезвычайной робостью и, следственно, чрезвычайной подозрительностью. Со своей стороны, королева Мария Медичи, всегда падкая на власть, которая ускользала от нее и которую она не желала никому отдавать, раздувала этот тлеющий огонь, действуя с тем пылом интриги, какой она почерпнула во флорентийском дворе, между тем как сам герцог Анжуйский, отличавшийся, как известно, характером непоследовательным и легкомысленным, авантюристичным и трусливым, забавлялся тем, что, так сказать, подогревал легкие дуновения гнева короля бесконечными враждебными выпадами, тайными или явными. Так, в присутствии нескольких свидетелей он сказал однажды королеве, которая перед этим принесла девятидневный молитвенный обет, дабы добиться прекращения своего бесплодия:
— Сударыня, вы только что настраивали ваших судей против меня; я допускаю, чтобы вы выиграете тяжбу, если у короля достанет влияния, чтобы заставить меня проиграть ее.
Его острота дошла до ушей Людовика XIII, вознегодовавшего тем более, что уже начал распространяться слух о его бессилии.
Этот слух, которому бесплодие молодой, красивой и восхитительно сложенной принцессы придавало полное правдоподобие, стал причиной того, что со стороны Ришелье последовало одно из самых странных и самых дерзких предложений, какие какой-нибудь министр когда-либо делал королеве, а кардинал — женщине.
Изобразим несколькими штрихами великую и мрачную фигуру кардинала-герцога, которого называли Красным Преосвященством, чтобы отличить его от отца Жозефа, его наперсника, которого называли Серым Преосвященством.
В то время, к которому мы подошли, то есть около 1623 года, Арману Жану Дюплесси было примерно тридцать восемь лет; он был сын Франсуа Дюплесси, сеньора де Ришелье, кавалера королевских орденов и дворянина весьма благородного происхождения, что бы об этом ни говорили, и те, кто в этом сомневается, могут обратиться по этому поводу к «Мемуарам» мадемуазель де Монпансье. Никто не станет оспаривать, что тщеславная дочь Гастона знала толк в дворянской генеалогии.
В пятилетием возрасте он потерял отца, который умер, оставив трех сыновей и двух дочерей; он был младшим из сыновей. Старший сын вступил на военное поприще и был убит; второй, ставший епископом Люсонским, отказался от своего епископства и сделался монахом-картезианцем; так что Арман Жан Дюплесси, который был духовным лицом, унаследовал эту церковную должность.
Будучи еще школяром, он посвятил свою диссертацию королю Генриху IV, пообещав в этом посвящении оказать великие услуги государству, если будет когда-нибудь принят на его службу.
В 1607 году он отправился в Рим, чтобы быть рукоположенным в епископы. Папой в это время был Павел V. Святой отец спросил юного Армана, достиг ли он возраста, требуемого церковными канонами, то есть двадцати пяти лет. На что тот решительно ответил «да», хотя ему было тогда лишь двадцать три года.
Затем, когда церемония закончилась, он попросил папу выслушать его исповедь и во время нее признался в только что совершенной им лжи. Павел V дал ему отпущение грехов, но в тот же вечер, указывая на новопосвященного епископа французскому послу д'Аленкуру, сказал:
— Этот молодой человек будет большим плутом! (Questo giovine sara un gran furbo!)
По возвращении во Францию епископ Люсонский часто бывал в доме адвоката Ле Бутилье, поддерживавшего отношения с Барбеном, доверенным лицом королевы-матери. Именно там генеральный контролер свел с ним знакомство, оценил его ум, предугадал его будущность и, дабы по возможности содействовать его карьере, представил его Элеоноре Галигаи, давшей ему несколько мелких поручений, которые он исполнил так умело, что она познакомила с ним королеву, и та, в свой черед, так быстро убедилась в присущих ему великих достоинствах, что в 1616 году назначила его государственным секретарем.
Через год после этого назначения король, Люин и Витри замыслили страшное убийство маршала д'Анкра, о чем мы сказали выше лишь вскользь. Добавим по этому поводу еще один факт, превосходно рисующий характер того, кто, согласно предсказанию Павла V, должен был стать un gran furbo. Мы лишь просим читателя помнить, что епископ Люсонский своим возвышением был обязан Элеоноре Галигаи и ее мужу Кончино Кончини.
Молодой государственный секретарь жил в доме у благочинного Люсонского церковного округа, когда накануне убийства маршала, вечером, благочинному принесли пачку писем и попросили его передать их епископу, поскольку одно из писем, находившихся в пакете, содержало чрезвычайно важное и чрезвычайно срочное сообщение.
Пробило одиннадцать часов, когда епископу Люсонскому вручили пакет с письмами; епископ уже лежал в постели и готовился уснуть, но, тем не менее, следуя совету, который благочинный передал ему лично, взял пакет и вскрыл его.
Одно из этих писем действительно было чрезвычайно важным и как нельзя более срочным; оно содержало предупреждение о том, что на следующий день, в десять часов утра, будет убит маршал д’Анкр. Место убийства, имена заговорщиков и подробности замысла были изложены так обстоятельно, что не оставалось сомнения в том, что сообщение исходит от прекрасно осведомленного лица.
Прочитав это предупреждение, епископ Люсонский погрузился в глубокое раздумье; затем, наконец, он поднял голову и, повернувшись к благочинному, находившемуся рядом, произнес:
— Ну что ж, торопиться нечего; утро вечера мудренее.
И, сунув письмо под подушку, он снова лег и уснул.
На другой день епископ вышел из своей спальни лишь в одиннадцать часов утра, и первое, что он узнал, выйдя оттуда, было новостью о смерти маршала.
За три дня до того он послал г-на де Понкурле к Люину, умоляя его заверить короля в своей безграничной преданности. Несмотря на такое ходатайство, епископ Люсонский явно впал в немилость. Он попросил у короля позволения последовать за королевой-матерью, сосланной в Блуа, и получил разрешение на это. Многие говорили тогда, что он ее любовник, другие утверждали, что он ее шпион, а третьи шептали, что он и то, и другое; вероятно, эти последние были осведомлены лучше всего.
Но вскоре епископ Люсонский покинул королеву-мать и, притворно поверив, что его действия стали внушать подозрения, удалился в принадлежащее ему приорство возле Мирбо, желая, по его словам, затвориться наедине с книгами и заняться, в соответствии со своей профессией, борьбой с ересью.
Он пробыл в Блуа всего лишь сорок дней и покинул этот город, представив королеве-матери свой отъезд как новое гонение, которое заставили его претерпеть из-за нее его враги, а двору — как проявление усердного повиновения воле короля.
Между тем изгнание королевы-матери превратилось в настоящее тюремное заключение; те, кто окружал короля, постоянно представляли ему Марию Медичи как его опаснейшего врага, и Людовик XIII был настроен никогда не возвращать ее из ссылки. Бассомпьер, который некогда был любовником Марии Медичи и остался верен ей, как-то раз, войдя в комнату короля, застал Людовика XIII трубящим в охотничий рог.
— Государь, — сказал он королю, — вы напрасно с таким усердием предаетесь этому занятию: оно утомляет грудь и стоило жизни королю Карлу Девятому.
— Вы ошибаетесь, Бассомпьер, — промолвил Людовик, положив руку на плечо герцогу. — Он умер вовсе не от этого; дело в том, что, поссорившись с королевой Екатериной, своей матерью, и отправив ее в ссылку, он после этого согласился помириться с ней; если бы он не совершил этот неосторожный шаг, то остался бы жив.
И потому Мария Медичи, видя, что сын не приезжает к ней и не возвращает ее из изгнания, бежала из замка Блуа в ночь на 22 февраля 1619 года.
Спустя некоторое время г-н д’Аленкур, губернатор Лиона, узнав, что епископ Люсонский выехал переодетый из Авиньона, где он находился, и подозревая, что он намерен присоединиться к королеве-матери, приказал задержать его во Вьене, в Дофине. Но епископ Люсонский, к великому удивлению г-на д’Аленкура, вынул из кармана письмо короля, который приказывал губернаторам провинций не только предоставлять епископу свободный проход, но и помогать в случае надобности. Господин д’Аленкур не ошибся: Ришелье в самом деле намеревался присоединиться к королеве-матери; однако, вместо того чтобы быть агентом Марии Медичи, он, по всей вероятности, был агентом Людовика XIII.
Принцы, всегда готовые поднять мятеж против короля, намеревались присоединиться к королеве-матери. Бегство Марии Медичи сразу же приняло характер восстания, и это доказывало, что Людовик XIII не так уж ошибался, не доверяя ей. Король собрал армию.
Схватка у Ле-Пон-де-Се, о которой так весело рассказывает Бассомпьер и в которой король лично устремился в атаку во главе своей свиты, одним ударом положила конец войне; двухчасовая стычка, по словам Дюплесси-Морне, рассеяла партию недовольных, многочисленнее которой не было во Франции уже несколько веков.
Королева-мать изъявила покорность, а король признал, что все, сделанное ею, равно как и теми, кто примкнул к ней, послужило во благо ему и государству; затем они имели свидание.
— Сын мой, — промолвила королева-мать, увидев Людовика XIII, — вы сильно выросли с тех пор, как я вас не видела.
— Это чтобы услужить вам, сударыня, — ответил король.
С этими словами мать и сын обнялись, как это делают люди, не видевшиеся в течение двух лет и чрезвычайно обрадованные новой встречей.
Один лишь Бог ведал, сколько ненависти и желчи каждый из них сохранил в глубине сердца.
Позднее, когда г-н де Силлери отправился послом в Рим, ему было поручено просить у папы Григория XV, преемника Павла V, первую вакантную кардинальскую шапку для епископа Люсонского, дабы, говорилось в депеше, угодить королеве-матери, с которой король пребывает в таком добром согласии, что ему было бы приятно доставить ей удовольствие.
Вследствие этой просьбы Арман Жан Дюплесси получил 5 сентября 1622 года красную шапку и с этого времени принял титул и имя кардинала Ришелье.
И вот, когда прошло примерно три месяца после того, как он получил эту милость и, облеченный доверием короля, начал стяжать ту всемогущую власть, какая делала Людовика XIII столь малым, а его самого столь великим; когда король уже был в холодных отношениях с королевой, своей женой, из-за вольностей герцога Анжуйского и его насмешек, и в то самое время, когда здоровье его величества дало повод к серьезным опасениям, кардинал, явившись в покои королевы в тот час, когда придворные дамы уже покинули ее, велел доложить о себе, имея целью переговорить с ней, по его словам, о государственных делах.
Королева приняла его, оставив подле себя лишь старую испанскую горничную по имени донья Эстефания, последовавшую за ней из Мадрида и едва говорившую по-французски.
Кардинал, как это с ним часто случалось, явился в наряде придворного кавалера, и ничто не выдавало в нем священнослужителя. К тому же, как известно, он, подобно большинству прелатов того времени, носил усы и бородку клинышком.
Анна Австрийская сидела и жестом предложила кардиналу сесть.
Королеве было в это время около двадцати двух лет, то есть она находилась в самом расцвете своей красоты. Ришелье был еще молод, если только можно сказать о таком человеке, как Ришелье, что он был когда-либо молод.
Королева уже заметила одно обстоятельство, которое, впрочем, женщины замечают всегда, а именно, что Ришелье был с ней любезнее, чем пристало кардиналу, и нежнее, чем надлежит министру.
Так что она догадалась, о каких государственных делах он хочет говорить с ней, но, то ли потому, что у нее оставались еще какие-то сомнения и ей хотелось прояснить их, то ли потому, что убедиться в любви такого человека, как Ришелье, явилось бы триумфом гордости для такой женщины, как Анна Австрийская, она придала своему лицу, обычно надменному, столь благосклонное выражение, что министр ободрился.
— Сударыня, — сказал он, — я велел довести до сведения вашего величества, что мне нужно поговорить с вами о государственных делах, но, говоря по правде, я должен был сказать, что мне нужно побеседовать с вами о ваших собственных делах.
— Господин кардинал, — промолвила королева, — я уже знаю, что в нескольких случаях, особенно перед лицом королевы-матери, вы брали близко к сердцу мои интересы, и благодарю вас за это. Поэтому я с величайшим вниманием выслушаю то, что вы намерены мне сказать.
— Король болен, сударыня.
— Я знаю это, — сказала королева, — но надеюсь, что его болезнь неопасна.
— Это потому, что врачи не осмеливаются сказать вашему величеству то, что они думают. Однако Бувар, которого я расспрашивал и у которого нет никаких причин скрытничать со мной, сказал мне правду.
— И эта правда?.. — с непритворным беспокойством спросила королева.
— … состоит в том, что его величество страдает неизлечимой болезнью.
Королева вздрогнула и пристально посмотрела на кардинала; ибо, хотя между ней и Людовиком XIII не было глубокого взаимного сочувствия, смерть короля должна была привести к таким пагубным изменениям в положении Анны Австрийской, что эта смерть, даже если бы она была безразлична ей с любой другой точки зрения, все же явилась бы для нее тяжелым ударом судьбы.
— Бувар сказал вашему высокопреосвященству, что болезнь короля смертельна?.. — спросила Анна Австрийская, окидывая пронизывающим взглядом бесстрастное лицо кардинала.
— Давайте поймем друг друга, сударыня, — ответил Ришелье, — ибо мне не хотелось бы раньше времени внушать вашему величеству страх. Бувар не говорил мне, что смерть король неминуема, но он сказал мне, что считает болезнь, которой страдает король, смертельной.
Кардинал произнес эти слова с такой искренностью и это мрачное предсказание настолько хорошо согласовывалось со страхами самой Анны Австрийской, которые не раз ее охватывали, что она, не сумев удержаться, нахмурила свои прекрасные брови и вздохнула.
Кардинал догадался о том, что творилось в душе королевы, и продолжал:
— Ваше величество, думали ли вы когда-либо о положении, в каком вы окажетесь, если король умрет?
Лицо Анны Австрийской омрачилось еще более.
— Этот двор, — продолжал кардинал, — где на ваше величество смотрят как на иностранку, заполнен лишь вашими врагами.
— Я это знаю, — произнесла Анна Австрийская.
— Королева-мать дала вашему величеству доказательства вражды, которая только и хочет разразиться.
— Да, она ненавидит меня, но, спрашивается, за что, ваше высокопреосвященство?
— Вы женщина и задаете подобный вопрос! Она ненавидит вас за то, что вы ее соперница по могуществу; за то, что она не может быть вашей соперницей по молодости и красоте; за то, что вам двадцать два года, а ей сорок девять.
— Да, но меня будет поддерживать герцог Анжуйский.
Ришелье улыбнулся.
— Пятнадцатилетний ребенок! — воскликнул он. — Да и какой к тому же ребенок!.. Брали ли вы когда-нибудь труд читать в этом трусливом сердце, в этой скудоумной голове, где все желания остаются неосуществленными, и не по недостатку честолюбия, а по недостатку смелости? Не доверяйте этой бессильной дружбе, сударыня, если вы рассчитываете опереться на нее, ибо в минуту опасности она прогнется под вашей рукой!
— Но вы, господин кардинал? Разве не могу я рассчитывать на вас?
— Да, несомненно, сударыня, если только я сам не окажусь вовлечен в гибельное падение, которое угрожает вам; но Гастон, который наследует своему брату, ненавидит меня, а Мария Медичи, любимым ребенком которой он является и которая вылепливает его сердце, как если бы она имела дело с мягким воском, вернет себе всю свою власть и никогда не простит мне свидетельств сочувствия, которые я вам давал. Если король умрет бездетным, мы оба погибли: меня сошлют в мою Люсонскую епархию, а вас отправят в Испанию, где вас ожидает монастырь. Печальная будущность для того, кто, подобно вам, мечтает о королевской власти или, что еще лучше, о регентстве!
— Господин кардинал! Судьба королей, как и судьба простых смертных, в руках Всевышнего!
— Да, — с улыбкой произнес кардинал, — и потому Господь говорит созданному им человеческому существу: «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут».
Королева снова бросила на кардинала-министра один из тех ясных и глубоких взглядов, какими обладала она одна.
— Я не понимаю вас, — промолвила она.
— А у вас есть сколько-нибудь желания понять меня? — спросил Ришелье.
— Да, ибо положение серьезное.
— Есть вещи, которые трудно выразить словами.
— Но не тогда, когда вы обращаетесь к тому, кто понимает недомолвки.
— Стало быть, вы позволяете мне говорить, ваше величество?
— Я слушаю ваше высокопреосвященство.
— Итак, нельзя, чтобы в случае смерти короля корона попала в руки герцога Анжуйского, ибо в тот же час скипетр попадет в руки Марии Медичи.
— Но что нужно сделать, чтобы предотвратить это?
— Нужно устроить так, чтобы в час смерти Людовика Тринадцатого можно будет объявить Франции, что он оставил наследника короны.
— Но, — краснея, произнесла королева, — ваше высокопреосвященство прекрасно знает, что до сих пор Господь не благословил наш брак.
— А разве вы, ваше величество, полагаете, что вина за это лежит на вас?
Любая другая женщина, кроме Анны Австрийской, опустила бы глаза, ибо она начала понимать, что ей предлагают, но гордая испанская принцесса, напротив, устремила свой проницательный и глубокий взгляд на кардинала; Ришелье выдержал его с улыбкой игрока, ставящего все свое будущее на один бросок костей.
— Да, — сказала она, — я понимаю: вы предлагаете мне четырнадцать лет королевской власти в обмен на несколько ночей супружеской неверности!..
— За несколько ночей любви, сударыня! — воскликнул кардинал, сбрасывая с себя маску политика и принимая облик влюбленного. — Ибо я не сообщу вашему величеству ничего нового, сказав, что люблю вас[2] и что в надежде быть вознагражденным за эту любовь готов все сделать, всем рискнуть, соединить мои интересы с вашими и подвергнуться опасности общего падения в чаянии общего возвышения.
В то время кардинал еще не был тем гениальным человеком и непреклонным министром, каким он проявил себя впоследствии; ведь иначе та, что оказалась столь слаба перед лицом Мазарини, уступила бы, наверное, и Ришелье; но в то время, повторяем, кардинал находился лишь в начале своей карьеры, и ни один взгляд, кроме, возможно, его собственного, не мог разведать глубины будущего.
И потому Анна Австрийская с презрением восприняла это дерзкое предложение и решила понять, как далеко может зайти любовь кардинала.
— Монсеньор, — сказала она, — ваше предложение необычайно и стоит, как вы сами согласитесь, того, чтобы поразмышлять о нем. Так что дайте мне подумать эту ночь и завтрашний день.
— И завтра вечером, — радостным голосом спросил кардинал, — я буду иметь честь снова повергнуть к стопам вашего величества изъявление моего глубочайшего почтения?..
— Завтра вечером я буду ждать ваше высокопреосвященство.
— А с какими чувствами ваше величество позволяет мне удалиться от вас?
Надменная испанка заставила смолчать свою гордость и с очаровательной улыбкой подала свою руку кардиналу.
Кардинал с жаром поцеловал эту прелестную руку и удалился вне себя от радости.
Анна Австрийская с минуту оставалась в задумчивости, с нахмуренными бровями и с улыбкой на устах; затем, покачав головой, как если бы решение было ею принято, она вошла в свою спальню и приказала, чтобы на следующее утро, как можно раньше, к ней позвали г-жу де Шеврёз.
Госпожа де Шеврёз играла в истории, которую мы взялись рассказывать, столь важную роль, что мы не можем не сказать о ней несколько слов.
Госпоже де Шеврёз, этой сумасбродной женщине, которую Мария Медичи приставила к своей невестке, чтобы мало-помалу отдалить ее от короля и примером легкомысленного поведения отвратить от исполнения супружеского долга, г-же де Шеврёз, чаще всего именовавшейся госпожой коннетабльшей, поскольку в первом браке она была замужем за тем самым Шарлем Альбером де Люином, который у нас на глазах слабым ростком взошел подле короля Людовика XIII, а затем, орошенный кровью маршала д'Анкра, поднялся так высоко и так быстро, было в ту пору двадцать три или двадцать четыре года.
Она была одной из самых красивых, самых остроумных и самых коварных женщин своего времени. Живя в Лувре при жизни своего первого мужа, она была весьма накоротке с королем, и вначале это вызывало беспокойство у Анны Австрийской, которая в то время еще не знала манеры обращения Людовика XIII со своими любовницами. Однако во взаимоотношениях с г-жой де Люин, как и во взаимоотношениях с мадемуазель де Отфор и мадемуазель де Лафайет, он всегда довольствовался чисто платонической любовью. И это при том, что госпожа коннетабльша давала ему в руки все козыри.
Поделиться книгой: