Людовик XIV и его век. Часть первая

Незадолго до того, как Бассомпьер был заключен в Бастилию, он повстречался с г-ном де Ларошфуко, который выкрасил себе бороду и волосы.

— Черт побери, Бассомпьер! — воскликнул Ларошфуко, давно не видевший графа. — Какой же вы потолстевший, пожирневший, поседевший!

— А какой же вы, — отвечал Бассомпьер, — накрашенный, напомаженный, нафуфыренный!

Оказавшись в Бастилии, Бассомпьер дал обет не бриться, пока не выйдет на свободу. Но, встретившись в тюрьме с г-жой де Гравель, он нарушил свой обет, которому в течение целого года оставался верен.

В Бастилии он познакомился с академиком Эспри.

— Вот человек, — сказал он, расставаясь с Эспри, — в самом деле являющийся хозяином владения, имя которого он носит.

Все узники, содержавшиеся вместе с ним в Бастилии, строили радужные расчеты. Один говорил: «Я выйду отсюда тогда-то», другой: «А я тогда-то». Бассомпьер же говорил:

— Ну а я уйду отсюда, когда уйдет господин дю Трамбле.

Господин дю Трамбле был комендантом Бастилии. Он получил эту должность благодаря Ришелье и, следовательно, должен был, скорее всего, лишиться ее, когда кардинал умрет или впадет в немилость. И потому, как только Ришелье тяжело заболел, г-н дю Трамбле навестил Бассомпьера.

— Ну вот, господин граф, — заявил он, — его высокопреосвященство умирает, и я полагаю, что вам недолго здесь оставаться.

— И вам тоже, господин дю Трамбле! — ответил Бассомпьер, по-прежнему верный своей мысли.

Однако после смерти кардинала г-н дю Трамбле сохранил свою должность, а Бассомпьер обрел свободу. Однако теперь он сам не пожелал выйти из тюрьмы.

— Я высшее должностное лицо, — заявил он, — верный слуга короля, а со мной обошлись недостойно! Я не выйду из Бастилии до тех пор, пока король лично не попросит меня об этом. К тому же мне больше не на что жить!

— Полноте! — сказал ему маркиз де Сен-Люк. — Поверьте мне, все равно выходите отсюда, а затем, если уж вам очень захочется, вы вернетесь обратно.

Выйдя на свободу, Бассомпьер немедленно занял свою прежнюю должность командующего швейцарской гвардией. И тогда он опять поставил на должный уровень свой стол, который вскоре снова оказался лучшим при дворе.

Бассомпьер был еще приятен собой и хорошо выглядел, хотя ему уже исполнилось шестьдесят четыре года, и, как и в дни молодости, сыпал остротами. Примерно в это время г-н де Мареско, посланный в Рим, чтобы выхлопотать кардинальскую шапку для г-на де Бове, духовника королевы, провалил возложенное на него поручение и явился ко двору сильно простуженный.

— Это неудивительно, — сказал Бассомпьер, — ведь из Рима он вернулся без шапки.

Поскольку Бассомпьер обладал превосходным здоровьем и часто говорил, что все еще не знает, где у него желудок, ему не приходило в голову беречь себя, и случилось так, что после великолепного ужина в доме у г-на д’Эмери он заболел; тем не менее, после того как он пролежал в постели десять дней, ему стало лучше и он поднялся; однако Ивлен, медик королевы, который приехал лечить его, но имел дела в Париже, поторопил его вернуться в столицу. Прибыв в Провен, Бассомпьер остановился в лучшей гостинице и ночью, во сне, умер без всяких страданий. Тело маршала было перевезено в его дом в Шайо, где его и похоронили.

Тем не менее, если верить г-же де Мотвиль, смерть этого человека, занимавшего столь важное место в начале того столетия, не произвела большого впечатления при дворе; его остроумие и его манеры устарели, а это значит, что, поскольку все другие знатные вельможи уже умерли, этот важный вельможа, все еще остававшийся в живых, мешал молодым дворянам, которым примером для подражания служил тогда герцог Энгиенский и которых называли в то время птиметрами. Впрочем, вот что говорит г-жа де Мотвиль о Бассомпьере.

«Об этом вельможе, которого так любил Генрих IV и которому так покровительствовала Мария Медичи, которым так восхищались и которого так хвалили в его молодости, в наше время никто не горевал. Он еще сохранил остатки своей былой красоты, был учтив, обязателен и щедр; однако молодые люди терпеть его не могли. Они говорили о нем, что он более не в моде, что он чересчур часто рассказывает всякие небылицы, что он всегда говорит о себе самом и своем времени; видела я и немало таких, у которых доставало непорядочности поднимать его на смех за то, что он любил радушно принимать их у себя, даже если ему самому не на что было пообедать. Помимо недостатков, которые они у него находили и к части которых у меня было точно такое же отношение, ему ставили в вину как великое преступление то, что он любил нравиться, любил пышность и, принадлежа ко двору, при котором господствовала учтивость и уважение к дамам, продолжал жить, придерживаясь тех же правил, при дворе, где, напротив, мужчины считают едва ли не за стыд проявлять учтивость по отношению к дамам и где неумеренное честолюбие и скупость являются лучшими добродетелями самых знатных вельмож и самых порядочных людей этого века…

А между тем, — добавляет г-жа де Мотвиль, — старость маршала де Бассомпьера стоила куда больше молодости некоторых самых вежливых людей нынешнего времени».

Примерно в это же самое время скончался принц де Конде; однако о нем нечего сказать, кроме того что он был отцом герцога Энгиенского, которого с этого времени в свой черед стали называть принцем де Конде, или просто господином Принцем.

XV. 1647–1648

Сводка военных действий. — Мазаньелло в Неаполе. — Притязания герцога де Гиза. — Его безумная страсть к мадемуазель де Понс. — Шелковый чулок. — Лекарство. — Белый попугай. — Ученые собаки. — Успехи герцога в Неаполе. — Его падение. — Спокойствие внутри королевства. — Семейство Мазарини. — Племянницы и племянники кардинала. — Их брачные союзы. — Поль де Гонди. — Его первые шаги. — Его дуэли. — Племянница булавочницы. — Чувства Ришелье к Гонди. — Путешествие Гонди в Италию — Игра в мяч. — Гонди представлен Людовику XIII. — Он становится коадъютором. — Его щедроты. — Бунт по случаю новых налогов. — Новые указы. — Сопротивление нарастает.

Между тем время шло, война за границей продолжалась, а вражда между регентшей и Парламентом становилась все более ожесточенной. Соединенные провинции разорвали союз с Францией, действуя по наущению Испании, которая добилась своей цели, воспользовавшись безумием принца Оранского. Принц де Конде заместил в Испании графа д’Аркура, но, несмотря на присутствие двадцати четырех скрипачей, с которыми он шел на штурм, его войска были отброшены от Лериды; маршал де Гассион был ранен под Лансом и умер от ран; наконец, Неаполь взбунтовался по призыву Мазаньелло, рыбака из Амальфи, который, пробыв двадцать пять лет лаццарони, три дня королем и один день безумцем, был убит теми, кто сопутствовал ему в рыбной ловле, королевской власти и безумии. Тотчас же все мелкие князьки Италии стали домогаться неаполитанской короны, которая упала с головы лаццарони и примерить которую предстояло нашему старому знакомому, герцогу де Гизу, на время потерянному нами из виду, но с позволения читателя появляющемуся опять, чтобы на глазах у нас совершить новые безумства, не менее любопытные, чем те, какие мы уже знаем.

Влюбившись сначала в настоятельницу монастыря в Авне, а затем в ее сестру; женившись сначала в Невере на принцессе Анне, а затем в Брюсселе на графине Буссю и объявив себя рыцарем герцогини де Монбазон, наш бывший архиепископ влюбился в конце концов в мадемуазель де Понс.

Мадемуазель де Понс была очаровательной и остроумной особой, принадлежавшей к свите королевы и обладавшей восхитительной фигурой и необычайно привлекательным лицом, которому можно было поставить в упрек лишь несколько избыточный румянец; но то, что модницам того времени, которым удавалось придавать себе подобную свежесть лица лишь с помощью румян, казалось недостатком, в глазах г-на де Гиза было достоинством. Так что он объяснился ей в любви, и честолюбивая особа, увидев в этом объяснении возможность вступить в брак с последним главным представителем владетельного рода, дала понять принцу, что она ненадолго останется равнодушной к любви, подлинные доказательства которой ей будут даны.

Герцог де Гиз столько раз в жизни давал доказательства своей любви, что любой другой исчерпал бы все их запасы; но воображение принца никогда не запаздывало. Прежде всего он пообещал мадемуазель де Понс жениться на ней.

— Простите, монсеньор, — промолвила она, — но ходит слух, что у вас уже есть две жены, и, признаться, у меня нет никакого желания попасть в сераль.

— Что до этого, — отвечал герцог, — то вы напрасно беспокоитесь; когда вы скажете мне, что любите меня, я немедленно отправлюсь в Рим и получу от его святейшества буллу о признании моих прежних браков недействительными.

— Дайте мне доказательство вашей любви, — повторила мадемуазель де Понс, — и тогда я скажу вам, люблю ли я вас.

Первое доказательство любви, которое принц дал мадемуазель де Понс, заключалось в том, что он похитил шелковый чулок, снятый ею с себя, и стал носить его вместо пера на своей шляпе. Эта новая мода наделала много шума при дворе. Все сбегались к окнам, чтобы поглядеть на г-на де Гиза, когда он проезжал мимо. Но принц нисколько не тревожился из-за этого и на протяжении целой недели продолжал с грустным видом носить это странное украшение на своей шляпе.

Уже одно это было вполне достаточным доказательством безумной страсти, но мадемуазель де Понс, отличавшаяся чрезвычайной взыскательностью, не удовольствовалась им и потребовала новых доказательств. Господин де Гиз счел своим долгом представить их юной особе.

Двор находился в то время в Фонтенбло, и г-н де Гиз, не желая разлучаться с мадемуазель де Понс, отправился туда вслед за двором. К несчастью, мадемуазель де Понс заболела и не выходила из своей комнаты. Господин де Гиз обосновался на лестнице и всем, кто поднимался по ней и кому его пол или род занятий давали право войти в комнату мадемуазель де Понс, поручал сказать ей, что он ее покорнейший слуга.

Среди тех, кто поднимался по лестнице, г-н де Гиз увидел аптекарского помощника. Он подошел к нему и поинтересовался, что тот несет в своем фартуке; малый вытащил из фартука склянку, содержавшую какую-то очень темную жидкость, и ответил, что это лекарство, предназначенное для мадемуазель де Понс.

Принц вынул из кошелька пистоль, дал его аптекарю и, заявив, что он берет это лекарство себе, велел ему вернуться в аптеку и приготовить еще одну порцию точно такого же снадобья.

— Но что же я скажу мадемуазель де Понс, которая с нетерпением ждет лекарство? — возразил аптекарский помощник.

— Скажи ей, любезный, — отвечал герцог де Гиз, с самым сентиментальным видом выпивая это гнусное пойло, — что раз она больна, то и я должен быть болен, ибо если одна моя половина охвачена болезнью, то другая никак не может быть здоровой.

С этими словами принц удалился в свои покои, где жестокие колики удерживали его весь день; но при каждом приступе он во всеуслышание выражал радость по поводу того, что испытывает ту же боль, какую должна была испытывать его возлюбленная.

Мадемуазель де Понс была тронута, но не убеждена, и потребовала дать ей третье доказательство.

И вот однажды она изъявила желание иметь белого попугая.

Как только это желание прозвучало, г-н де Гиз выбежал из дома и начал носиться по всему Парижу, пытаясь раздобыть нужную птицу, но это оказалось нелегким делом. И тогда он приказал разгласить на всех перекрестках, что даст сто пистолей любому, кто принесет ему птицу, похожую на ту, какую хочет иметь мадемуазель де Понс. Прошла неделя, в продолжение которой г-н де Гиз обегал все лавки торговцев птицей, всех ярмарочных фокусников и всех содержателей зверинцев. Но все было тщетно; несмотря на свои хлопоты, труды и траты, он сумел раздобыть лишь белого попугая с желтой головой.

— Мадемуазель, — сказал он, обращаясь к юной фрейлине, — я в отчаянии, что так плохо исполнил ваше желание; но соблаговолите прогуляться по Кур-ла-Рен, и вы увидите там зрелище, которое, надеюсь, вас позабавит.

Мадемуазель де Понс села в карету вместе с мадемуазель де Сен-Мегрен, своей подругой, и герцогом де Гизом. Приехав в Кур-ла-Рен, она увидела, что обе стороны аллеи заполнены учеными собаками. Господин де Гиз собрал в этом месте всех четвероногих артистов столицы, и все они по команде прыгали исключительно ради одной мадемуазель де Понс, отказываясь прыгать ради самых великих монархов Европы.

Собак было около двух тысяч. Мадемуазель де Понс не могла устоять против подобного доказательства любви; она протянула принцу руку, и с уст ее слетели слова «Я вас люблю», которых он так долго ждал. Принц едва не умер от радости и, ни на кого не возлагая заботу добиваться у его святейшества разрешения на развод, уже на другой день отправился в Рим, обменявшись перед этим с мадемуазель де Понс торжественными клятвами в вечной любви.

По чистой случайности г-н де Гиз оказался в столице христианского мира как раз в то время, когда в Неаполе освободился трон. Герцог подумал, что завоевание какой-либо короны явится неплохим доказательством любви, которое вполне можно будет добавить к тем, какие он уже дал своей возлюбленной. Вспомнив, что Иоланда Анжуйская, дочь неаполитанского короля Рене, была замужем за одним из его предков, он, со свойственной ему способностью мгновенно принимать решения, являвшейся одной из характерных черт его рыцарского воображения, тотчас написал предводителям восстания:

«Герцог де Гиз, в жилах которого течет неаполитанская кровь, находится в Риме и предлагает вам свои услуги».

Одновременно он послал ко двору Франции курьера с письмами на имя короля, королевы, герцога Орлеанского и кардинала Мазарини. Господин де Гиз извещал их, что, поскольку Неаполитанское королевство сделалось ничейным, он намерен захватить его и тем самым нанести большой ущерб Испании, с которой Франция вела тогда войну. В частной депеше к своему брату он подробно разъяснял ему разработанный им план и давал указания относительно переговоров с французским двором.

Однако во Франции все знали герцога де Гиза как вертопраха и его замысел расценили как сумасбродство.

Герцог де Гиз имел в качестве денежного подспорья всего лишь четыре тысячи экю золотом, а вся его армия состояла всего лишь из шести дворян, находившихся на службе у его семьи; однако на боку у него висела шпага его прадеда Франсуа, а в груди билось сердце его деда Генриха. 11 ноября он на рыбачьей лодке отплыл из Рима и неделю спустя написал кардиналу Мазарини:

«Мне удалось добиться успеха, монсеньор, и теперь я герцог Неаполитанской республики; однако все здесь я застал в таком беспорядке и в такой неразберихе, что без мощной поддержки мне будет трудно удержаться в том же положении».

Мазарини не оказал никакой помощи герцогу, который два месяца спустя оказался испанским пленником в Капуе.

Дело в том, что в это самое время парижский народ подбросил королевскому двору неожиданное занятие, настолько неожиданное, что кардинал де Рец пишет в своих «Мемуарах»: «Тот, кто заявил бы тогда, что в государстве может произойти какая-нибудь смута, прослыл бы безумцем, и не во мнении людей заурядных, а во мнении таких людей, как д’Эстре и Сеннетер», то есть умнейших людей королевства.

Генеральный адвокат Талон был того же мнения, ибо в те дни он писал:

«То ли потому, что все устали говорить о государственных делах и испытывать трудности, которые они с собой приносят, то ли потому, что умы утомились от рассуждений о собственных интересах… все у нас пребывает в величайшем спокойствии».

Единственным событием, беспокоившим тогда двор, была болезнь короля Людовика XIV и герцога Анжуйского, его брата, которые оба захворали оспой в Фонтенбло.

Правда, г-жа де Мотвиль рассказывает, что один из самых опытных и самых осведомленных придворных говорил ей тогда, что он предвидит большие смуты в государстве; но, по словам кардинала де Реца, этого человека воспринимали, несомненно, как безумца, и никто не обращал ни малейшего внимания на его предсказание.

Напротив, все казалось таким устойчивым, что Мазарини, полагая себя навсегда утвердившимся во Франции, решился вызвать из Италии свою семью; это был еще один из тех хитроумных приемов, какие он перенял от кардинала Ришелье, своего предшественника. У него было тогда семь племянниц и два племянника, и он рассчитывал соединить их брачными узами с самыми знатными домами королевства. Этими племянницами кардинала были, во-первых, Лаура и Анна Мария Мартиноцци, дочери его сестры Маргариты, вышедшей замуж за графа Джеронимо Мартиноцци, а во-вторых, Лаура Виттория, Олимпия, Мария, Гортензия и Мария Анна Манчини. Двумя племянниками Мазарини были юный Манчини, которого Людовик XIV ненавидел в детстве настолько сильно, что, как мы видели, не позволял Лапорту вручать ему подсвечник, и Фелипе Джулио Манчини, унаследовавший часть владений кардинала, в том числе герцогство Неверское, на условии, что в будущем он будет носить имя Мазарини наряду с именем Манчини. Все эти Манчини были детьми Джеронимы Мазарини, второй сестры кардинала, которая была женой Микеле Лоренцо Манчини, римского барона. У этого синьора было на самом деле девять детей, но мы будем говорить здесь лишь о тех, что играют определенную роль в нашем повествовании.

Итак, И сентября 1647 года три из этих юных девушек и один из племянников приехали в Париж, сопровождаемые г-жой де Ножан, которая по распоряжению кардинала встречала их в Фонтенбло. Вечером того же дня королева пожелала увидеть детей, и их привезли в Пале-Рояль; Мазарини, притворяясь совершенно равнодушным к ним, вышел, чтобы отправиться спать, через одну дверь, в то время как они входили в другую; однако, поскольку все догадывались, что кардинал не без цели выписал их из Италии, те придворные, что заискивали перед кардиналом, а таких было много, так засуетились вокруг них, что герцог Орлеанский, подойдя к г-же де Мотвиль и аббату де Ла Ривьеру, которые беседовали между собой, произнес столь обычным для него желчным тоном:

— Вокруг этих маленьких девочек собралось столько народу, что я сомневаюсь, в безопасности ли их жизнь и не задушат ли их одними взглядами!

В это время к ним подошел маршал де Вильруа и, не зная, что сказал герцог Орлеанский, в свой черед заметил:

— Эти маленькие барышни теперь небогаты, но скоро у них будут красивые замки, отличные годовые доходы, прекрасные драгоценности и роскошное столовое серебро, а также, возможно, высокие титулы; что же касается мальчика, то, поскольку нужно время, чтобы он вырос, богатство, вполне вероятно, ему лишь привидится.

Маршал де Вильруа никогда не слыл прорицателем, а между тем никогда еще ни одно пророчество не осуществлялось полнее.

Виттория Манчини вышла замуж за герцога Вандомского, внука Генриха IV; Олимпия вышла замуж за графа Суассонского; Мария, чуть было не ставшая королевой Франции, выйдя замуж за Людовика XIV, стала женой Лоренцо Колонна, великого коннетабля Неаполитанского королевства; что же касается юноши, то, как известно, он был убит в сражении у ворот Сент-Антуан.

Между тем после приема у королевы девушки отправились к дяде, который в свой черед принял их, но довольно холодно. Дело в том, что за полгода до этого, показывая одному из своих друзей скульптуры, выписанные им из Италии, он сказал:

— Вот единственные мои родственники, которым я позволю приехать во Францию.

Правда, неделю спустя после приезда племянниц кардинал говорил княгине Анне Колонна, показывая ей всех трех:

— Вы видите этих маленьких девочек? Старшей нет еще двенадцати лет, этой едва исполнилось восемь, а той — девять, но самые знатные вельможи королевства уже сватают их у меня!

Двум их сестрам, равно как их второму брату Джулио и кузине Анне Мартиноцци, предстояло присоединиться к ним позднее: то были Гортензия Манчини, которая тогда только что родилась, и Мария Анна, которой тогда еще не было на свете. Гортензия вышла замуж за сына маршала де Ла Мейре, главнокомандующего артиллерией, Мария Анна — за Годфруа де Ла Тура, герцога Буйонского.

Что же касается двух сестер Мартиноцци, то старшая, Лаура, осталась в Италии и вышла замуж за герцога Моденского, а младшая, Анна Мария, вышла замуж за принца де Конти, брата Великого Конде.

Так что предсказание маршала де Вильруа полностью оправдалось. Однако он не мог предвидеть, что от Олимпии Манчини родится будущий прославленный принц Евгений, который поставит Францию на край гибели, а от Виттории Манчини — будущий прославленный герцог Вандомский, который спасет Францию и о котором скажут, что он не дал французской короне упасть с головы короля Людовика XIV и возложил испанскую корону на голову короля Филиппа V.

Примерно в это же время начал обретать известность человек, который впоследствии будет играть чересчур важную роль, чтобы мы не набросали его портрет, прежде чем вывести его самого на сцену: речь идет о коадъюторе архиепископа Парижского.

Жан Франсуа Поль де Гонди родился в 1613 году в старинной итальянской семье, обосновавшейся во Франции; поскольку у него было два старших брата, он с детства предназначался к духовному званию и 31 декабря 1627 года получил должность каноника собора Парижской Богоматери. Позднее ему дали аббатство Бюзе, но, так как название «Бюзе» по звучанию было слишком близко к слову «бюз», означающему «тупица», он стал именовать себя аббатом де Гонди.

Решение, принятое родителями в отношении его будущности, приводило бедного аббата в отчаяние, ибо сам он, напротив, был весьма склонен к жизни, полной приключений; и потому, питая надежду, что после какой-нибудь серьезной дуэли сутана волей-неволей свалится с его плеч, он попросил однажды брата графини де Мор, которого звали Аттиши, взять его в секунданты, когда тому в очередной раз выпадет случай обнажить шпагу, а так как этот сеньор обнажал ее часто, то аббату де Гонди не пришлось ждать долго. В одно прекрасное утро Аттиши пришел к нему и попросил его передать вызов на дуэль некоему Мельбевилю, гвардейскому офицеру-знаменщику, который, со своей стороны, взял в секунданты родственника маршала де Бассомпьера, того, что умер впоследствии в звании генерал-фельдмаршала имперской армии; четыре противника сошлись позади монастыря Минимов в Венсенском лесу и дрались одновременно на шпагах и пистолетах. Аббат де Гонди ранил Бассомпьера ударом шпаги в бедро и выстрелом в руку, однако тот, будучи старше его годами и сильнее, сумел выбить оружие у него из рук. Затем они разняли своих друзей, которые ранили друг друга.

Эта дуэль наделала много шума, однако не произвела того действия, на какое рассчитывал бедный аббат. Генеральный прокурор начал было расследование, но затем по ходатайству родственников дуэлянтов приостановил его, и аббат де Гонди остался при своей сутане и одной дуэли.

Поскольку первая дуэль не принесла ему никакого успеха, он решил как можно быстрее отыскать повод для второго поединка, и случай представился сам собой.

Аббат ухаживал за г-жой дю Шатле, но эта дама, состоявшая в любовной связи с графом д’Аркуром, обращалась с Гонди, как со школяром. Не имея возможности отомстить даме, аббат решил возложить всю вину на графа и, встретившись с ним в театре, бросил ему вызов; поединок состоялся на другое утро за предместьем Сен-Марсель. В этой второй дуэли аббату повезло куда меньше, чем в первой. Граф д’Аркур, нанеся противнику удар шпагой, которая, к счастью, лишь оцарапала ему грудь, стал теснить его, затем повалил на землю и непременно одержал бы над ним верх, если бы во время этой борьбы не выронил из рук шпагу; и тогда аббат, лежавший под ним, решил перехватить повыше свою шпагу и нанести ему удар в спину; однако д’Аркур, который был старше и сильнее, так крепко сдавил противнику руку, что тому не удалось исполнить свое намерение; они боролись в таком положении, не в силах одолеть друг друга, пока д’Аркур не сказал:

— Встанем, нам не пристало тузить друг друга, как мы это делаем; вы славный малый, я питаю к вам уважение и готов сказать, что не давал вам никакого повода искать со мной ссоры.

Пришлось этим и ограничиться, а так как дело касалось чести г-жи дю Шатле, то эта дуэль не только не наделала шума, но о ней к тому же никому ничего не было известно. Так что аббат остался при сутане и двух дуэлях.

Гонди предпринял еще несколько попыток переубедить своего отца Филиппа Эмманюэля де Гонди, бывшего командующего галерным флотом, но, поскольку отец прочил сына на должность архиепископа Парижского, принадлежавшую членам его семьи, он не желал ничего слушать; так что аббат был вынужден прибегнуть к своему обычному средству и решил попытать счастья в новом поединке.

Без всякого разумного повода он затеял ссору с г-ном де Праленом. Местом дуэли они назначили Булонский лес; секундантом у Гонди был г-н де Мейанкур, а у г-на де Пралена — шевалье дю Плесси. Противники дрались на шпагах. Аббат де Гонди получил сильный удар в грудь, и в ответ нанес Пралену удар в руку; они намеревались продолжить бой, как если бы ничего не случилось, однако секунданты разняли их. Аббат привел с собой свидетелей, надеясь, что будет возбуждено судебное дело, однако против судьбы не пойдешь: расследование проведено не было, и аббат де Гонди остался при своей сутане и трех дуэлях.

Тем не менее в один прекрасный день ему показалось, что цель уже близка. Будучи в Фонтенбло, он со сворой г-на де Сувре травил оленя, и, поскольку его лошади сильно устали, ему пришлось взять почтовых, чтобы вернуться в Париж. Так как лошадь под ним оказалась получше, чем у его наставника и лакея, он первым прибыл в Жювизи и велел оседлать своим седлом лучшую лошадь, какая нашлась на конюшне смотрителя станции. Но ровно в эту минуту туда из Парижа, тоже на почтовых, прибыл некто Контенан, капитан небольшой роты королевской легкой конницы, торопившийся ехать далее не меньше аббата де Гонди. Он приказал конюху снять с лошади седло аббата и заменить тем, что принадлежало ему самому. При виде этого аббат подошел к нему и объяснил, что он уже нанял эту лошадь. Контенан, по-видимому не любивший замечаний, ответил Гонди такой увесистой пощечиной, что разбил ему лицо в кровь. Аббат тотчас обнажил шпагу. Контенан сделал то же самое, и между ними завязалась схватка; однако при втором или третьем выпаде Контенан поскользнулся, и, поскольку, пытаясь удержаться на ногах, он ударился кистью руки о какой-то острый обрубок дерева, сильная боль заставила его выпустить из рук шпагу. Вместо того чтобы воспользоваться этим обстоятельством, что не противоречило бы честности, аббат отступил на два шага и предложил Контенану поднять шпагу; тот так и сделал, но взял ее за острие и протянул Гонди рукоятку, рассыпавшись в извинениях, которые тот принял, грустно покачав при этом головой, ибо ему было понятно, что и эта дуэль не лишит его сутаны.

Несчастный аббат, не зная, что еще можно придумать, решил открыто взять себе любовницу и поручил лакею своего наставника отыскать какую-нибудь хорошенькую девушку, которую можно было бы взять на содержание. Лакей тотчас пустился на поиски и в доме какой-то жалкой булавочницы нашел четырнадцатилетнюю девушку поразительной красоты, ее племянницу. Лакей затеял торг с этой женщиной, и в итоге они сошлись на сумме в сто пятьдесят пистолей. Затем девушка была показана аббату, который одобрил сделанный лакеем выбор, после чего лакей снял небольшой дом в Исси, перевез туда племянницу булавочницы и поместил подле нее свою собственную сестру.

На другой же день аббат, которому девочка показалась чрезвычайно хорошенькой, поспешил нанести ей визит. Однако он застал ее в слезах, и все это первое свидание прошло у него в тщетных попытках утешить бедняжку. На следующий день аббат вернулся к ней, надеясь, что уж теперь-то ему посчастливится, но нашел ее в еще большем отчаянии, чем накануне. Наконец, на третий день она заговорила с ним так кротко, так разумно и так благочестиво, что он устыдился совершенного им поступка и, посадив девушку в свою карету, незамедлительно отвез ее к своей тетке г-же де Меньеле, которой стало известно от него обо всем; г-жа де Меньеле поместила девочку в монастырь, где она и умерла лет через десять в ореоле святости. С этого момента аббат понял, что он приговорен к сутане навечно, и смирился со своей участью.

Примерно в это же самое время он писал свою «Историю заговора Фиески», законченную им в восемнадцатилетнем возрасте. Господин де Лозьер, которому он дал ее прочитать, отдал ее, в свой черед, Буароберу, а тот — кардиналу Ришелье. Кардинал прочел ее на одном дыхании и, закончив чтение, в присутствии маршалов д’Эстре и Сеннетера произнес:

— Вот опасный склад ума!

Аббат принял это к сведению, и, поскольку ему было понятно, что ничто не заставит Ришелье отказаться от этого первого впечатления, он решил, что ему проще подтвердить его, связавшись с графом Суассонским, врагом кардинала.

Эта ненависть кардинала Ришелье, которую еще более усилила связь аббата с графом Суассонским, побудила родственников Гонди отправить его в Италию.

Гонди начал свое путешествие с Венеции и, едва приехав в этот город, принялся волочиться за синьорой Вендраниной, одной из самых красивых и самых знатных венецианок; но так как ее всегда окружала толпа поклонников и у нее был очень ревнивый муж, то г-н де Майе, французский посол, видя, что аббат, которого препоручили его заботам, рискует быть убитым, приказал ему уехать из Венеции.

Аббат отправился в Рим. Но стоило ему там оказаться, как с ним случилось приключение, слух о котором докатился до Парижа. Однажды, когда он играл в мяч в Антониановых термах, князь фон Шемберг, имперский посол при папском дворе, велел передать ему приказ освободить для него место; аббат ответил посланцу, явившемуся от имени князя, что если бы его превосходительство попросил бы об этом учтиво, то он поспешил бы откликнуться на его просьбу; но, коль скоро тот вздумал приказывать, он считает себя обязанным ответить ему, что ни от каких послов, кроме посла Франции, приказы не принимает. Тогда князь фон Шемберг через командира своих телохранителей велел передать аббату, что ему лучше по доброй воле покинуть площадку для игры, а не то его заставят сделать это силой. Но вместо ответа аббат бросился со шпагой в руке на посланца, угрожая проткнуть его насквозь. То ли из страха, то ли из презрения к малому числу слуг, которые были с аббатом, князь фон Шемберг удалился.

Проведя год в Италии, аббат де Гонди вернулся во Францию и восстановил свои связи с графом Суассонским. Заговор против кардинала Ришелье, одним из главных участников которого был аббат и которым руководили прямо из Бастилии маршал де Витри, маршал де Бассомпьер и граф де Крамай, должен был вспыхнуть при первом же успехе, одержанном графом Суассонским, который открыто поднял знамя восстания.

В Париже стало известно о победе графа Суассонского в битве при Ла-Марфе, но почти одновременно с этой новостью пришло и известие о смерти графа, который был убит прямо в минуту победы, находясь среди своих сподвижников, причем никто так никогда и не узнал, каким образом произошло это убийство и кто его совершил; было найдено его мертвое тело с пулей в голове, вот и все. Одни утверждали, что это кардинал приказал убить его, другие говорили, что он сам нечаянно убил себя, поднимая дулом пистолета забрало своего шлема. Как бы то ни было, известие об этой смерти расстроило заговор, и Гонди, полагавший, что уж на этот раз он наверняка избавится от сутаны, оказался более, чем когда-либо, привязан к духовному поприщу.

После кончины кардинала Ришелье аббат де Гонди был представлен Людовику XIII своим дядей Жаном Франсуа Гонди, архиепископом Парижским. Король принял его очень милостиво, напомнил ему о проявленной им сдержанности в отношении племянницы булавочницы и о его дуэли с Контенаном, выразив свое удовлетворение по поводу его поведения в двух этих случаях. Это придало аббату смелости просить для себя должность коадъютора архиепископа Парижского; однако просьба, с которой аббат де Гонди обратился к королю, была удовлетворена лишь год спустя, уже во время регентства Анны Австрийской. И тогда аббат, несомненно в предвидении той роли, какую ему предстояло вскоре играть, стал добиваться народной любви, раздавая милостыню. Он сам рассказывает, что с марта по август, то есть менее чем за четыре месяца, издержал на щедроты такого рода тридцать шесть тысяч экю. Господин де Моранжи заметил ему, что подобные расходы несоразмерны с его состоянием.