Людовик XIV и его век. Часть первая

Поскольку таких людей, как Фрерон и Жоффруа, в те времена еще не придумали, публика придерживалась того же мнения, что и Корнель.

Год 1645-й начался с ареста президента Барийона и битвы при Нёрдлингене, которую совместно выиграли герцог Энгиенский и маршал де Тюренн. Затем последовала свадьба принцессы Марии де Гонзага с королем Польским, ставшая огромным развлечением для парижан, поскольку она преподнесла им новый вид зрелища. Торжественный въезд в Париж чрезвычайных послов состоялся 29 октября.

Воевода Познанский и епископ Вармийский были выбраны Владиславом IV для того, чтобы совершить от его имени бракосочетание с принцессой Марией.

Герцог д’Эльбёф с двенадцатью знатными особами был послан королевой встречать послов у ворот Сент-Антуан, и туда же были отправлены кареты короля, герцога Орлеанского и кардинала.

Шествие посольского кортежа открывалось ротой пеших гвардейцев, которые были облачены в платье красного и желтого цветов, украшенное большими серебряными петлицами; ими командовали несколько офицеров, богато одетых и сидевших на великолепных лошадях. Одежда этих офицеров состояла из чрезвычайно красивого турецкого полукафтана, поверх которого они носили широкий плащ с длинными рукавами, небрежно свешивавшийся на один бок лошади. Эти полукафтаны и плащи были украшены рубиновыми пуговицами, алмазными застежками и жемчужным шитьем.

За первой ротой следовали два эскадрона кавалеристов, которые были одеты так же, как и пехотинцы, с той, однако, разницей, что их одежда, хотя и имела те же самые цвета, была из более дорогой материи; кроме того, сбрую их лошадей покрывали драгоценные камни. Позади этих двух эскадронов следовали наши академисты,[27] которые, по словам г-жи де Мотвиль, ехали впереди чужестранцев, чтобы оказать честь им и нанести бесчестие Франции. И действительно, их лошади, убранные лентами и перьями, казались жалкими и бедными рядом с польскими лошадями, покрытыми парчовыми чепраками и усыпанными драгоценными камнями.

Впрочем, королевские кареты производили ничуть не лучшее впечатление рядом с посольскими каретами, все части которых, сделанные у наших из железа, были покрыты цельным серебром.

За этими тремя ротами следовали польские вельможи, облаченные в золотую и серебряную парчу, каждый со своей свитой и прислугой; ткани их одежд были так дороги и так красивы, имели такие яркие и сияющие цвета и по всем этим одеждам, казалось, струился такой дождь алмазов, что придворные дамы признавались, что они никогда не видели ничего более красивого и роскошного. Правда, кое-кто из них сравнивал этот торжественный въезд с первой аудиенцией герцога Бекингема, но со времени той аудиенции прошло двадцать лет, и нынешние щеголи или не присутствовали на ней, или уже не помнили ее.

Подле каждого из этих польских вельмож находился французский вельможа, сопровождавший его, чтобы оказать ему честь. Но куда большее восхищение охватило зрителей, когда, наконец, появились сами чрезвычайные посланники, впереди которых ехал сьер де Берлиз, вводитель послов; по правую руку от него находился епископ Вармийский, облаченный в мантию из переливчатого фиолетового шелка, в шляпе, с которой свисала золотая лента, усыпанная алмазами, а по левую — воевода Познанский, облаченный в платье из золотой парчи, украшенной драгоценными камнями; его кривая турецкая сабля, кинжал и стремена были сплошь усыпаны бирюзой, рубинами и алмазами, а лошадь покрыта золототканым чепраком и подкована четырьмя золотыми подковами, прикрепленными достаточно слабо для того, чтобы они могли отвалиться по пути.

Так они пересекли весь город, в то время как народ толпился на улицах, а знатные особы не отходили от окон; королева и король находились на балконе дворца Пале-Кардиналь, чтобы увидеть, как послы будут проезжать мимо. К сожалению, они не получили этого удовольствия, поскольку наступила ночь, а улицы в те времена никак не освещались; впрочем, разочарование испытали обе стороны, так как если король и королева были раздосадованы тем, что им не удалось увидеть послов с их свитой, то послы были ничуть не меньше раздосадованы тем, что те их не увидели; и потому они выражали сильное неудовольствие по поводу того, что им не дали никаких факелов, чтобы освещать это шествие, и, когда г-н де Лианкур, первый дворянин королевских покоев, пришел приветствовать послов, они попросили разрешения королевы явиться на первую аудиенцию таким же порядком, какого они придерживались при въезде в город; эта милость, само собой разумеется, немедленно была им дарована. Все время, пока послы оставались в Париже, они жили в Ванд омском дворце, стоявшем пустым после ссылки его хозяев.

Венчание состоялось 6 ноября 1645 года; епископ Вармийский отслужил обедню, и граф Опалинский, выступая от имени своего повелителя, сочетался браком с принцессой.

Седьмое и 8 ноября были посвящены театральным представлениям и танцам; в первый из этих дней по распоряжению короля были сыграны две комедии, французская и итальянская; играли их в Пале-Рояле, в том самом зале, который построил кардинал Ришелье, желая нанести Анне Австрийской оскорбление постановкой своей трагедии «Мирам».

Вечером следующего дня там же состоялся бал.

«Король, с блистательно проявлявшимся во всех его движениях изяществом, — говорится в одном из сообщений того времени, — взял за руку королеву Польши и по мостику повел ее на театральную сцену, где Его Величество начал танцевать брать, который был исполнен большинством принцев, принцесс, придворных дам и вельмож. Когда брать закончился, король, выказывая все то же изящество, с присущим ему величественным видом проводил молодую королеву к ее креслу и, вернувшись на театральную сцену, сел рядом с герцогом Анжуйским, своим братом, чтобы смотреть, как будут танцевать куранту, начатую герцогом Энгиенским, настолько же приятным в танце, насколько грозным он бывал в сражениях, и продолженную другими вельможами и дамами. Король танцевал там во второй раз и так ловко вел в танце герцога Анжуйского, что все восхищались, видя столько грациозности у этих двух юных принцев».

Королева, кстати, была весьма расположена к принцессе Марии; она обращалась с ней, как с дочерью, назначила ей приданое в семьсот тысяч экю и на протяжении всего свадебного вечера уступала ей первенство.

Это щедрость королевы тем более обращала на себя внимание, что она, так сказать, служила упреком кардиналу Мазарини, из-за скупости которого, как мы уже упоминали, во время ужина, данного в Фонтенбло польским посланникам, не было подано первого блюда, а после ужина им пришлось выходить из пиршественного зала по неосвещенной галерее.

Принцессу Марию сопровождала к ее августейшему супругу маршальша де Гебриан, которой оказали такую честь в воздаяние за смерть ее мужа, погибшего за два года до этого в Ротвайле.

Год закончился введением во Франции нового вида театральных зрелищ. Кардинал Мазарини пригласил весь двор присутствовать вечером 14 декабря в зале Малого Бурбонского дворца. Там актеры, прибывшие из Италии, представили в присутствии короля и королевы мелодраму под названием «Мнимая сумасшедшая», с декорациями, театральными машинами, сменами сцены и чрезвычайно искусными и забавными танцами, что прежде во Франции не было известно. Текст пьесы написал Джулио Строцци; декорации, театральные машины и смены сцен придумал Джакомо Торелли, а танцы поставил Джованни Баттиста Бальби.

То была первая опера, сыгранная во Франции. Кардинал Ришелье одарил нас трагедией и комедией, а кардинал Мазарини — оперой; каждый не изменил при этом своему характеру.

Начало 1646 года ознаменовалось тем, что получило название первой кампании короля. Речь шла о том, чтобы отомстить во Фландрии за несколько неудач в Италии. В Лианкуре был собран совет, на котором герцог Орлеанский, кардинал Мазарини и маршал де Гассион составили план кампании; затем стало известно, что весь двор направится к границе Пикардии: то было средство превратить придворных в солдат.

Людовику XIV не было еще и восьми лет, поэтому королева не хотела терять сына из вида, и его штаб-квартира располагались не далее Амьена. В тот момент, когда армия покинула этот город, чтобы начать осаду Кортрейка, первая кампания юного воина закончилась, и он вернулся в Париж, где ему посчастливилось узнать о взятии Кортрейка и присутствовать в соборе Парижской Богоматери на торжественном молебне, устроенном по этому случаю.

Между тем тогда еще были живы три человека, которые при этом новом дворе и в этой новой эпохе представляли минувшую эпоху и исчезнувший двор. То были герцог де Бельгард, маршал де Бассомпьер и герцог Ангулемский. Первым двум предстояло умереть в этом самом году.

Ракан говорил, что г-ну де Бельгарду приписывали три качества, которых у него на самом деле не было: во-первых, трусость; во-вторых, галантность; в-третьих, щедрость.

Что касается первого обвинения, то ответить на него взял на себя труд герцог Ангулемский, внебрачный сын Карла IX, ибо, описывая в своих «Мемуарах» сражение при Арке, он говорит:

«Среди тех, кто дал более всего доказательств своей доблести, следует назвать г-на де Бельгарда, главного шталмейстера, мужество которого сочеталось с такой скромностью, а дурное расположение духа с такой любезностью речи, что там не было никого, кто в бою выглядел бы более уверенным, а при дворе — более учтивым.

Однажды он увидел разукрашенного перьями всадника, предлагавшего обменяться пистолетными выстрелами во имя любви к дамам; а поскольку г-н де Бельгард был более всех любим ими, он решил, что этот вызов на поединок адресован ему, и, без промедления пустив в галоп низкорослого испанского коня по кличке Фрегуз, напал столь же ловко, сколь и отважно, на этого всадника, который, выстрелив в г-на де Бельгарда издалека, промахнулся. Однако тот, приблизившись к противнику, пулей перебил ему левую руку, после чего всадник показал спину и стал искать спасение в бегстве, отступая к ближайшему из своих эскадронов».

Поверить же в его недостаточную учтивость по отношению к дамам могла заставить стремительная карьера, которую его красота доставила ему при дворе Генриха III. Известно, что ответил один царедворец того времени, которого попрекнули в том, что он делает карьеру не так быстро, как Бельгард.

— Черт побери! — отвечал царедворец. — Не велика заслуга, что он идет вперед, ведь его, слава Богу, изрядно подталкивают сзади.

Но если при Генрихе III г-н де Бельгард имел репутацию недостаточно галантного кавалера, то при Генрихе IV он прославился чрезмерным интересом к женщинам, ведь он так открыто выставлял себя соперником Беарнца подле Габриель д’Эстре, что Генрих IV не осмелился дать г-ну де Вандому, сыну этой своей любовницы, имя Александр, опасаясь, как бы того не стали называть Александром Великим, ибо Бельгарда, занимавшего должность великого конюшего, называли господином Великим.

Известно, что в то самое время, когда Габриель д’Эстре, герцогиня де Бофор была отравлена, Генрих IV, вполне возможно, намеревался совершить безумство, женившись на ней, и это служило поводом для крайнего беспокойства его друзей. И потому как-то раз г-н де Прален, выказывавший себя одним из самых больших противников этого брака, предложил королю застигнуть Бельгарда врасплох в постели г-жи де Бофор. И в самом деле, однажды ночью, когда двор находился в Фонтенбло, г-н де Прален разбудил короля, заявив ему, что настало время убедиться в справедливости обвинения, выдвинутого против герцогини. Генрих IV молча пошел за г-ном де Праленом, преодолел вслед за ним длинный коридор, но, подойдя к дверям спальни г-жи де Бофор, воскликнул:

— О, право же, нет! Это слишком огорчит бедную герцогиню!

И, вернувшись к себе, он лег спать.

Несмотря на свои лета, герцог де Бельгард был чрезвычайно увлечен Анной Австрийской, когда во Францию прибыл герцог Бекингем и настолько привлек к себе взоры королевы, что она уже ни на кого больше не смотрела. По этому случаю Вуатюр посвятил бедному герцогу следующий куплет:

Увы, звезда Роже Померкла в небе Лувра, И знают все уже, Что ей настал конец: Затмил ее тот пастушок-наглец, Что прибыл к нам на днях из Дувра.

Кардинал Ришелье сослал г-на де Бельгарда в Сен-Фаржо, где тому пришлось пробыть восемь или девять лет. После смерти кардинала он вернулся в Париж и умер там 13 июля 1646 года, в возрасте восьмидесяти трех лет.

Что же касается маршала де Бассомпьера, который был на тринадцать или четырнадцать лет моложе герцога де Бельгарда, то он являл собой совершенный образец дворянина XVI века. И потому он был для короля Генриха IV тем же, кем Люин был для Людовика XIII.

Франсуа де Бассомпьер родился в Лотарингии 12 апреля 1579 года. С его семьей связана довольно странная история, которая за версту отдает своим немецким происхождением. Вот она в том виде, в каком маршал сам рассказывает ее в своих «Мемуарах».

Жил-был некий граф д’Анжвиллер, который, вернувшись однажды с охоты, возымел вдруг желание войти в комнату, находившуюся над главным входом в замок и уже давно не отпиравшуюся. В ней он обнаружил женщину, возлежавшую на великолепной резной кровати, застланной тончайшими простынями. Женщина была необычайно красива, и, поскольку она спала или притворялась спящей, он лег подле нее.

Вероятно, прекрасная незнакомка рассчитывала на пробуждение того рода, какое устроил ей граф, ибо она вовсе не рассердилась на него и, поскольку все это случилось в понедельник, напротив, пообещала графу появляться в этот же день каждую неделю, посоветовав ему сохранять тайну и предупредив его, что, если кто-нибудь прознает об их любовных отношениях, он навсегда потеряет ее.

Эта любовная связь продолжалась пятнадцать лет, притом что дама, по-прежнему молодая и красивая, не состарилась, казалось, ни на один день; однако нет на земле прочного счастья, кончилось и счастье графа, как все кончается на этом свете.

Граф старательно хранил тайну своей любви, но графиня, вот уже пятнадцать лет замечавшая, что по понедельникам ее муж не ночует дома, решила, наконец, узнать, чем он занимается во время этих еженедельных отлучек; она проследила за ним, увидела, как он вошел в ту самую комнату, велела подобрать к двери ключ и, дождавшись следующего понедельника, в свой черед вошла в комнату и увидела графа в объятиях своей соперницы. Помня об уважении, которое жена должна проявлять к мужу, она не захотела будить графа, но, сняв с себя чепец, положила его в изножье постели и бесшумно удалилась.

Проснувшись утром и увидев чепец, фея — красавица, разумеется, была феей — громко вскрикнула, поскольку, раз ее собственный чепец по-прежнему лежал на стуле, рядом с изголовьем кровати, для нее стало очевидно, что кто-то входил в комнату во время их сна и, следовательно, ее тайна раскрыта. От этого крика проснулся и граф, который узнал чепец своей супруги.

И тогда бедная фея, обливаясь слезами, заявила ему, что все кончено и они не должны более видеться ни здесь, ни в другом месте, ибо по приговору судьбы ей следует держаться от него отныне на удалении более ста льё. Но, поскольку граф имел трех дочерей, она подарила ему три талисмана, которые были драгоценнее самого роскошного приданого, ибо каждый из этих талисманов сулил счастье той семье, которая будет им владеть, и, напротив, если кто-нибудь похитил бы один из этих даров, то с вором должны были случиться все несчастья, какие есть на земле.

Затем, обняв графа в последний раз, фея исчезла.

Тремя дарами, оставленными феей графу, были кубок, перстень и ложка.

Граф выдал всех трех своих дочерей замуж и каждой дал по талисману и по имению. Старшая вышла замуж за дворянина из рода Круа и получила кубок и имение Фенетранж; вторая — за дворянина из рода Зальмов и получила перстень и имение Финстинген; третья — за дворянина из рода Бассомпьеров и получила ложку и имение Анжвиллер. Три аббатства оставались хранителями трех даров феи, пока дети были несовершеннолетними: Нивель хранил талисман Круа, Ременкур — Зальмов, Эпиналь — Бассомпьеров.

Однажды г-н де Панж, лотарингский дворянин, знавший это предание и понимавший, какая сила связана с талисманом князя фон Зальма, во время сильной попойки похитил у него этот перстень и надел его на свой палец. И тогда сбылось предсказание феи. Господин де Панж, управлявший финансами герцога Лотарингского, имевший красивую жену и трех очаровательных дочерей, которые уже вышли замуж и любили своих мужей, и располагавший годовым доходом в сорок тысяч экю, по возвращении из Испании, куда он ездил просить в жены своему повелителю дочь короля Филиппа II, застал свое имение разоренным, дочерей — брошенных мужьями, а жену — забеременевшей от иезуита. Господин де Панж умер от горя, но перед смертью сознался в воровстве и отослал перстень его владельцу.

Маркиза д’Арве из рода Круа, показывая однажды кубок, уронила его, и он разбился вдребезги. Она подобрала осколки и, положив их в футляр, сказала:

— Раз уж я не могу иметь его целым, то сберегу хотя бы его осколки.

На следующий день, открыв футляр, она обнаружила кубок таким же неповрежденным, каким он был прежде.

Бассомпьер, как мы упоминали, владел ложкой феи, и поскольку в ту эпоху все очень верили в такого рода чудеса, то удачу, постоянно сопровождавшую его как на войне, так и в любви, во всеуслышание связывали с этим талисманом. Дело в том, что граф де Бассомпьер был одним из самых остроумных, самых галантных и самых щедрых вельмож того времени.

Однажды, когда он играл в карты с Генрихом IV, кто-то заметил, что вместо пистолей на стол положено некоторое количество полупистолей.

— Государь, — спросил Бассомпьер, прекрасно знавший склонность короля к воровству, в которой тот и сам признавался, — это вы, ваше величество, поставили на кон эти полупистоли?

— Клянусь святым чревом! — воскликнул король. — Это сделали вы, а не я!

Бассомпьер, не говоря ни слова, взял со стола все эти полупистоли и, подойдя к окну, бросил их лакеям, находившимся во дворе, а затем вернулся, положил на стол пистоли и сел на свое место.

— По правде сказать, — заметила Мария Медичи, — Бассомпьер строит из себя короля, а король — Бассомпьера!

— Ну да, моя милая, — отвечал Генрих IV, наклонившись к ее уху, — вам ведь очень хочется, чтобы он был королем, разве не так? Тогда у вас будет муж помоложе.

Бассомпьер был игроком не только хорошим, но еще и удачливым, и, предпочитая играть по-крупному, из года в год выигрывал у герцога де Гиза по пятьдесят тысяч экю. Однажды г-жа де Гиз предложила ему пожизненный пенсион в десять тысяч экю, если он согласится не играть более с ее мужем.

— Черт возьми, сударыня, — отвечал он, — я на этом слишком много потеряю!

Генрих IV, который, несмотря на копившуюся в нем супружескую ревность к Бассомпьеру, питал к нему большое уважение, отправил его, возможно как раз по причине этой ревности, посланником в Мадрид. По возвращении в Париж Бассомпьер рассказал Генриху IV, что совершил торжественный въезд в испанскую столицу на муле, которого ему прислал испанский король.

— О, должно быть, — заметил Беарнец, — занятно было увидеть осла верхом на муле!

— Осторожнее, государь, — произнес Бассомпьер, — вы забываете, что я представлял ваше величество.

Чувствительность не была яркой чертой характера графа де Бассомпьера. Однажды он участвовал в балете, устроенном королем, и в ту минуту, когда он переодевался перед выходом на сцену, ему сообщили, что умерла его мать.

— Вы ошибаетесь, — холодно ответил он, — она умрет не раньше, чем закончится балет.

Этот стоицизм был тем более достоин похвалы, что танцы являлись единственным телесным упражнением, которое Бассомпьер исполнял не вполне безупречно. И потому герцог Генрих II де Монморанси, тот самый, кому отрубили голову в Тулузе, однажды стал насмехаться над ним на балу.

— Это правда, — промолвил Бассомпьер, — что у вас в ногах ума побольше, чем у меня, зато у меня его побольше в другом месте.

— Если у меня и не такой острый язык, как у вас, то шпага у меня не менее острая, — сказал ему в ответ герцог.

— Да, я это знаю, — сказал Бассомпьер, — у вас шпага великого Анна.

При этом Бассомпьер произнес слово «Анн» так, как если бы в нем была лишь одна буква «н».

Они покинули бал, намереваясь драться, но их остановили.

В тот момент, когда г-н де Гиз надумал встать на сторону противников двора, герцог Вандомский сказал Бассомпьеру:

— Вам, несомненно, придется взять сторону господина де Гиза, раз вы любовник его сестры, принцессы де Конти?

— О, это ничего не значит! — отвечал Бассомпьер. — Я был любовником всех ваших тетушек, но не стал из-за этого любить вас больше.

Уверяют, будто Бассомпьер был столь же удачлив в любви к жене Генриха IV, как и в любви ко всем его фавориткам. Однажды король спросил его, какую должность при дворе он стремится получить.

— Должность главного хлебодара, государь, — ответил Бассомпьер.

— И почему же? — поинтересовался Генрих IV.

— Да потому, что тот, кто ее исполняет, накрывает для короля и за короля.

Когда Бассомпьер купил Шайо, чтобы принимать там двор, королева-мать приехала туда вместе со всеми придворными дамами и внимательно осмотрела приобретение графа, вдаваясь во все подробности.

— Граф, — спросила она после этого, — а чего ради вы купили этот дом? Ведь это же просто пристанище для загородных попоек.

— Сударыня, — отвечал Бассомпьер, — я ведь немец.

— Но находиться в Шайо не значит быть за городом: это значит быть в предместье Парижа.

— Сударыня, я настолько люблю Париж, что никогда не хочу его покидать.

— Но этот дом годен лишь на то, чтобы привозить сюда шлюх.

— Сударыня, я и буду их сюда привозить; но бьюсь об заклад, что, если вы окажете мне честь и приедете повидать меня здесь, вы привезете их еще больше, чем я.

— Послушать вас, Бассомпьер, — рассмеялась королева, — так все женщины — распутницы?

— Сударыня, таких женщин много.

— Ну, а я, Бассомпьер?

— О, вы, сударыня, — с поклоном отвечал граф, — другое дело, вы королева.

Королева-мать напрасно бранила Бассомпьера за то предпочтение, какое он отдавал столице, поскольку сама она как-то раз сказала в его присутствии, говоря о Париже и Сен-Жермене:

— Я настолько люблю эти два города, что хотела бы одной ногой быть в Сен-Жермене, а другой — в Париже!

— Ну а я тогда, — произнес Бассомпьер, — желал бы жить в Нантере.

Нантер, как известно, находится посередине между двумя этими городами.

Граф всегда был чрезвычайно учтив и чрезвычайно галантен. Один из его лакеев, увидев однажды даму, которая проходила по двору Лувра и которой никто не поддерживал шлейф ее платья, подбежал к ней и подхватил шлейф, заявив при этом:

— Никто не скажет, что лакей господина де Бассомпьера увидел даму, попавшую в затруднительное положение, и не пришел к ней на помощь!

И он нес ее шлейф до самого верха главной лестницы. Этой дамой была г-жа де Ла Сюз; она рассказала эту забавную историю маршалу, который тотчас возвел лакея в ранг камердинера.

Полагают, что Бассомпьер был женат на принцессе де Конти. Во всяком случае, он имел от нее сына; этот сын, которого звали Латур-Бассомпьер, жил в его доме и по виду был очень породист. На одном поединке, где он выступал секундантом, ему пришлось иметь дело с человеком, который пользовался левой рукой, поскольку за несколько лет до этого у него была искалечена правая рука; видя это, Латур-Бассомпьер пожелал, чтобы его правую руку тоже привязали к телу, хотя ему и говорили, что его противник имел возможность привыкнуть к своему увечью. Так что они дрались левыми руками, и Латур-Бассомпьер ранил своего противника.