Людовик XIV и его век. Часть первая

Но, как мы видели, правление Людовика XIII было недолгим.

Кардинал умер 4 декабря 1642 года, а 19 апреля 1643 года король слег на мучительный одр болезни, который ему не суждено уже было покинуть.

На следующий день, исполняя волю покойного Ришелье, как это было заведено и при его жизни, Людовик XIII назначил королеве-регентше совет, главой которого был поставлен принц де Конде, а членами стали кардинал Мазарини, канцлер Сегье, главноуправляющий финансами Бутийе и государственный секретарь Шавиньи.

Что же касается герцога Орлеанского, которому Людовик XIII простил все его бунты, хотя и не забыл их, то он был назначен главным наместником несовершеннолетнего короля, но под начальством регентши и совета.

Правда, умирая, король доверял своей супруге ничуть не больше, чем своему брату. Когда он уже лежал на смертном одре и Шавиньи заговорил с ним о его прежних подозрениях в отношении Анны Австрийской по поводу заговора Шале, уверяя Людовика XIII в последние часы его жизни, что королева никак не была замешана в этом деле, король ответил:

— В том положении, в каком я теперь нахожусь, я должен ее простить, но мне не следует верить ей.

И в самом деле, за несколько дней до кончины короля прямо на его глазах случилось скандальное происшествие, которое должно было сделать его агонию еще более мучительной, дав ему возможность увидеть из глубины его могилы будущее, словно освещенное вспышкой молнии.

Двадцать пятого апреля король был соборован, и, как некогда старого Тиберия, все уже сочли его мертвым. И вот тогда, среди общего смятения, все личные интересы прорвались наружу. В это время двор был разделен на две главные партии — партию Вандома и партию Ла Мейре.

Скажем пару слов об этой распре, последствиям которой предстоит отразиться на тех событиях, о каких мы ведем речь.

Вспомним, что г-н де Вандом был когда-то губернатором Бретани. Именно в Бретань приезжал за ним великий приор, его брат. Мы уже рассказали, как оба они были арестованы и препровождены в Венсен. Кардинал Ришелье принял тогда на себя управление Бретанью, а умирая, передал его по завещанию маршалу де Ла Мейре. Однако семья Вандомов не желала признавать эту передачу прав, и герцог де Бофор, молодой, красивый, отважный, самонадеянный, любимый народом и уверенный в поддержке королевы, во всеуслышание заявил, что после смерти короля он добром или силой возьмет обратно губернаторство, отнятое у его отца.

И потому, когда все сочли короля мертвым, обе партии, на которые разделился двор, немедленно сплотились под знаменами своих предводителей. Маршал де Ла Мейре вызвал из Парижа всех своих друзей, герцог де Бофор призвал на помощь всех своих сторонников, а герцог Орлеанский окружил себя своими придворными.

Эти три партии — ибо герцог Орлеанский всегда был главой какой-нибудь партии — выглядели столь грозно, что королева, призванная королем и опасавшаяся какого-нибудь столкновения, подозвала к себе герцога де Бофора и, приветствуя его как самого честного человека в королевстве, поручила ему охрану Нового замка, в котором находились король и герцог Анжуйский.

Таким образом, герцог де Бофор в течение целого дня командовал многочисленным отрядом телохранителей и выступал в роли защитника королевских детей.

Эта милость, как нетрудно понять, в высшей степени оскорбила двух человек: во-первых, герцога Орлеанского, который, впрочем, должен был привыкнуть к подобному недоверию,[19] а во-вторых, принца де Конде, который, возможно, заслуживал его ничуть не меньше.

Почти такая же сцена разыгралась сразу после кончины короля.

Стоило Людовику XIII закрыть навеки глаза, как все присутствующие удалились, и только трое, удерживаемые придворным этикетом в траурной комнате, остались подле трупа, который предстояло вскрыть. Для того, чтобы эту операцию можно было произвести, требовалось присутствие одного принца, одного высшего должностного лица и одного дворянина королевских покоев. Карл Амедей Савойский, герцог Немурский, маршал де Витри и маркиз де Сувре отдали останкам своего государя эту последнюю дань своей преданности.

Тем временем Анна Австрийская покинула Новый замок, где лежало тело ее мужа, и направилась к дофину в Старый замок, отстоявший от первого не более чем на триста шагов.

Едва придя туда, королева, которой нужно было договориться с герцогом Орлеанским относительно своего будущего регентства, передала ему через г-на де Бофора просьбу прийти к ней, чтобы утешить ее горе. Герцог Орлеанский поспешил подчиниться приказу королевы, а поскольку принц де Конде вознамерился сопровождать его королевское высочество, то г-н де Бофор заявил, что ему запрещено пропускать к королеве кого бы то ни было, кроме герцога Орлеанского.

— Хорошо, сударь, — сказал принц, — но тогда скажите королеве, что если она хотела передать мне такое приказание, то можно было сделать это через капитана ее телохранителей, а не через вас, не имеющего на то никаких полномочий.

— Сударь, — отвечал герцог де Бофор, — я сделал то, что велела мне королева, и нет во Франции человека, который мог бы помешать мне исполнить приказ королевы.

Конде, который в качестве первого принца крови и одновременно главного распорядителя королевского двора полагал, что у него есть право на исключение, был явно оскорблен этим ответом герцога де Бофора, и с этой минуты между двумя принцами началась ненависть, которая со временем лишь обострялась и последствия которой мы вскоре увидим.

Во время этой встречи королева обо всем договорилась с герцогом Орлеанским. Впрочем, Анна Австрийская приходила в Старый замок лишь для того, чтобы повидаться там со своим деверем и забрать оттуда сына. В тот же день она возвратилась в Париж, в Лувр, где вместе с ней разместился весь двор.

Три дня спустя королева так основательно потрудилась, что все меры предосторожности, принятые покойным королем, чтобы обеспечить исполнение его последней воли, были сведены на нет. Парламент объявил ее регентшей королевства, «дабы она заботилась о воспитании особы его величества и управлении всеми государственными делами, в то время как герцог Орлеанский, его дядя, будет его главным наместником во всех провинциях королевства и главой совета, находясь при этом под властью королевы».

В его отсутствие председательство в совете передавалось принцу де Конде, но также под властью королевы. Кроме того, королева могла по своему усмотрению назначать членов совета для обсуждения первоочередных дел, не будучи обязанной подчиняться решению большинства голосов.

Этот последний пункт, как видим, разрушал всю конструкцию опеки, которую король хотел учинить над Анной Австрийской, и, вместо того чтобы подчинить власть королевы власти совета, напротив, ставил совет в полную от нее зависимость.

Так что ни Мазарини, ни Шавиньи не присутствовали при оглашении этого решения Парламента, что сразу же было замечено, и на них стали смотреть как на людей, впавших в немилость. Итак, из трех человек, рекомендованных Людовику XIII умирающим Ришелье, один, Нуайе, еще при жизни короля отошел от дел, а двое других должны были в свой черед вот-вот сойти со сцены, и то влияние кардинала, какое продолжало тяжким бременем давить на Людовика XIII, его раба, вместе с ними должно было окончательно исчезнуть при Анне Австрийской, его врагине.

Тотчас же вспыхнула всеобщая ненависть к Мазарини и Шавиньи, поскольку оба они стремились заполучить власть покойного кардинала, однако с этой ненавистью все слишком поторопились. Анна Австрийская унаследовала от своего мужа притворство, «это скверное, но необходимое свойство королей», по выражению г-жи де Мотвиль, и готовила второй День одураченных.

Впрочем, как раз в то время, когда все полагали, что Мазарини укладывает свои пожитки, чтобы вернуться в Италию, сам он, с безмятежным лицом и внешне совершенно спокойный, обедал вместе с Шавиньи, своим другом и товарищем по несчастью, как его называли тогда, у командора де Сувре, того, чье имя уже звучало в нашем повествовании в связи с затеянным Шале и герцогом Орлеанским заговором против жизни кардинала Ришелье.

Дружба между кардиналом Мазарини и Шавиньи существовала уже давно. Со времени своего приезда во Францию Мазарини весьма усердно обхаживал Бутийе, который был в величайшей милости у Ришелье, и Шавиньи, который слыл его сыном; оба они всеми силами поддерживали Мазарини, и кое-кто даже уверял, что лишь благодаря неоднократным и настоятельным просьбам, с которыми Шавиньи обращался к Ришелье, Мазарини получил кардинальскую шапку.

Итак, двое друзей, которые, по слухам, поклялись друг другу держаться сообща, независимо от того, хорошо или плохо сложится их дальнейшая судьба, отобедали у командора де Сувре, а после обеда сели играть в карты, как вдруг дверь отворилась и в комнату вошел Беренген.

Увидев первого камердинера королевы, Мазарини догадался, что тот пришел с каким-то делом к нему. Поэтому он тотчас передал свои карты Ботрю и, не смутившись под пристальным взглядом Шавиньи, игравшего за тем же столом, повел Беренгена в соседнюю комнату.

— Монсеньор, — промолвил Беренген, — я пришел к вам с хорошим известием.

— С каким же? — бархатным голосом, холодно улыбаясь, спросил Мазарини.

— Дело в том, что ее величество настроена по отношению к вашему высокопреосвященству куда лучше, чем все полагают.

— И что же заставляет вас делать столь приятные для меня предположения, господин де Беренген?

— Разговор, который мне только что довелось услышать между ее величеством и господином де Бриенном, в котором она, по совету господина де Бриенна, высказалась за то, чтобы сделать вас первым министром.

Вопреки ожиданию вестника, улыбка, появившаяся было на губах кардинала, исчезла; лицо Мазарини вновь приняло холодное выражение, и его бесстрастный, но глубокий взор, казалось, проник в самое сердце Беренгена.

— Так вы слышали этот разговор? — произнес он.

— Да, монсеньор.

— И что же говорил Бриенн?

— Он говорил ее величеству, что поскольку ей необходим первый министр, то лучший выбор, который она может сделать, это вы, ваше высокопреосвященство, и не только потому, что вы опытны в делах, но и потому, что вы всей душой преданы королеве.

— Стало быть, Бриенн ручался за мою преданность? — поинтересовался Мазарини.

— Он говорил, что, по его твердому убеждению, такая великая милость взволнует ваше высокопреосвященство и, поскольку ничто так не привязывает благородные сердца, как признательность, ее величество безусловно может рассчитывать на вас.

— И что же ответила на это королева? — спросил Мазарини.

— Ее величество опасается, что вы, ваше высокопреосвященство, уже взяли на себя определенные обязательства.

Мазарини улыбнулся.

— Благодарю вас, господин де Беренген, — сказал он, — и верьте, что при случае я вспомню о том, что вы потрудились принести мне эту добрую новость.

И он сделал шаг, чтобы вернуться в зал, где шла игра.

— Это все, что вашему высокопреосвященству угодно было мне сказать? — спросил Беренген.

— А что, по-вашему, я еще должен вам сказать?.. Вы сообщили мне, что подслушали разговор, в котором королева обнаружила добрые намерения в отношении меня. Кроме вас, мне некого за это благодарить, и я вас благодарю.

Беренген понял, что Мазарини, опасаясь, несомненно, какой-нибудь ловушки, решил держаться осторожно; он осознавал, какой великой милостью вскоре будет пользоваться хитрый итальянец, и предвидел, что уже на следующий день найдется целая толпа желающих пристроиться к его фортуне, а потому он решил прямо теперь встать на его сторону.

— Послушайте, монсеньор, — сказал он, — я буду откровенен с вашим высокопреосвященством: я пришел не по собственному побуждению.

— Ах так! — воскликнул Мазарини. — От чьего же имени вы пришли?

— Я пришел от имени королевы.

Глаза будущего министра засветились радостью.

— Ну тогда другое дело, — промолвил он. — Говорите, дорогой господин де Беренген, говорите!

Беренген поведал Мазарини, что сам он не слышал беседы королевы с г-ном де Бриенном, однако беседа эта действительно имела место, и ее полностью пересказала ему ее величество.

— В таком случае, — заметил Мазарини, — сама королева поручила вам отправиться ко мне?

— Лично она, — ответил Беренген.

— Вы говорите правду?

— Слово дворянина! Королева желает знать, может ли она положиться на вас и, если она поддержит вас, поддержите ли вы ее?

Тотчас же перейдя от крайнего недоверия к полнейшему доверию, Мазарини сказал:

— Господин де Беренген, возвратитесь к ее величеству и скажите ей, что я без всяких условий вручаю свою судьбу в ее руки. Тем самым я отказываюсь от всех выгод и преимуществ, которые король предоставил мне в своем наказе. Правда, мне трудно это сделать, не уведомив господина де Шавиньи, ибо у нас с ним общие интересы, но я смею надеяться, что ее величество сохранит мой секрет, как и я, со своей стороны, свято сохраню его.

— Монсеньор, — произнес Беренген, — у меня плохая память, и я в самом деле боюсь ослабить силу слов, которые вы употребили, отвечая королеве. Я попрошу принести бумагу, перо и чернила, и, если вам будет угодно, вы изложите мне эти слова письменно.

— Не надо, — сказал Мазарини, — ибо, если мы попросим принести бумагу, перо и чернила, Шавиньи догадается, что между нами происходит какое-то важное совещание, а не простой разговор.

— В таком случае, — промолвил Беренген, вынимая из кармана записную книжку и вместе с карандашом подавая ее кардиналу, — напишите здесь.

Отступать было некуда. Мазарини взял записную книжку и карандаш и написал:

«У меня не будет никаких желаний, кроме желаний королевы. Я охотно отказываюсь теперь от всех преимуществ и выгод, которые мне обещает наказ короля, и со всеми своими интересами безоговорочно отдаюсь несравненной доброте Ее Величества.

Писано и подписано моей рукой.

Ее Величества всенижайший,

всепокорнейший и всепреданнейший подданный

и всепризнательнейший слуга

Джулио Мазарини».

Мазарини вернул открытую записную книжку Беренгену, который прочитал это обещание, а затем покачал головой.

— В чем дело? — спросил кардинал. — Или вы находите, дорогой господин Беренген, что в этой записке сказано не все, что следовало в ней сказать?

— Напротив, — ответил Беренген, — я нахожу, что она составлена очень умело, и я отдал бы многое, да и королева, наверное, тоже, чтобы это было написано пером, а не карандашом… Вы же знаете, монсеньор, карандаш быстро стирается.

— Скажите ее величеству, — заявил кардинал, — что позднее я напишу ей это чернилами, на бумаге, на пергаменте, на стали, на чем ей будет угодно и, если понадобится, подпишусь собственной кровью.

— Прибавьте это в качестве постскриптума, монсеньор, — предложил Беренген, считавший важным все делать добросовестно, — место еще есть.

Кардинал сделал требуемую приписку, и Беренген, чрезвычайно довольный успешным исполнением возложенного на него поручения, отправился с этим письменным обещанием в Лувр.

Королева все еще разговаривала с графом де Бриенном, когда вошел Беренген.

Граф де Бриенн, проявляя скромность, хотел удалиться, но королева удержала его. С великой радостью прочитав то, что написал кардинал, она отдала записную книжку на хранение Бриенну, который, заметив, что, кроме обещания Мазарини, в ней есть много других записей, хотел возвратить ее Беренгену, чтобы тот стер их, однако Беренген отказался взять ее обратно. И тогда в присутствии королевы граф вложил эту записную книжку в конверт и запечатал его, а затем, вернувшись к себе домой, запер ее в шкатулке, откуда он не извлекал ее до тех пор, пока его не попросила об этом королева, то есть до того дня, когда было обнародовано заявление Парламента, которое Мазарини изо всех сил проталкивал, пребывая в уверенности, что он выиграет много больше, чем потеряет.

В тот же день записная книжка была отдана кардиналу принцем де Конде, которого королева хотела сблизить с ним и который одновременно вручил ему патент: посредством этого патента Анна Австрийская не только возвращала Мазарини утраченную им должность, но и назначала его главой своего совета.

И тогда, при виде этого фавора, столь же великого, сколь и неожиданного, возобновились старые, уже почти забытые слухи: поговаривали, будто еще с 1636 года кардинал был любовником королевы.

Этими слухами, которым, к несчастью, Анна Австрийская дала серьезное подтверждение своим последующим поведением, оказывалось объяснено чудесное рождение Людовика XIV после ее двадцатидвухлетнего бесплодия. Таким же образом позднее окажется объяснена, возможно, и тайна человека в железной маске.

X. 1643–1644

Герцог Энгиенский. — Принц Генрих де Конде. — Шарлотта де Монморанси. — Балет и Генрих IV. — Последняя любовь Беарнца. — Король, переодетый в форейтора. — Гассион. — Ла Ферте-Сенектер. — Дон Франсиско де Мело. — Битва при Рокруа.

Все эти великие перемены, при всей их важности, совершились в течение всего лишь пяти дней. На шестой день стало известно о победе при Рокруа, предсказанной на смертном одре Людовиком XIII, которому это открылось в видении.

Да позволят нам сказать несколько слов о молодом победителе, который будет играть столь важную роль в общественных и частных делах эпохи Регентства.

Герцог Энгиенский, который вскоре станет известен как Великий Конде, был сын Генриха де Бурбона, принца де Конде, которого называли просто господином Принцем, личности довольно заурядной и известной более всего тем, что во времена регентства Анны Австрийской пять или шесть раз продавал свое повиновение. Ему ставили в упрек два недостатка: во-первых, сильную скупость, а во-вторых, малую храбрость. На эти два обвинения он отвечал, что маркиз де Ростен был еще скупее, а герцог Вандомский — еще трусливее. Это было единственное оправдание, которое он мог найти своей трусости и своей скупости.

Принца обвиняли еще и в достаточно общем для той эпохи пороке, и после десяти лет супружества с красавицей Шарлоттой де Монморанси он еще не имел детей, когда, к счастью для Франции, его посадили в Венсенский замок. Мы уже рассказывали о том, как его жена добровольно последовала туда за ним и как во время этого заключения родились герцогиня де Лонгвиль и герцог Энгиенский.

Шарлотта де Монморанси в возрасте пятнадцати лет была так восхитительно красива, что Генрих IV влюбился в нее до безумия, и кое-кто даже утверждал, что как раз по этой причине он накануне своего убийства намеревался начать войну во Фландрии.

Бассомпьер также был страстно влюблен в нее. В своих «Мемуарах» он говорит о ней так:

«Никогда под небесами не было ничего прекраснее мадемуазель де Монморанси, ничего более изящного, ничего более совершенного».

Бассомпьер собирался жениться на ней, но Генрих IV упросил его отказаться от этого брака. Бедный король, которому было тогда пятьдесят пять лет, влюбился в нее так, как если бы ему было всего лишь двадцать.

Вот каким образом вспыхнула в нем эта страсть.

Это случилось в начале 1609 года. Королева Мария Медичи задумала устроить балет, к участию в котором она привлекла самых красивых придворных дам, а потому, следовательно, в их числе оказалась и мадемуазель де Монморанси, которой тогда было не больше тринадцати или четырнадцати лет. Однако по случаю этого балета король и королева серьезно поссорились. Генрих IV желал, чтобы в нем участвовала г-жа де Море,[20] а королева этого не хотела; с другой стороны, королева хотела, чтобы в балете танцевала г-жа де Вердерон, а король решительно воспротивился этому.