Людовик XIV и его век. Часть первая

«Эти молодые люди, — говорит мадемуазель де Монпансье, — любили друг друга, словно в романах. Господин де Реймс, будучи архиепископом, уверил принцессу Анну, что, несомненно в силу особого церковного разрешения, он имеет право жениться; принцесса поверила ему или притворилась, что поверила, и один каноник из Реймса обвенчал их в часовне Неверского дворца».

Спустя некоторое время, когда в разговорах с принцессой Анной стали оспаривать законность этого странного брачного союза, она спросила у каноника, венчавшего их:

— Сударь, правда ведь, что господин де Гиз мой муж?

— По правде сказать, сударыня, — отвечал ей добряк, — я не готов в этом поклясться, но зато я могу поручиться, что все прошло так, как если бы он им им стал.

Тем временем подоспел заговор графа Суассонского. Наш архиепископ был слишком неугомонным по характеру, чтобы не воспользоваться этим случаем и не отправиться на поиски новых приключений, но после битвы при Ла-Марфе, в которой победитель погиб таким таинственным образом прямо в час своей победы, Генрих Лотарингский удалился в Седан, а из Седана переехал во Фландрию, где во второй раз поступил на службу в войска императора. Принцесса Анна тотчас переоделась в мужское платье и отправилась в путь, намереваясь присоединиться к своему возлюбленному, но, подъехав к границе, узнала, что наш архиепископ заключил второй брак, женившись на Онорине ван Глим, дочери Годфрида, графа ван Гримбергена, вдове Альберта Максимилиана де Энена, графа де Буссю.

Принцесса Анна тотчас вернулась в Париж.

Что же касается новобрачного, объявленного в 1641 году виновным в оскорблении величества, то он спокойно дождался смерти кардинала Ришелье и Людовика XIII. Вслед за тем королева Анна Австрийская приказала восстановить герцога де Гиза во всех его правах и уведомить его, что он может вернуться во Францию. Генрих Лотарингский не заставил повторять ему это известие, однако никому не сообщил о столь приятной новости и, не предупредив графиню де Буссю, как в свое время не предупредил принцессу Анну, в одно прекрасное утро уехал из Брюсселя, хотя и проявил внимание к супруге, оставив ей письмо, в котором говорилось, что «он желал избавить ее от тягостного прощания, но, как только ему удастся устроить в Париже достойный ее дом, он напишет ей и пригласит ее приехать к нему». Спустя короткое время графиня де Буссю получила вместо ожидавшегося ею письма совсем иное, которым Генрих Лотарингский уведомлял ее, что сам он вполне искренне считал себя женатым на ней, но по возвращении в Париж то и дело слышал от многих ученейших богословов заверения, что она не является его женой, и в итоге был вынужден им поверить.

Господин де Гиз приехал в Париж в тот самый момент, когда происходила ссора г-жи де Монбазон с г-жой де Лонгвиль, и, как мы видели, принял сторону г-жи де Монбазон, став вскоре ее любовником. Вот тогда-то герцог Энгиенский и позволил графу Морису де Колиньи вызвать герцога де Гиза на дуэль.

Колиньи взял в секунданты д’Эстрада, ставшего впоследствии маршалом Франции, и поручил ему отправиться с вызовом к герцогу де Гизу.

Однако д’Эстрад, который был родственником Колиньи и сожалел, что ему предстоит увидеть, как тот, едва оправившись после долгой болезни, будет участвовать в поединке, сказал ему:

— Но ведь герцог де Гиз никак не замешан в оскорблении, нанесенном г-жой де Монбазон герцогине де Лонгвиль, и если он подтвердит мне это, то, на мой взгляд, вы должны будете счесть себя удовлетворенным.

— Дело вовсе не в том, — отвечал Колиньи. — Я дал слово госпоже де Лонгвиль; так что иди и скажи герцогу, что я хочу драться с ним на Королевской площади.

Герцог де Гиз принял вызов, и поединок состоялся несколько дней спустя. Госпожа де Лонгвиль тайно приехала к старой герцогине де Роган, дом которой окнами выходил на эту площадь, и наблюдала за дуэлью, стоя у одного из этих окон.

Четыре противника сошлись на середине Королевской площади — двое явились с одной стороны и двое — с другой; секундантом Колиньи был д’Эстрад, секундантом герцога де Гиза выступал Бридьё.

— Сударь, — произнес герцог де Гиз, подойдя к Колиньи, — сегодня нам предстоит разрешить старый спор между двумя нашими семьями и показать, какое существует различие между кровью Гизов и кровью Колиньи.

При этих словах каждый из противников взял в руку шпагу. После нескольких выпадов Колиньи, раненный одним ударом в плечо и грудь, упал. Герцог де Гиз тотчас приставил к его горлу шпагу и потребовал, чтобы он сдался. Колиньи протянул ему свою шпагу. Тем временем д’Эстрад, со своей стороны, вывел из строя Бридьё. Через несколько месяцев, уже было пойдя на поправку, Колиньи умер вследствие полученного ранения. Судьбой было предопределено, что семья Гизов всегда должна нести гибель семье Колиньи.

Вследствие этого поражения своего поборника г-жа де Лонгвиль утратила все выгоды победы, одержанной ею вначале над г-жой де Монбазон, и о ней сочинили куплет, который распевали на улицах Парижа и который ее брат, герцог Энгиенский, мог слышать перед своим возвращением в армию:

Мадам Лонгвиль, Утрите ваши глазки, Смерть Колиньи не более, чем сказки. На свете хочет он еще пожить, За что его отнюдь нельзя корить: Уж для того он жить желает вечно, Чтоб вашим быть любовником, конечно!

Заметим, что за пятнадцать лет до этого на том же самом месте и по столь же ничтожной причине Бутвиль, де Шапель и Ла Берт дрались с Бёвроном, Бюсси д’Амбуазом и Шоке; однако, напомним, Бутвиль и де Шапель поплатились головой за такое нарушение указов кардинала Ришелье.

Что же касается герцога де Гиза, то его никто даже не побеспокоил по этому поводу, и такая безнаказанность сделалась сигналом к возобновлению дуэлей, искорененных железной рукой министра Людовика XIII.

Ришелье подкреплял суровость своих указов о запрете дуэлей подсчетом, проведенным в марте 1607 года г-ном де Ломени, который обнаружил, что со времени восшествия на престол Генриха IV в 1589 году на дуэлях было убито четыре тысячи дворян, что составляет в среднем по двести двадцать человек в год.

XIII. 1643–1644

Двор покидает Лувр и переезжает в Пале-Рояль. — Детство Людовика XIV. — Пажи юного короля. — Его воспитание. — Уроки его камердинера. — Неприязнь короля к Мазарини. — Плачевное состояние гардероба короля. — Скупость кардинала-министра. — Портрет Мазарини, написанный Ларошфуко.

Седьмого октября 1643 года королева вместе со своими сыновьями Людовиком XIV и герцогом Анжуйским покинула Лувр и переехала во дворец Пале-Кардиналь; однако вследствие замечания маркиза де Прувиля, в то время главного королевского квартирмейстера, разъяснившего Анне Австрийской, что королю неприлично жить в доме одного из своих подданных, надпись, начертанная над входом в бывший дворец Ришелье, была убрана, и на ее месте появилась другая: «Пале-Рояль». Это стало очередной неблагодарностью по отношению к памяти того, кто завещал дворец в подарок своему монарху, подарок роскошный, если верить следующим стихам Корнеля:

И толпы праздные дивятся без конца Великолепью Кардинальского дворца. Да! Целый город вдруг, сверкая чудесами, Как остров сказочный, возник перед глазами; И, глядя на него, невольно говоришь: Обителью богов становится Париж.[23]

И в самом деле, вначале Пале-Кардиналь был обычным особняком, располагавшимся на окраине Парижа, у подножия городской стены; он был построен в 1629 году на месте особняков Рамбуйе и Меркёр, купленных кардиналом, и, вслед за развитием его карьеры, увеличивался в размерах, как и его богатство. Будучи могущественнее короля, кардинал хотел окружить себя большим великолепием, чем его государь. Поэтому городская стена Парижа была снесена, ров засыпан, а сад, освобожденный от всего, что мешало ему принять правильные очертания, был продолжен до лугов, на которых впоследствии проложили Новую улицу Малых Полей и улицу Вивьен. Кроме того, Ришелье проложил новую улицу, которая получила его имя и вела прямо от его дворца к принадлежавшей ему ферме Ла-Гранж-Бательер, находившейся у подножия Монмартра. Все эти приобретения, включая особняк Силлери, который он купил лишь для того, чтобы снести его и благодаря этому получить свободное пространство перед своим дворцом, обошлись кардиналу в восемьсот шестнадцать тысяч шестьсот восемнадцать ливров, сумму огромную по тем временам, поскольку на нынешние деньги она соответствует примерно четырем миллионам.

И потому, когда г-жа д’Эгийон, племянница кардинала, увидела, что надпись, удостоверявшая, что это восьмое чудо света было построено ее дядей, убрана, она написала королеве письмо, в котором умоляла ее восстановить первоначальную надпись.

«Недостойно, — писала она в своем прошении, — наносить обиду мертвым, поскольку мертвые не могут отплатить за нанесенную им обиду; поставив на прежнее место надпись, которая по приказу Вашего Величества была снята, Вы почтите память кардинала Ришелье и обессмертите его имя».

Королева, тронутая справедливостью этого довода, восстановила прежнюю надпись, но привычка взяла верх, и название Пале-Рояль, данное этому зданию вследствие жительства в нем юного короля, возобладало над названием Пале-Кардиналь.

Людовика XIV, которому было тогда пять лет, поместили в комнате Ришелье. Эти покои имели небольшие размеры, однако они были удобно расположены между галереей знаменитых людей, занимавшей левое крыло второго двора, и галереей, которая тянулась вдоль крыла переднего двора и которую Филипп де Шампань, любимый живописец его высокопреосвященства, украсил изображениями самых прекрасных событий в жизни кардинала.

Покои королевы-регентши были куда более просторными и изысканными. Недовольная тем, как их обустроил Ришелье, она добавила великолепия украшениям интерьера, на которые он и так не поскупился, и доверила заботу об этом деле Жаку Ле Мерсье, своему архитектору, и художнику Вуэ, провозгласившему себя первым живописцем Европы.

В ее кабинете, который слыл диковиной и чудом Парижа, находились: одна картина Леонардо да Винчи; «Родня Девы Марии» Андреа дель Сарто; «Эней, спасающий Анхиса» Аннибале Каррачи; «Бегство в Египет» Гвидо; «Святой Иоанн, восседающий на орле» Рафаэля; две картины Пуссена и «Эммаусские странники» Паоло Веронезе. Кабинет был делом рук Ришелье, однако Анна Австрийская добавила к нему ванную комнату, молельню и галерею. Все, что в соответствии с тогдашними представлениями о прекрасном могло быть создано по части изображения цветов, вензелей и аллегорий, было рассеяно по золотому полю стен и потолка ванной комнаты. Молельня была украшена картинами Филиппа де Шампаня, Вуэ, Бурдона и Стеллы, изображавшими важнейшие события из жизни Девы Марии; освещалась эта комната лишь одним окном, переплет которой был обложен серебром.

Что же касается галереи, которая располагалась в самом укромном месте и потолок в которой расписал Вуэ, а мозаичный паркетный пол создал Масе, то регентша предназначила ее для заседаний совета; именно в этой галерее будут арестованы в 1650 году принц де Конде, принц де Конти и герцог де Лонгвиль. Покои королевы выходили окнами в сад, не имевший в те времена правильной формы и регулярности, какие присущи ему теперь. Он заключал в себе аллею для игры в шары, а также манеж и два пруда; больший из них, именовавшийся Круглым, покрывала своей тенью небольшая роща. Будучи ребенком, Людовик XIV упал однажды в пруд малого сада, именовавшегося садом Принцев, и чуть было не погиб.[24]

Мазарини переехал в Пале-Кардиналь одновременно с королевой; его покои выходили окнами на улицу Добрых Ребят; у его дверей, как и у всех прочих входов, стоял часовой и находилось караульное помещение.

Однако Людовик XIV всегда находился под надзором женщин, из-под которого ему предстояло выйти лишь в семилетием возрасте. Кардинал осуществлял общий надзор за его воспитанием; г-н де Вильруа был его гувернером, г-н де Бомон — его учителем, а Лапорт, оставивший нам столь любопытные мемуары о детстве короля, — его главным камердинером.

Помимо «Французской газеты», отмечавшей события из официальной жизни юного короля, первые сведения, которыми мы располагаем о нем, оставил нам Луи Анри Ломени, сын графа де Бриенна, сменившего Шавиньи на посту государственного секретаря.

Так как он родился в 1636 году, ему было всего лишь семь лет, когда граф де Бриенн, его отец, приставил его в качестве пажа к юному королю; представление состоялось в галерее Лувра, увешанной портретами королей Франции. Во время этого представления, точную дату которого Бриенн не сохранил для нас, Людовик XIV был, по-видимому, совсем ребенком, ибо г-жа де Лансак, которая, как мы уже рассказывали, была отправлена в ссылку в 1643 году, чтобы уступить место маркизе де Сенсе, присутствовала на этой церемонии, в ходе которой на службу были приняты также юный маркиз де Ла Шатр; господа де Куален, внуки канцлера Сегье; г-н де Вивонн, впоследствии маршал Франции, и граф дю Плесси-Прален с его братом-шевалье.

Госпожа де Ла Саль, камеристка королевы-регентши, приставленная ею к юному королю, под барабанный бой принимала новых товарищей его величества в уже довольно многочисленную роту пажей, которая находилась под ее командованием; в руке г-жа де Ла Саль держала пику, поверх туго накрахмаленного и тщательно разглаженного платка на шее у нее висел латный нагрудник, на голове была мужская шляпа, увенчанная черными перьями, а на боку висела шпага. Каждому из вновь принятых пажей она вручала мушкет, который они брали, в знак приветствия поднося руку к своей шляпе, но не обнажая голову, ибо таков был порядок. Затем она одного за другим целовала их всех в лоб и благословляла таким молодецким жестом, как это мог бы сделать аббат де Гонди, а затем, завершив благословение, вела на строевые занятия, проводившиеся раз в день.

Хотя у малолетнего короля еще молоко на губах не обсохло, он получал невероятное удовольствие, обращаясь с оружием; все его развлечения были воинственного толка, и он беспрестанно барабанил пальцами то по столам, то по оконным стеклам, а как только его ручонки оказались способны держать барабанные палочки, он велел принести ему барабан, подобный тому, что имелся в роте швейцарцев, и постоянно бил по нему.

Строевые учения пажей были прерваны на несколько дней событиями, о которых мы рассказали и которые привели весь двор в волнение, но после переезда королевы в Пале-Рояль эти учения возобновились с новой силой; однако, хотя ими по-прежнему командовала г-жа де Ла Саль, они находились уже в ведении маркизы де Сенсе, а не г-жи де Лансак.

Время от времени король и его пажи обменивались маленькими подарками. Бриенн рассказывает, что он, среди прочего, подарил королю маленькую золотую пушку, которую волокла блоха, хирургическую сумку с полным набором инструментов, весившую всего лишь несколько гранов, и, наконец, маленькую агатовую шпагу, покрытую золотом и украшенную рубинами. В ответ король однажды пожелал одолжить Бриенну свой арбалет, которым он сам пользовался, но в ту минуту, когда он протянул руку, чтобы забрать его назад, г-жа де Сенсе промолвила:

— Государь, короли дарят то, что они дают в пользование.

Тогда Людовик XIV дал знак Бриенну подойти к нему и сказал:

— Оставьте у себя этот арбалет, господин де Бриенн; мне хотелось бы, чтобы это было что-нибудь позначительнее, но, каков он ни есть, я дарю его вам, причем от всего моего сердца.

Само собой разумеется, что эти слова, в которых уже сквозит официальный оборот речи, были подсказаны ему гувернанткой.

Так что Бриенн оставил у себя арбалет. Полученный подарок был тем драгоценнее, что это оружие было выковано, отшлифовано, гравировано и собрано собственными руками Людовика XIII, который, как мы уже говорили в начале этого повествования, любил заниматься слесарным делом.

В возрасте семи лет, то есть в 1645 году, Людовик XIV вышел из-под надзора женщин, и тогда к своим обязанностям приступили гувернер, помощник гувернера и камердинеры.

Эта перемена чрезвычайно удивила юного короля, не видевшего более подле себя своих добрых подруг и тщетно просившего Лапорта рассказывать ему волшебные сказки, которыми его обычно убаюкивали женщины.

И тогда Лапорт сказал королеве, что если она одобрит это, то вместо сказок вроде «Ослиной шкуры» он будет каждый вечер читать его величеству какую-нибудь хорошую книгу, и если король уснет во время этого чтения, то оно, разумеется, окажется бесполезным, но вот если он не уснет, то в его памяти все же останется что-нибудь из услышанного. Лапорт попросил у г-на де Бомона, учителя короля, «Историю Франции» Мезре и каждый вечер читал юному монарху по одной главе этой книги. Против всякого ожидания король получал огромное удовольствие от этого чтения, твердо обещал походить на Карла Великого, Людовика Святого и Франциска I и страшно гневался, когда ему говорили, что он будет вторым Людовиком Ленивым.

Но вскоре Лапорту пришлось заметить, что эти исторические чтения не пришлись по вкусу кардиналу, ибо однажды вечером в Фонтенбло, когда король уже лежал в постели, а Лапорт, приготовившись ко сну и надев домашний халат, читал мальчику историю Гуго Капета, его высокопреосвященство, желая уклониться от встречи с ожидавшей его толпой просителей, вошел в комнату короля, чтобы пройти оттуда в садовый флигель, где он жил. Увидев его высокопреосвященство, Людовик XIV притворился спящим: кардинал поинтересовался у Лапорта, какую книгу он читает, и, услышав в ответ, что это «История Франции», внезапно вышел, пожав плечами, не высказав ни одобрения, ни порицания и оставив Лапорту заботу самому догадываться о причине столь поспешного ухода. На другой день министр говорил во всеуслышание, что, несомненно, гувернер короля натягивает на него чулки, коль скоро камердинер учит его истории.

Впрочем, Лапорт давал своему господину и другие уроки; однажды, заметив, что во всех своих играх король берет на себя роль лакея, он сел в его кресло и надел на голову шляпу. При всем своем малолетстве Людовик XIV счел этот поступок настолько непристойным, что побежал жаловаться королеве. Королева тотчас велела позвать к себе Лапорта и спросила его, почему он в присутствии короля сел и надел на голову шляпу.

— Сударыня, — отвечал Лапорт, — поскольку его величество исправляет мою должность, то будет справедливо, чтобы я занялся его ремеслом.

Этот урок очень сильно подействовал на короля, и с того дня он навсегда отказался от роли лакея.

Выше мы сказали, что король притворился спящим, когда Мазарини вошел в его спальню. Происходило это от странной неприязни, которой он, еще будучи совсем ребенком, проникся к кардиналу. Эта неприязнь не была обращена только на его высокопреосвященство, она распространялась и на его семью. И каждый вечер Людовик XIV давал этому доказательство, ибо, когда он ложился спать, первый камердинер, действуя по приказу его величества, подносил подсвечник с двумя зажженными свечами тому из пажей, кого королю угодно было оставить при себе на время отхода ко сну, и каждый вечер король запрещал Лапорту подавать подсвечник г-ну де Манчини, племяннику кардинала, между тем как тот был храбрым и превосходным юношей, которого впоследствии убили в бою у ворот Сент-Антуан.

Однажды в Компьене, увидев его высокопреосвященство проходящим с большей свитой по террасе замка, король отвернулся и сказал достаточно громко для того, чтобы Ле Плесси, состоявший при нем молодой дворянин, услышал его: «Вот идет турецкий султан». Ле Плесси передал эти слова королеве, которая позвала к себе мальчика, сильно побранила его и хотела заставить признаться, кто из его слуг дал это прозвище кардиналу, ибо она полагала, что сам он такого придумать не мог; однако король держался твердо и, несмотря на все угрозы со стороны матери, уверял, что никто ему ничего подобного не подсказывал и все это пришло в голову ему самому. В другой раз, когда король находился в Сен-Жермене, в укромном кабинете Старого замка, и, как выражается Лапорт, сидел на своем стульчаке, второй королевский камердинер, г-н де Шамарант, определенный на эту должность самим кардиналом, вошел туда и сообщил его величеству, что его высокопреосвященство, выйдя из покоев королевы, задержался в спальне короля, чтобы присутствовать при его отходе ко сну; это было крайне необычно, поскольку у кардинала не было привычки оказывать королю подобные знаки почитания. Людовик XIV не произнес в ответ ни слова. Шамарант, весьма удивленный этим молчанием, в поисках объяснения взглянул поочередно на г-на дю Мона, помощника гувернера, на Лапорта и на комнатного слугу, которые там находились. Лапорт, считавший Шамаранта шпионом и опасавшийся, как бы тот ни подумал, будто это он настраивает юного короля против кардинала, повторил то, что сказал, войдя, Шамарант, и заметил его величеству, что если он уже сделал все свои дела, то ему следует идти спать, чтобы не заставлять долее ждать его высокопреосвященство. Но король прикинулся глухим и продолжал молча и неподвижно сидеть на том же месте, откликаясь на замечание Лапорта ничуть не больше, чем на сообщение Шамаранта, так что кардинал, прождав его более получаса, заскучал и спустился по малой лестнице, которая вела в коридор. Когда он выходил, шпоры и шпаги тех, кто входил в его свиту, произвели столько шума, что король решился, наконец, заговорить и произнес:

— Господин кардинал всегда производит большой шум там, где он проходит; надо полагать, что его свита состоит по меньшей мере из пятисот человек.

Несколько дней спустя, в том же месте и в тот же час, король, выйдя из того же кабинета и намереваясь отправиться спать, увидел в проходе дворянина по имени Буа-Ферме, принадлежащего к свите кардинала, и сказал Ньеру и Лапорту:

— Выходит, господин кардинал все еще у матушки, раз я вижу здесь Буа-Ферме. Стало быть, он всегда ожидает его таким образом?

— Да, государь, — отвечал Ньер, — но, помимо Буа-Ферме, еще один дворянин стоит на лестнице, а двое других находятся в коридоре.

— Да они у него что, на каждом шагу стоят? — неприязненным тоном спросил юный король.

Правда, даже если бы эта неприязнь не была той инстинктивной недоброжелательностью, какую дети обычно питают к любовникам своей матери, или, что еще вероятнее, если бы эта неприязнь не была бы внушена королю теми, кто его окружал, она естественным образом должна была возникнуть у него по той причине, что Мазарини мало заботился о радостях малолетнего короля, у которого по его вине недоставало не только тех вещей, какие служат для развлечений, но и предметов первой жизненной необходимости.

Так, было заведено, что каждый год королю выдавалось двенадцать пар простыней и два домашних халата: один летний и один зимний; однако Мазарини, не подчиняясь этому правилу, которое, по-видимому, на его взгляд влекло за собой чересчур большие расходы, выдавал королю шесть пар простыней на целых три года; в итоге эти простыни настолько изнашивались, что ноги ребенка проходили сквозь прорехи и оказывались прямо на тюфяке. Что же касается домашних халатов, то по отношению к ним кардинал установил такую же экономию: вместо того чтобы выдавать два халата в год, он ограничился тем, что выдавал один на два года, и юному королю приходилось носить его и зимой, и летом.

Однажды у Людовика XIV возникло желание поехать купаться в Конфлан. Лапорт тотчас отдал необходимые распоряжения, и его величеству была подана карета, чтобы отвезти его туда вместе со всеми спальными принадлежностями и гардеробом. Но, когда Лапорт собрался сесть туда первым, он увидел, что кожаные части занавесок, прикрывающих ноги, оторваны, да и вся карета, впрочем, находится в таком изношенном состоянии, что она не выдержит поездки, какой бы короткой та ни была, и по пути сломается; Лапорт тут же доложил королю о состоянии его кареты, заявив, что на ней нельзя ехать в Конфлан, как хотелось его величеству, ибо, если их увидят в подобном экипаже, то даже самые захудалые горожане будут смеяться над ними. Людовик XIV счел слова Лапорт преувеличением и пожелал лично оценить состояние кареты, но, увидев сколь малое почтение было проявлено к нему людьми, предполагавшими, что он может сесть в подобный экипаж, король вспыхнул от гнева и в тот же вечер горестно пожаловался на эту обиду королеве, его высокопреосвященству и г-ну де Мезону, в то время главноуправляющему финансами. Вследствие этой жалобы король получил пять новых карет.

Впрочем, скупость Мазарини, все новые примеры которой нам так часто на протяжении этого повествования случится приводить, проявлялась не только по отношению к нуждам короля, но распространялась и на мелкие подробности управления королевским двором. Так, например, если королю, построившему впоследствии Версаль, недоставало простыней, домашних халатов и карет, то дамы, состоявшие при особе Анны Австрийской, его матери, не имели во дворце стола и очень часто не утоляли голода. После ужина королевы они беспорядочно и без всякой сдержанности поедали остатки с ее стола, используя в качестве столовых принадлежностей лишь салфетку, которой она вытирала руки, и недоеденные ею куски хлеба.[25]

Придворные пиршества и представления ко двору обставлялись ничуть не лучше, ибо гнусная скаредность кардинала всегда и везде глубоко впивалась во все своими крючковатыми когтями. В 1645 году, в день подписания брачного договора Марии де Гонзага, о которой мы говорили в связи с любовными увлечениями и безрассудными выходками архиепископа Реймского, королева принимала в Фонтенбло польских послов и устраивала в их честь праздничный ужин или, по крайней мере, намеревалась его устроить; но вечером, рассказывает г-жа де Мотвиль, королеве доложили, что между слугами, прислуживавшими за столом, случилась ссора, и потому первое блюдо так и не было подано. Кроме того, за порядком во дворце следили так плохо, что, когда эти облаченные в роскошные одежды чужестранцы, обращавшие на себя внимание своим восточным великолепием, пожелали выйти, им пришлось в темноте идти до главной лестницы, которая вела в покои короля. Королева очень рассердилась, узнав об этом нарушении порядка. И в самом деле, подобные пренебрежения этикетом и такого рода скудость должны были казаться невероятно странными принцессе, воспитанной в обстановке испанского придворного церемониала и среди роскоши королевского двора, который питали потоки золота и драгоценных камней, катившиеся к нему из обеих Индий.

Мы распространились об этих подробностях потому, что они показывают тогдашнее состояние финансов королевства и придворных нравов и подчеркивают природное отвращение к повиновению, присущее Людовику XIV, который с раннего детства боролся с той министерской тиранией, какой всю свою жизнь подчинялся его отец.

Что же касается Мазарини, который, как нам предстоит увидеть, будет играть главную роль на протяжении того периода времени, какой нам осталось обозреть до совершеннолетия короля, то мы приведем здесь его портрет, изображенный графом де Ларошфуко, и предоставим дальнейшим событиям подтвердить его точность.

«Ум его был обширен, трудолюбив, вкрадчив и исполнен коварства, характер — гибок, можно даже сказать, что у него его вовсе не было и что в зависимости от своей выгоды он умел надевать на себя любую личину. Он умел обходить притязания тех, кто домогался от него милостей, заставляя надеяться на еще большие… Он не заглядывал вдаль даже в самых значительных своих замыслах, и, в противоположность кардиналу Ришелье, у которого был смелый ум и робкое сердце, сердце кардинала Мазарини было смелее, чем ум. Он скрывал свое честолюбие и свою алчность, притворяясь непритязательным; он заявлял, что лично ему ничего не нужно и, поскольку вся его родня осталась в Италии, ему хочется считать своими родичами всех приверженцев королевы и добиваться ее величия и безопасности, осыпая их благами».[26]

Мы уже видели, каким образом он проводил в жизнь эти правила.

XIV. 1644–1646

Обмерный бунт. — Зарождение янсенизма. — Первое представление «Родогуны». — Второе супружество Гастона Орлеанского. — Свадьба Марии де Гонзага. — Великолепие польского посольства. — Придворные празднества. — «Мнимая сумасшедшая». — Поход во Фландрию. — Герцог де Бель-гард, его репутация, его любовные связи. — Бассомпьер. — Граф и фея. — Генрих IV и Бассомпьер. — Полупистоли. — Остроумие Бассомпьера. — Анекдоты о Бассомпьере. — Его смерть, его портрет.

Истекший год, с которого началось новое царствование, изобиловал событиями: смерть короля; великая победа, одержанная сыном первого принца крови; приход к власти нового первого министра; внутренняя смута, стихшая почти сразу же; арест и заключение в тюрьму внука Генриха IV; искоренение всех заговоров и изгнание заговорщиков; поддержание политики в том направлении, в каком на протяжении двадцати лет ее проводил кардинал Ришелье, и, наконец, возведение в маршальское достоинство двух выдающихся военачальников, Тюренна и Гассиона.

И потому последующие годы кажутся временем передышки, погружением в благополучие и покой. Военные успехи переменчивы: в войне с имперцами почти что одержана победа в битве при Фрайбурге и взят Гравлин, однако в Испании проиграна битва при Лериде и снята осада Таррагоны. В Риме умирает папа Урбан VIII и его место занимает Иннокентий X; наконец, в то время как Елизавета, сестра английской королевы Генриетты Французской, умирает на испанском троне, сама она покидает собственный трон, уже колеблемый пуританской революцией, и ищет себе убежище во Франции. Тремя важнейшими событиями года становятся: Обмерный бунт, зарождение янсенизма и первое представление трагедии «Родогуна».

Скажем несколько слов о каждом из этих трех событий.

«Жителям Парижа, — говорит г-жа де Мотвиль, — угодно было взбунтоваться из-за подати, которую намеревались наложить на их дома».

Итак, вот что привело к этому бунту.

Старинные королевские указы запрещали строиться в предместьях Парижа; однако всем известно, как мы, французы, уважаем старинные и новые королевские указы. Так что на запретных землях было возведено большое количество домов, и Мазарини позволял это делать, с присущей ему насмешливой улыбкой поглядывая на строителей, ибо, слегка преследуя это нарушение закона, он видел в нем средство добыть, под видом денежного взыскания, не один слиток золота. Вследствие такого расчета государственный совет принял постановление, в соответствии с которым чиновникам Шатле было поручено обмерить в каждом из предместий все недавно сооруженные здания; эта мера повлекла за собой небольшое народное восстание, названное Обмерным бунтом и не имевшее, впрочем, никакого иного последствия, кроме того что оно заставило королеву возвратиться из Рюэля, где она развлекалась, и дало Парламенту повод к новым обидам на королевский двор.

Что же касается янсенизма, этой религиозной секты, наделавшей столько шума во Франции и впоследствии так сильно беспокоившей Людовика XIV и г-жу де Ментенон, то следует начать рассказ с чуть более отдаленного времени, чтобы дать нашим читателям более точное представление об этом спорном вопросе.

Во Франции в ту пору жил человек, известный одновременно строгостью нравов и живостью ума: это был аббат де Сен-Сиран. Ришелье, понимая, какую пользу можно извлечь из личности с подобным характером, если вдруг она отдастся во власть какого-нибудь человека или какой-нибудь идеи, предложил ему епископство, однако тот отказался. Этот отказ стал причиной удивления кардинала, к которой вскоре добавился и повод для гнева.

Гастон, брат Людовика XIII, оставшийся вдовцом после того как мадемуазель де Монпансье умерла при родах, произведя на свет дочь, Великую Мадемуазель, которая, как мы вскоре увидим, при всей своей молодости будет играть во время Фронды куда более важную роль, чем ее отец, так вот, Гастон, повторяем, вступил во второй брак, женившись на принцессе Лотарингской.

Ришелье, против воли которого этот брак состоялся, пожелал расторгнуть его. И тогда все духовенство Франции, подчиняясь его деспотической воле, объявило брак недействительным. Один только аббат де Сен-Сиран утверждал, что брак этот имеет законную силу. Это было уже слишком, и Ришелье приказал задержать аббата, не желавшего ни принимать его благодеяния, ни покоряться его воле, и препроводить его в Венсен. Арест произошел 14 мая 1638 года.

За неделю до этого умер Корнелий Янсений, большой друг аббата де Сен-Сирана, епископ Ипра, что в Бельгии. Этот прелат оставил после себя книгу, которая была трудом всей его жизни и носила название «Августин».

В те времена тонкие вопросы богословия еще не уступили места политическим спорам, имеющим куда более материальную основу. В новой книге говорилось о божественной благодати, то есть о предмете, касаться которого не дозволялось указом папы Урбана VIII. Так что книга была сразу же запрещена, но, поскольку по причине этого запрета она мгновенно получила широкое распространение, во Франции на нее начались нападки, и Сен-Сиран поручил ее защиту Антуану Арно, младшему из двадцати детей адвоката Арно.

Так и возникло движение янсенизма, которое с таким пылом преследовали иезуиты, причем вовсе не потому, что в этой книге содержались нападки на их орден, как можно было бы подумать, а потому, что во Франции она получила заступника в лице аббата де Сен-Сирана, воевавшего с отцом Гарассом, а в качестве защитника — сына адвоката Арно, их старого противника.

Однако вопрос этот не мог оставаться только богословским. Однажды утром Антуан Арно получил от королевы приказ, предписывавший ему отправиться в Рим, чтобы дать его святейшеству отчет в своем образе действий. Этот приказ вызвал тем большую тревогу, что его никто не ожидал. Арно, не желая повиноваться, скрылся, тогда как Университет, членом которого он был, и Сорбонна, в состав которой он незадолго до этого вошел, отправили к королеве депутации с просьбой отменить данное ею распоряжение.

В то же время Парламент, в котором с каждым днем все более назревала готовность к бунту, пошел еще дальше, ибо он заявил канцлеру, что свободы галликанской церкви не позволяют, когда речь идет о вопросах веры, судить француза нигде, кроме Франции, и вследствие этого считает Антуана Арно не обязанным подчиняться приказу королевы.

На этот раз вопрос оказался серьезным, поскольку из богословского он сделался политическим. Анне Австрийской пришлось уступить. Королевские прокуроры и адвокаты заявили, что ее величество не отменит своего распоряжения публично, поскольку такая отмена противна достоинству монарха, но она согласится с заступничеством Парламента, причем не только в связи с этим частным делом, касающимся лично сьера Арно, но и в связи с подобными делами в будущем.

С этого времени тех, кто взял сторону сочинения «Августин», а также его заступника и защитника, стали называть янсенистами. Позднее мы увидим, как основные положения янсенизма развивали отшельники Пор-Рояля.

Завершило год первое представление «Родогуны», одного из шедевров Корнеля. Это произведение, если верить вступительному слову, предшествующему пьесе, входило в число тех сочинений поэта, к каким он питал особое расположение. Упомянутое вступительное слово любопытно простосердечным восхищением, которое сам автор высказывает по отношению к своей трагедии.

«В ней, — говорит он, — есть одновременно красота сюжета, новизна вымысла, крепость стихов, легкость выражения, основательность рассуждений, пыл страстей, нежность любви, и это удачное соединение устроено таким образом, что с каждым актом она поднимается на все более высокую ступень: ее второй акт превосходит первый, третий стоит выше второго, а последний берет верх над всеми другими. Действие в ней единое, значительное и законченное; его продолжительность если и больше времени ее представления на сцене, то лишь совсем немного; оно разворачивается в течение одного дня, заполненного самыми яркими событиями, какие только можно вообразить, а единство места в ней вполне согласуется с тем, как я разъясняю его в третьем из моих рассуждений, но с той поблажкой, какую я прошу для театра».