Людовик XIV и его век. Часть первая

— Когда же до меня дойдет добрая весть, что мне следует идти к Богу?

Восьмого мая болезнь усилилась, а 9-го король впал в забытье, так сильно обеспокоившее врачей, что они стали всячески шуметь, чтобы разбудить его; но, не сумев ничего добиться и опасаясь, что это забытье приведет больного к смерти, они поручили отцу Дине, исповеднику короля, привести его в чувство. И тогда отец Дине нагнулся к его уху и трижды прокричал:

— Государь, вы меня слышите? Соблаговолите проснуться, ваше величество; вы уже так давно не принимали никакой пищи, что все стали бояться, как бы столь продолжительный сон не ослабил вас.

Король проснулся и с полным присутствием сознания произнес:

— Я прекрасно слышу вас, святой отец, и не порицаю вас за то, что вы разбудили меня; но я порицаю тех, кто заставил вас сделать это, ведь им известно, что я не сплю по ночам, и вот теперь, когда мне удалось хоть немного уснуть, они будят меня!

Затем, обращаясь к своему первому лейб-медику, он сказал:

— Неужто вы полагаете, сударь, что я страшусь смерти? Не думайте так, ибо, даже если мне придется умереть в этот час, я готов.

Потом он повернулся к исповеднику:

— Так что, пришло время умирать?.. В таком случае, исповедуйте меня и препоручите мою душу Господу.

На следующий день, 10-го, король почувствовал себя еще хуже, и, когда, с целью придать ему сил, его хотели насильно заставить съесть ложечку растаявшего студня, он промолвил:

— Ах, господа, сделайте милость, дайте мне спокойно умереть!

В тот же день, около четырех часов пополудни, в спальню короля привели дофина, чтобы он повидал отца; однако король спал. Полог кровати был отдернут, и можно было заметить, что лицо умирающего уже обезображено смертью. Дюбуа, один из камердинеров короля, подошел к маленькому принцу и сказал ему:

— Монсеньор, хорошенько посмотрите, как спит король, чтобы вам вспоминался ваш отец, когда вы вырастете.

Затем, когда дофин испуганными глазами посмотрел на короля, Дюбуа передал мальчика г-же де Лансак, его гувернантке, которая собралась удалиться вместе с ним, как вдруг Дюбуа спросил ребенка:

— Хорошо ли вы видели вашего отца, монсеньор, и вспомните ли вы его?

— Да, — отвечал ребенок, — у него открыт рот, а глаза закатились.

— Монсеньор, а вам хочется быть королем? — спросил его камердинер.

— О, конечно, нет, — ответил дофин.

— А если ваш папенька умрет?

— Если папенька умрет, я брошусь в могилу.

— Не говорите ему больше ничего такого, Дюбуа, — произнесла г-жа де Лансак, — он уже дважды отвечал так, и если беда, которую мы все предвидим, случится, то придется следить за ним во все глаза и не отходить от него ни на шаг.

Около шести часов вечера король внезапно проснулся.

— Ах, сударь, — воскликнул он, обращаясь к принцу Генриху Бурбонскому, стоявшему в проходе у его кровати, — какой славный сон я сейчас видел!

— Какой же, государь? — спросил принц.

— Мне приснилось, будто герцог Энгиенский, ваш сын, вступил в схватку с врагом, будто сражение было долгим и упорным и победа долгое время клонилась то на одну сторону, то на другую, но после жестокой битвы осталась за нами.

Это был пророческий сон, ибо несколько дней спустя герцог Энгиенский одержал победу в битве при Рокруа.

В понедельник 11 мая состояние короля стало безнадежным; он чувствовал сильные боли и не мог ничего есть. Весь день прошел у него в жалобах, а у присутствующих — в слезах.

В среду 13 мая ему было очень плохо. Когда те, кто находился рядом с ним, стали уговаривать его выпить хоть немного молочной сыворотки, он какое-то время возражал, говоря, что ему так худо, что, если его вынудят сделать хоть малейшее усилие, он тотчас умрет. Тем не менее окружающие настаивали: два камердинера взяли его под руки, чтобы приподнять; но, как умирающий и предвидел, он был слишком слаб, чтобы выдержать такую нагрузку: он стал задыхаться и едва не испустил дух. Тогда его тотчас снова опустили на подушки, и он долго лежал так, не в силах говорить, а затем, наконец, промолвил:

— Если бы они не положили меня в ту же минуту, все было бы кончено.

Вслед за тем король позвал врачей и спросил у них, сможет ли он, по их мнению, дотянуть до следующего дня, ибо пятница всегда была для него счастливым днем и все битвы и все сражения, начатые им в пятницу, завершались его победой и торжеством над врагами, а потому он всегда желал умереть в пятницу, будучи убежден, что для него нет лучшей смерти, чем умереть в тот день, когда испустил дух Господь наш Иисус Христос.

Врачи, осмотрев больного и пощупав его пульс, объявили ему, что по их мнению, он не сможет дожить до следующего дня.

— Хвала Господу! — произнес тогда король. — Я полагаю, что мне пришло время прощаться со всеми.

Он начал с королевы, которую нежно обнял и которой сказал много всего такого, что она одна могла понять; потом, подозвав дофина и своего брата, герцога Орлеанского, он обнял их обоих несколько раз. После этого епископ Мо, епископ Лизьё и отцы Вантадур, Дине и Венсан вошли в проход за его кроватью и больше оттуда уже не выходили. Спустя некоторое время король подозвал Бувара:

— Пощупайте мой пульс и скажите ваше мнение.

— Государь, — отвечал Бувар, — мне думается, что Господь скоро освободит вас от страданий, ибо я не чувствую больше вашего пульса.

Король поднял глаза к небу и громко произнес:

— Господь мой, прими меня в милосердии твоем!

Затем, обращаясь к присутствующим, он добавил:

— Помолимся Богу, господа.

После чего, глядя на епископа Мо, король промолвил:

— Вы ведь увидите, святой отец, когда придет время читать отходные молитвы, не так ли?.. Впрочем, я заранее пометил их все.

Несколько минут спустя король впал в агонию, и епископ Мо начал читать молитвы. Король уже ничего более не говорил и ничего более не слышал; казалось, дыхание жизни мало-помалу покидало его и все части его тела умирали одна за другой: сначала ступни, затем ноги, потом руки; затем даже хрипы его стали прерывистыми, так что по временам казалось, будто он уже мертв; наконец, без четверти три пополудни, 14 мая 1643 года, в день Вознесения Господня, Людовик XIII испустил последний дух, процарствовав тридцать три года без одного часа.

О Людовике XIII, подлинное место которого в истории указать легче, чем когда дело касается кардинала Ришелье, никогда не было двух суждений, и суд потомства не опроверг суда его современников.

Людовик XIII, звавшийся Справедливым не по причине способности бесстрастно вершить правосудие, а потому, по словам одних, что он родился под знаком Весов, или, по словам других, что кардинал опасался, как бы короля, страдавшего дефектом речи, не прозвали Людовиком Заикой, так вот, Людовик XIII, как это мог видеть читатель, был довольно жалким государем и довольно посредственным монархом, хотя, как и всем Бурбонам, ему была присуща минутная отвага и способность остроумно возразить; зато, как и все Бурбоны, он в высшей степени обладал тем тайным пороком, который политика превратила в королевскую добродетель: неблагодарностью.

Помимо того, он был скуп, жесток и мелок.

Вспомним, как он отказался от посвящения ему «Полиевкта», опасаясь, что придется дать какое-нибудь вознаграждение Корнелю.

После смерти Ришелье он полностью прекратил выплату пенсионов писателям, даже академикам, заявив:

— Господин кардинал скончался, и нам нет нужды более во всех этих людях, которые годны были только на то, чтобы восхвалять его.

Однажды, в Сен-Жермене, он пожелал увидеть роспись расходов придворного штата и своей собственной королевской рукой вычеркнул из списка молочный суп, который генеральша Коке ела по утрам; затем, увидев, что г-н де Ла Врийер, пребывавший, впрочем, в большой милости, велел подавать лично себе печенье, сказал ему при первой же встрече:

— Э, Ла Врийер, да вы, по-видимому, очень любите печенье!

И он отменил печенье Ла Врийера точно так же, как и молочный суп генеральши Коке.

Правда, однажды Людовик XIII показал замечательный пример великодушия. Вскоре после похорон одного из своих камердинеров, очень им любимого, король, по своему обыкновению, просматривал отчет об издержках, чтобы в точности знать, во что обошлось лечение больного, и, увидев запись: «Банка студня для такого-то», воскликнул: «Ах, по мне, так пусть он съел бы шесть таких банок, лишь бы остался жив!»

Это что касается его скупости. Но мы сказали также, что он был жесток.

Первыми его шагами такого рода стали убийство маршала д’Анкра и казнь Элеоноры Галигаи. Позднее, во время осады Монтобана, король безучастно взирал на несколько десятков тяжело раненных гугенотов, лежавших в сухом рву замка, где он разместился, и ожидавших хирурга, которого им так и позабыли прислать. Несчастные люди умирали от жажды, и их буквально пожирали мухи. Так что бедняги корчились от боли и беспрестанно кричали. Людовик XIII не оказал им никакой помощи и даже воспрепятствовал тому, чтобы это было сделано. Напротив, он с великим удовольствием смотрел на их предсмертные мучения и, подозвав к себе г-на де Ла Рош-Гийона, чтобы вместе наслаждаться этим зрелищем, сказал ему:

— Граф, вы только посмотрите, как гримасничают эти храбрецы!

Позднее, когда г-н де Ла Рош-Гийон был при смерти, Людовик XIII послал справиться, как тот себя чувствует.

— Плохо, — отвечал граф, — и потому скажите королю, что если он желает позабавиться, то ему следует поспешить, ибо я вот-вот начну гримасничать.

Известно, насколько сильно и каким образом Людовик XIII любил Сен-Мара. Однако он не только ни на минуту не подумал помиловать своего бывшего фаворита, но в день его смерти, когда пробил час, на который была назначена казнь, король посмотрел на стенные часы, сверил их с карманными и произнес:

— Вот в эту самую минуту господин Главный скорчил, должно быть, прескверную гримасу!

Вот и вся надгробная речь, которой удостоился от Людовика XIII несчастный молодой человек, хотя совсем незадолго до этого король, казалось, испытывал к нему настолько нежную любовь, что проявления ее, как мы видели, порой доходили до смешного.

Это что касается его жестокости. Однако мы сказали еще, что он был мелок.

И в самом деле, у короля была только одна настоящая забава: охота. Но, поскольку он не мог охотиться ежедневно и весь день напролет, ему приходилось заниматься чем-нибудь еще. А так как по характеру он был человеком холодным, унылым и вечно скучающим, то найти развлечение ему было нелегко; поэтому невозможно перечислить все ремесла, какими он последовательно занимался: он изготавливал сети, делал кожаные пушки, вырезал арбалеты, ковал пищали, чеканил монету. Герцог Ангулемский, сын Карла IX, разделявший пристрастие Людовика XIII к этому последнему занятию, говорил королю:

— Государь, нам следовало бы объединиться: я не дал бы вам разориться, показывая вашему величеству, как подменяют золото и серебро, ну а вы не дали мне оказаться повешенным!

Помимо этого, Людовик XIII был хорошим садовником, и ему удавалось намного ранее обыкновенного выращивать зеленый горошек, который он посылал продавать на рынок. Один из его придворных, по имени Монторон, не зная, что этот горошек выращен королем, купил его по весьма дорогой цене и преподнес в подарок Людовику XIII, в руках которого, таким образом, оказались и горошек, и вырученные за него деньги.

Однако мало было научиться выращивать горошек, следовало еще уметь вкусно приправить его. И Людовик XIII, сделавшись садовником, стал затем и кулинаром. Какое-то время им особенно владела страсть к шпигованию, и он пользовался шпиговальными иглами из позолоченного серебра, которые ему приносил его стольник Жорж.

Однажды его охватила страсть к бритью. Он собрал всех своих офицеров и сбрил им бороды, оставив у них на подбородке лишь маленький клочок волос, который стал называться королевской бородкой.

Последним его ремеслом было изготовление оконных рам совместно с г-ном де Нуайе; он проводил за этим занятием целые часы, в то время как все полагали, будто король и министр трудятся во благо Франции.

Кроме того, Людовик XIII был музыкантом, причем довольно хорошим. Когда умер кардинал, король попросил Мирона, чиновника Счетной палаты, сочинить стихи по случаю этого события. Мирон принес ему следующее рондо:

Убрался навсегда великий кардинал, И род его, само собой, загоревал, Но прочие все счастливы, похоже, Что более его не видят рожи. Свою родню бесстыдно он обогащал, Старался для нее, ловчил и воровал И ради выгоды устраивал ей браки, Но, время все убив на драки,             Убрался навсегда. Без страха в клетку угодить теперь мы говорим, Ведь тот, кто двадцать лет над нами измывался, В гробу свинцовом оказался. И бронзовый король вовсю поразвлекался, Когда тот по мосту на дрогах прокатил, ну а засим              Убрался навсегда.

Король счел рондо забавным и переложил его на музыку.

На этот раз он показал себя не просто мелким, но еще и жестоким и неблагодарным.

Ему сочинили эпитафию, заканчивавшуюся двустишием:

Имел лакейских добродетелей он тьму, Но королевских Бог, увы, не дал ему.

IX. 1643–1644

Мазарини. — Его происхождение. — Его первые шаги. — Мнение о нем Ришелье. — Его первый политический опыт. — Предсказание посла. — Противоборствующие придворные партии. — Самый честный человек в королевстве. — Образ действий королевы. — Заявление Парламента. — Начало соперничества. — Мазарини и камердинер королевы. — Записная книжка.

Мы вступаем в новый период, который вот-вот целиком заполнит собой один человек, как это сделал Ришелье в предшествовавшую эпоху. Прежде всего скажем, что это был за человек.

Джулио Мазарини, имя которого, переделанное нами на французский язык, стало звучать как Жюль Мазарен, был сын Пьетро Мазарини, уроженца Палермо, и Ортензии Буфалини, которая происходила из довольно знатной семьи, жившей в Читта ди Кастелло. Сам же он родился в городке Пешина, в Абруцци, 14 июля 1602 года и был крещен в церкви святого Сильвестра в Риме.

Так что в эпоху, к которой мы подошли, ему был сорок один год.

О молодых годах Джулио Мазарини мало что известно; вроде бы он учился в Риме, а затем вместе с аббатом Джироламо Колонна переехал в Испанию. Там в течение трех лет он посещал лекции в университетах Алькалы и Саламанки. Наконец, он возвратился в Рим в 1622 году, когда иезуиты, по случаю причисления к лику святых основателя их ордена, пожелали представить трагедию, что они обычно делали в каких-либо важных обстоятельствах. Содержанием пьесы стала жизнь нового святого, и молодой Мазарини, при общих рукоплесканиях, играл роль Игнатия Лойолы.

Это стало добрым предзнаменованием для человека, решившего посвятить себя дипломатии. Мазарини было тогда двадцать лет. Примерно в это самое время он поступил на службу к кардиналу Бентивольо. В каком качестве? Определенного мнения об этом нет. Его враги говорили, что он служил лакеем. Как бы то ни было, его господин скоро распознал в нем большие способности и однажды, отправившись с молодым человеком к кардиналу-племяннику (так называли кардинала Барберини), сказал ему:

— Монсиньор, я многим обязан вашей прославленной семье, но полагаю полностью расплатиться с ней, отдав вам этого молодого человека, которого я привел с собой.

Барберини с удивлением посмотрел на того, кого представили ему таким лестным образом; однако он не знал его даже в лицо.

— Благодарю вас за подарок, — сказал он. — Но могу ли я узнать, как зовется тот, кого вы мне отдаете с такой прекрасной рекомендацией?

— Джулио Мазарини, монсиньор.

— Но если он таков, как вы это говорите, — поинтересовался недоверчивый прелат, — то почему вы отдаете его мне?

— Я отдаю его вам потому, что недостоин держать его у себя.

— Что ж, — сказал кардинал-племянник, — я принимаю его из ваших рук. Но на что, по вашему мнению, он годен?

— На все, монсиньор.

— Если дело обстоит так, как вы думаете, — промолвил Барберини, — то мы поступим правильно, если пошлем его вместе с кардиналом Джинетти в Ломбардию.

Эта рекомендация открыла Мазарини дорогу к успешной карьере. Ему было дано несколько небольших заданий, которые он исполнил достаточно успешно и которые облегчили ему путь к более ответственным поручениям. Наконец, в 1629 году, когда Людовик XIII, с боем преодолев Сузский проход, вынудил герцога Савойского отпасть от испанцев, кардинал Саккетти, представлявший в Турине папу, возвратился в Рим и оставил Мазарини, наделенного званием интернунция и неограниченными полномочиями, вести переговоры о заключении мира.

Новые обязанности, возложенные на молодого дипломата, вынудили его совершить ряд поездок, одна из которых стала первопричиной его жизненного успеха. В 1630 году он приехал в Лион, был представлен Людовику XIII, находившемуся там в то время, и затем более двух часов беседовал с кардиналом Ришелье, который остался настолько восхищен этим разговором, предоставившим хитрому итальянцу возможность выказать всю изворотливость своего ума и тонкость своих суждений, что, выходя, он сказал:

— Я только что говорил с самым великим государственным человеком, какого мне когда-либо доводилось встречать.

Понятно, что, как только Ришелье возымел подобное мнение о человеке, он должен был привлечь его на свою сторону. Мазарини вернулся в Италию полностью преданным интересам Франции.

Однако все его усилия так и не привели к миру: испанцы осадили Казаль, и французы решили прийти на помощь осажденной крепости. Мазарини, переезжая из одного лагеря в другой, добился вначале перемирия на полтора месяца; затем, по истечении этого срока, видя, что все его попытки умиротворения враждующих сторон оказались бесполезны и французские войска двинулись вперед, чтобы начать сражение, он верхом на коне устремляется в узкое пространство, отделяющее их от испанцев, чтобы попытаться в последний раз воздействовать на маршала де Шомбера. Но тот, в надежде на победу, выдвигает почти неприемлемые условия мира. Мазарини не отчаивается: он мчится к испанцам, уже приготовившимся к бою, обращается к их генералу, преувеличивает силы Франции, выставляет его собственное положение и положение его армии как безнадежные, добивается от него согласия на условия, выдвинутые маршалом де Шомбером, и тотчас скачет во весь опор к нашим войскам, крича: «Мир! Мир!» Но наши солдаты, равно как и их генерал, хотели сражения. На крики Мазарини они отвечают возгласами: «Никакого мира! Никакого мира!», сопровождая их яростной ружейной пальбой. Однако переговорщик не позволяет себе поддаться страху: держа в руках шляпу, он мчится под перекрестным градом пуль, не переставая кричать: «Мир! Мир!», и останавливается перед Шомбером, который, придя в удивление от того, что до сражения ему дают больше, чем он решился бы требовать после победы, соглашается на мир и приказывает своим войскам прекратить огонь. Два часа спустя предварительные статьи мира, утвержденного в следующем году в Кераско, были подписаны прямо на поле сражения.

Желаете знать, что думал в те времена о Мазарини венецианский посол Сагредо? Вот выдержка из одной из его депеш венецианскому правительству:

«Джулио Мазарини, светлейший синьор, внешне очень приятен и хорошо сложен; он учтив, ловок, бесстрастен, неутомим, осмотрителен, прозорлив, скрытен, осторожен, красноречив, убедителен и находчив. Одним словом, он обладает всеми качествами, какие необходимы искусным переговорщикам. Его первый опыт есть опыт подлинно мастерский: тот, кто с таким блеском появляется на мировой сцене, должен будет, без сомнения, занять на ней важное и прекрасное положение. Будучи силен и молод и имея крепкое телосложение, он, если я не ошибаюсь, будет долго пользоваться почестями, которые ему предуготованы, и ему недостает лишь богатства, чтобы шагнуть дальше».

Венецианцы всегда были хорошими пророками в подобных вопросах. Наряду с флорентийцами они слыли самым искусным в делах политики народом. В свое время Людовик XI вызвал во Францию двух венецианцев, чтобы научиться у них тиранству.

Предсказание посла исполнилось в 1634 году. Ришелье, желавший иметь Мазарини подле себя, поспособствовал его назначению вице-легатом в Авиньон. В 1639 году он был отправлен в Савойю в звании чрезвычайного посла: наконец, 16 декабря 1641 года он был возведен в сан кардинала, а 25 февраля следующего года получил кардинальскую шапку из собственных рук Людовика XIII.

Напомним, что умирающий Ришелье рекомендовал королю Людовику XIII трех человек. Это были Шавиньи, Нуайе и Мазарини.