Людовик XIV и его век. Часть первая

В этом споре каждый из них был по-своему прав и по-своему неправ. Однако Мария Медичи, настойчивая в своих желаниях и непреклонная в проявлениях своей воли, в конечном счете восторжествовала над мужем. Побежденный своей супругой, Генрих IV в отместку надулся на нее и заявил, что, раз ему не удалось добиться своего, он не будет присутствовать ни на одной из репетиций этого злосчастного балета. Тем не менее репетиции продолжались, и, поскольку идя на них, нужно было проходить мимо кабинета короля, Генрих строжайше приказал закрывать его дверь, чтобы даже не видеть будущих актеров этого празднества.

В один прекрасный день, когда слуги забыли принять эту привычную меру предосторожности и дверь кабинета оказалась распахнута настежь, король услышал шум в коридоре и, верный своей злопамятности, поспешно подошел к двери, чтобы затворить ее. К несчастью для столь легко воспламеняемого сердца Беарнца, по коридору в это время проходила мадемуазель де Монморанси. Генрих IV остолбенел при виде такой совершенной красоты и, забыв данную им клятву, подобно тому как ему уже доводилось забывать изрядное число других своих клятв, куда более важных, не только не запер дверь, но и, после минутных колебаний, бросился вслед за мадемуазель де Монморанси и прибежал на репетицию.

Между тем, за ту минуту, пока он пребывал в нерешительности, прелестные актрисы, репетировавшие в балетных костюмах, заняли свои места. Они были одеты нимфами и танцевали, держа в руках позолоченные дротики. В тот момент, когда Генрих IV появился в дверях, мадемуазель де Монморанси случайно оказалась напротив него и, опять-таки случайно, подняла свой дротик, но сделала это с таким изяществом и с такой очаровательной улыбкой, что, хотя дротик так и остался в руках прелестной нимфы, Генрих IV был поражен им в самое сердце.

С этого времени придверник уже не закрывал дверь королевского кабинета, и его величество, которого уже куда меньше волновало, будет ли г-жа де Море участвовать в балете, позволил королеве действовать по ее собственному усмотрению. Вот тогда Генрих IV и упросил Бассомпьера отказаться от брака с красавицей Шарлоттой и задумал выдать ее замуж за принца де Конде, наклонности которого были ему известны и с которым он надеялся легко договориться.

Устроить это брак было тем легче, что со своих владений принц получал тогда всего лишь двенадцать тысяч ливров годового дохода. Коннетабль де Монморанси, для которого породниться с принцем крови было великой честью, дал в приданое своей дочери сто тысяч экю, а король, со своей стороны, подарил молодоженам имения, конфискованные у герцога де Монморанси. Именно благодаря этому щедрому дару земли Шантийи, Монморанси, Экуан и Валери перешли во владение дома Конде.

Однако, против ожидания короля, принц де Конде вздумал быть ревнивым мужем; он держал жену взаперти, так что у влюбленного Беарнца не было больше возможности видеть ее, настолько бдительно присматривал за ней муж. И все же, умоляя ее письменно, король добился от юной красавицы, что однажды вечером она появилась у своего окна, распустив волосы и стоя меж двух факелов. Она согласилась на это и была так красива со своими распущенными волосами, что король, как утверждают хроники, едва не лишился чувств от удовольствия видеть ее, и она, не сумев сдержаться, воскликнула:

— Господи Иисусе! Неужто бедный король сойдет с ума?!..

Но это было еще не все; король желал иметь ее портрет и поручил Фердинанду, одному из лучших художников той эпохи, тайком написать его. Бассомпьер, сделавшийся наперсником короля, с тех пор как перестал быть его соперником, дожидался окончания работы и, как только на глазах у него портрет был завершен, унес его с такой поспешностью, что из опасения, как бы изображение на нем не стерлось, пришлось, за неимением лака, смазать его свежим сливочным маслом. Портрет имел большое сходство с оригиналом, и Генрих IV наделал множество глупостей, получив его.

Но нежданная беда поставила под угрозу запоздалую любовь старого короля. Однажды ему сообщили, что принц де Конде, сделавшись еще ревнивее, увез жену в свой замок Мюре, расположенный близ Суассона. Это привело короля в глубокое отчаяние, и с той поры он установил слежку за принцессой, чтобы быть в курсе всех ее действий и попытаться увидеть ее хотя бы украдкой. Как-то раз, поутру, ему стало известно, что г-н де Треньи, деревенский сосед принца де Конде, пригласил принца и принцессу приехать к нему на обед. Генрих тотчас переоделся форейтором, залепил один глаз пластырем и, помчавшись во весь опор и подъехав к дороге в то самое время, когда они по ней проезжали, успел увидеть принцессу. Принц не обратил никакого внимания на этого мужлана, но красавица Шарлотта прекрасно распознала короля в мнимом форейторе.

Однако принц узнал об этой новой безрассудной выходке монарха и усилил надзор за женой. Но тогда принцесса, побуждаемая своими родственниками, а в особенности отцом, коннетаблем, согласилась подписать прошение о разводе. Едва узнав об этом ходатайстве, принц, который был не особенно склонен возвращать полученное приданое, поспешил укрыться в Брюсселе, увезя с собой жену.

И тогда маркиз де Кёвр, посол в Нидерландах, получил приказ похитить прекрасную Шарлотту; но, вовремя уведомленный, принц переехал вместе с ней в Милан.

Всем известно, как в то самое время, когда Генрих IV намеревался выступить в поход, он был убит. После смерти короля принц де Конде вернулся в Париж, где Мария Медичи, выведенная из терпения его непрерывными бунтами, в одно прекрасное утро приказала г-ну де Темину арестовать его и отправить в донжон Венсенского замка. Принц оставался в заточении три года и, ко всеобщему удивлению, принцесса добровольно последовала за мужем в тюрьму. Именно вследствие этого брачного союза, столь неспокойного в начале, и суждено было родиться герцогу Энгиенскому.

Этот молодой принц был столь же храбр, сколь его отец был труслив, и, хотя ему было не более двадцати двух лет, когда произошла битве при Рокруа, он уже пользовался большим уважением в армии.

Под его начальством служили Гассион, Ла Ферте-Сенектер, Л’Опиталь, д’Эспенан и Сиро.

Гассион, который был впоследствии маршалом Франции и умер холостым, заявляя, что жизнь человеческая не стоит того, чтобы передавать ее другому, был одним из самых храбрых офицеров, выслужившихся из рядовых. И потому Ришелье называл его не иначе как Война. Генерал дон Франсиско де Мело дал ему более поэтическое имя — Лев Франции.

Ла Ферте-Сенектер был внук того самого Франсуа Сенектера, а точнее сказать, Сен-Нектера, который оборонял Мец, в то время когда Карл V осаждал его, и о котором герцог де Гиз, оказавшийся запертым вместе с ним в этом городе, сочинил следующий куплет:

Да, Сенектер повоевал, Он в Мец с мечом вступал, Но никогда его не обнажал.

Маршал де Л’Опиталь был тем самым дю Алье, братом г-на де Витри, который убил маршала д’Анкра и о котором Лозьер, младший сын Темина, во всеуслышание сказал:

— Не поручат ли и мне кого-нибудь предательски убить, чтобы произвести затем меня в маршалы Франции, как это сделали с Витри?

Д’Эспенан и Сиро были храбрыми воинами, прекрасно зарекомендовавшими себя.

Неприятельская армия, находившаяся под командованием дона Франсиско де Мело — в его подчинении были генерал фон Бек и граф де Фуэнтес, — состояла из двадцати восьми тысяч человек.

Под командованием герцога Энгиенского было всего лишь пятнадцать тысяч пехотинцев и семь тысяч конников. И потому за два дня до сражения он одновременно с известием о смерти короля получил приказ не вступать ни в какой решительный бой. Но молодого генерала мало заботил этот приказ. Франсиско де Мело заявил, что он намерен взять Рокруа за три дня, а через неделю появится под стенами Парижа. И герцог Энгиенский поспешил преградить ему путь.

Рокруа лежит посреди долины, которая окружена лесом и болотом и в которую нельзя вступить иначе, как пройдя через длинные и труднопроходимые теснины, однако со стороны Шампани туда можно попасть, преодолев поросшее лесом и вереском пространство всего лишь в четверть льё. Эта долина, пересеченная ручьем, способна вместить две армии от двадцати пяти до тридцати тысяч человек каждая; однако надо было добраться до долины, а Франсиско де Мело не только удерживал в ней лучшие позиции, но еще и овладел всеми теснинами, которые туда вели.

Накануне сражения собрался военный совет. Маршал де Л’Опиталь, которого в качестве наставника приставили к молодому генералу, заодно с Ла Ферте-Сенектером и д’Эспенаном полагали, что следует ограничиться отправкой в крепость подкрепления; однако Жан де Гассион и Сиро высказались за то, чтобы принудить неприятеля снять осаду, и, поскольку молодой принц присоединился к их мнению, оно взяло верх. Решено было захватить теснину, которая вела в сторону Шампани.

Восемнадцатого мая герцог Энгиенский разделил свои войска на две линии, предшествуемые авангардом и поддерживаемые резервом; он взял на себя командование первой линией, вторую доверил маршалу де Л’Опиталю, авангард отдал Гассиону, а резерв — Сиро.

На рассвете французская армия появилась у входа в теснину, которую Гассион обнаружил плохо охраняемой, ибо дон Франсиско де Мело не ожидал такого дерзкого наступления. Так что после недолгого сопротивления, оказавшегося менее упорным, чем этого можно было ожидать, проход был захвачен, и французы вошли в долину и поднялись на холм, где герцог Энгиенский тотчас построил их в боевом порядке, оперев свой правый фланг на лес, а левый на болото и оставив позади себя только что захваченную теснину. Напротив, на небольшом возвышении, расположилась испанская армия, занявшая боевые позиции параллельно нашей армии и отделенная от нее небольшой ложбиной, которая, естественно, создавала помеху для той из двух армий, которая решилась бы пойти в наступление.

Увидев французскую армию, дон Франсиско де Мело послал генералу фон Беку, который командовал шеститысячным отрядом, стоявшим в одном дневном переходе от лагеря, приказ не теряя ни секунды идти на соединение с ним.

Испанский полководец выстроил свою армию в том же порядке, что и наш, принял на себя командование ее правым крылом, командование левым крылом предоставил герцогу де Альбукерке и отдал под начальство графа де Фуэнтеса, своего старого генерала, ту старую испанскую пехоту, что славилась во всей Европе и составляла резерв испанской армии. Граф де Фуэнтес, восьмидесятилетний подагрик, уже не мог держаться в седле, и его носили на носилках впереди этого резервного отряда.

В шесть часов вечера французская армия завершила свои передвижения, и тотчас же началась яростная канонада, ставившая нас в исключительно невыгодное положение, ибо вражеская артиллерия была многочисленнее нашей и лучше размещена. И тогда герцог Энгиенский приказал атаковать неприятеля, но в тот момент, когда он намеревался совершить этот маневр, неожиданное происшествие вынудило его обратить внимание в другую сторону.

Ла Ферте-Сенектер, командовавший левым крылом под началом маршала де Л’Опиталя, видя, что сражение вот-вот начнется, решил воспользоваться отлучкой маршала — тот был вызван к принцу и в это время получал от него приказания, — чтобы приобрести славу человека, в одиночку освободившего город Рокруа, напротив которого он находился. И вот, вместо того чтобы оставаться на месте и ожидать распоряжений командующего, он встал во главе своей кавалерии и пяти батальонов пехоты, пересек болото и подступил к городу, оголив таким образом левый фланг французской армии и подвергнув остальную ее часть опасности оказаться окруженной врагом. Франсиско де Мело был слишком опытным полководцем, чтобы не воспользоваться подобной ошибкой противника: он двинул вперед всю свою линию, чтобы отрезать Ла Ферте-Сенектера и его кавалерию от главных сил армии. Однако герцог Энгиенский в один миг все увидел и все понял; он тотчас остановил свои колонны, хотя они уже вступили в открытое пространство, разделявшее армии, и должны были вот-вот столкнуться с войсками испанского генерала.

В то же самое время Ла Ферте-Сенектер получил приказ возвратиться на свое место, которое он столь безрассудно оставил. Ла Ферте заслуживал строгого наказания, но, поскольку беда оказалась не такой большой, какой она могла бы быть, он отделался строгим внушением и, признав свою ошибку и объяснив побудительную причину, заставившую его поступить так, поклялся искупить на следующий день свою вину, будь то даже ценой собственной жизни.

День, хотя он и не стал кровавым, был утомительным; обе армии оставались на занятых ими позициях, чтобы на следующий день быть всецело готовыми сражаться. Каждый спал подле своего оружия, и на другое утро герцога Энгиенского, который, без сомнения, лег очень поздно, застали спящим таким крепким сном, что его с трудом разбудили.

То же самое Плутарх рассказывает об Александре Македонском. Победитель битвы при Арбелах и победитель битвы при Рокруа были почти одного возраста: старшему из них не было и двадцати пяти лет, а в двадцать пять лет первой потребностью человека является сон.

Принц сел на коня. По сравнению со вчерашним днем никаких перемен в позиции испанской армии не произошло. Однако ему доложили, что ночью дон Франсиско де Мело приказал устроить засаду в лесу, который простирался до ложбины, разделявшей армии, поместив там отряд из тысячи мушкетеров. Принц понял, что они находятся там для того, чтобы взять его во фланг, когда сам он пойдет в атаку. И он решил без промедления разгромить их.

Он устремился в лес, и вскоре все было кончено. Рассеянные, порубленные, взятые в плен или убитые, в течение одной минуты все эти мушкетеры были уничтожены. И тогда герцог Энгиенский приказал Гассиону встать во главе пехоты правого крыла и пройти через лес, тогда как сам он, во главе кавалерии, разгоряченной этой первой победой, атакует с фронта тех, кого Гассион возьмет во фланг.

Как мы уже говорили левым крылом испанской армии командовал герцог де Альбукерке, который, не зная, что его мушкетеры разгромлены, спокойно ожидал, когда они начнут атаку. Так что его охватило великое удивление, когда он увидел, что к нему приближается вся эта кавалерия, нисколько не потревоженная и предводительствуемая герцогом Энгиенским; и в то же самое время, когда принц атаковал его с фронта, герцог де Альбукерке заметил, что его собирается взять во фланг Гассион. Немедленно отрядив восемь эскадронов для противодействия Гассиону, он без всякой боязни с остальными своими отрядами ожидал принца; но эти два удара оказались настолько сильными, что, с одной стороны, его пехота была смята кавалерией герцога Энгиенского, а с другой стороны, его кавалерия была отброшена назад пехотой Гассиона. Герцог де Альбукерке употребил все, что было в человеческой власти, чтобы вновь собрать своих солдат, но его ободряющие призывы и его собственный пример были бесполезны: испанцы, которых крошила кавалерия принца и расстреливала пехота Гассиона, обратились в бегство.

На правом крыле победа французов была решительной, но далеко не так обстояло дело на левом крыле, где успех испанцев почти равнялся нашему. Маршал де Л’Опиталь повел свою кавалерию галопом, так что в момент нападения на врага люди и лошади запыхались, а линии ее пришли в полный беспорядок. Поэтому дону Франсиско де Мело понадобилось сделать только один шаг вперед, чтобы заставить ее отступить. Отброшенная назад, кавалерия обрушилась на пехоту Ла Ферте-Сенектера и внесла в ее ряды сильный беспорядок. Мело, воспользовавшись этой минутой, отдал приказ атаковать в свой черед, и эта атака, которую он возглавил лично, оказалась настолько глубокой и настолько губительной, что Ла Ферте, получивший два ранения, был взят в плен вместе со всей своей артиллерией. В это же время маршал де Л’Опиталь, пытавшийся собрать снова свою кавалерию, был ранен пулей, которая раздробила ему руку; после этого французские офицеры, не знавшие еще об успехе герцога Энгиенского, стали смотреть на сражение как на проигранное и, пребывая в этом убеждении, призвали Сиро начать отступление.

Однако Сиро сказал в ответ лишь одно:

— Вы ошибаетесь, господа, сражение не проиграно, ибо неприятель не имел еще дела с Сиро и его товарищами!

И тотчас же, вместо того чтобы трубить отступление, он в свой черед приказал идти в атаку и бросился со своим резервом навстречу Мело, который уже считал себя победителем, но внезапно, к великому своему удивлению, был вынужден остановиться перед железной стеной.

В то же самое время герцог Энгиенский, узнав о бедственном положении своего левого крыла, помчался со своей кавалерией на помощь ему и с криками «Франция! Франция!» напал на Мело с тыла.

Испанский полководец, зажатый меж двух огней, стал жертвой собственной победы. Атакованный с фронта генералом Сиро, который перешел в наступление, с тыла принцем, который обрушился на него, словно молния, а с фланга Гассионом, который, видя, что левое крыло испанцев полностью рассеяно, явился помочь разгромить и их правое крыло, Мело был вынужден не только бросить пленников и захваченную им французскую артиллерию, но и оставить в наших руках часть своей собственной артиллерии. Его войска бросились бежать через проходы, остававшиеся между тремя атакующими отрядами, и сам он был вынужден последовать за беглецами.

Однако у испанцев оставался еще резерв, эта старая и грозная пехота, которая расступалась, позволяя своим пушкам произвести залп, а потом снова смыкалась перед ними. В этом резерве было шесть тысяч человек, сплоченных в единое целое, и восемнадцать орудий, объединенных в одну батарею. Следовало разгромить этот резерв, прежде чем Альбукерке соберет снова правое крыло, Мело — левое, а главное, прежде чем подойдет генерал фон Бек со своим корпусом. Поэтому принц, вместо того чтобы преследовать беглецов, собрал воедино все свои силы против этой пехоты, которая стояла неподвижно и мрачно, словно живой редут, и не принимала еще никакого участия в сражении.

Гассион был послан с частью кавалерии воспрепятствовать Беку прийти на поле сражения. Затем, вместе со всем остальным своим войском, находясь в первой линии, со шпагой в руке, принц бросился на испанскую пехоту.

Генерал де Фуэнтес дал принцу и его отряду подойти на расстояние в пятьдесят шагов. Затем, по его приказу, эта неподвижная людская масса расступилась: восемнадцать орудий одновременно грохнули, оставив кровавую просеку в рядах французов, которые стали в беспорядке отступать. Но в ту же минуту, подчиняясь команде принца и видя его хладнокровие, атакующая колонна построилась снова и во второй раз двинулась вперед, но опять была отброшена назад все тем же ураганным картечным огнем; трижды она отступала, словно отлив, и трижды снова шла в атаку. На третий раз завязался рукопашный бой; и тогда, вынужденная опираться лишь на свои собственные силы, лишенная поддержки своей артиллерии, атакованная со всех сторон и полностью окруженная, эта людская масса, до того сомкнутая, начала разъединяться; вскоре в нее вклинились французы, и было видно, как она раскололась, распалась на части и рассеялась, оставив на поле битвы две тысячи убитыми, в том числе и старого генерала де Фуэнтеса, сброшенного со своих носилок и сплошь покрытого ранами.

В этот момент появился Гассион. Генерал фон Бек не дождался его и отступил с остатками армии. Гассион стремительно вернулся во главе своей кавалерии и спросил принца, нет ли еще какого-нибудь дела.

Однако оставалось только сосчитать убитых и собрать пленных. Принц обнял Гассиона, помощь которого так много значила для него, и пообещал ему маршальский жезл.

Враг оставил на поле битвы девять тысяч убитыми, и в наши руки попали семь тысяч пленных, двадцать четыре пушки и тридцать знамен. Даже сам дон Франсиско де Мело был взят в плен, но ему удалось убежать, оставив в руках тех, кто его преследовал, свой жезл главнокомандующего, который принесли герцогу Энгиенскому и вручили ему в ту самую минуту, когда он, обнажив голову, с высоты седла смотрел на мертвое тело старого графа де Фуэнтеса, пронзенное одиннадцатью ранами.

После минутного безмолвного созерцания принц произнес:

— Если бы я не победил, мне хотелось бы умереть так же достойно, как тот, кто лежит здесь перед нами.

На следующий день герцог Энгиенский вступил в Рокруа.

Слух об этом неожиданном успехе быстро распространился по Парижу: победа, предсказанная за пять дней до этого королем, лежавшим на смертном одре, и одержанная в тот самый день, когда Людовика XIII опустили в гробницу, казалась парижанам ниспосланной Провидением. И потому все Французское королевство, приветствуя зарю нового царствования, было преисполнено радости и гордости. Королеву, прошлые страдания которой были всем известны и на счастье которой в будущем все надеялись, толпы людей встречали приветственными возгласами всюду, где бы она ни показывалась, и кардинал де Рец, этот вечно недовольный брюзга, подойдя к ней, сказал:

— В такие времена человеку порядочному не пристало быть не в ладах с двором.

Одни лишь принцы испытывали определенное неудовольствие, видя, что Мазарини занял то высокое положение, в каком мы оставили его подле регентши.

XI. 1643–1644

Положение Анны Австрийской. — Возвращение из ссылки ее приверженцев. — Образ действий г-жи де Шеврёз. — Принцесса де Конде. — Щедрость кардинала Мазарини по отношению к г-же де Шеврёз. — Госпожа де Отфор. — Неудовольствие возрастает. — Король Рынка. — Партия Кичливых. — Два письма. — Ссора между герцогиней де Монбазон и принцессой де Конде. — Удовлетворение за оскорбление. — Опала г-жи де Шеврёз. — Заговор против Мазарини. — Арест герцога де Бофора. — Бегство г-жи де Шеврёз. — Госпожа де Отфор и королева. — Конец интриги Кичливых.

Унаследовав власть вполне естественным образом, королева Анна Австрийская, тем не менее, оказалась в ложном положении, как и всякий угнетенный человек, чье угнетение внезапно прекращается, уступая место почти неограниченному могуществу. Те, кто пострадал из-за нее, а число таких было велико, полагали, что, разделив с ней опалу, они имеют теперь право разделить с ней и власть. Но такой безусловный возврат к требовательным друзьям не мог не внести большой беспорядок в повседневную политику, которая не изменяется мгновенно с приходом в нее отдельных людей. Правительственная машина, налаженная кардиналом Ришелье, продолжала двигаться при Людовике XIII тем самым путем, каким она следовала при жизни кардинала, и при Анне Австрийской должна была двигаться так же, как она это делала при Людовике XIII.

Согласно общему и вполне понятному закону, все те, кто достигает власти с помощью какой-либо партии, должны прежде всего рассориться с этой партией, настолько велики бывают ее требования. Доказательством тому являются Октавиан, Генрих IV и Луи Филипп. Это и делает неблагодарность одной из королевских добродетелей.

Положение Анны Австрийской, однако, вовсе не напоминало положение этих великих основателей династий: Октавиан учредил монархию, Генрих IV заменил угасший род, а Луи Филипп занял место старой династической ветви, засыхающей, но еще живой. Анна Австрийская просто наследовала власть; ей не понадобилось предпринимать никаких усилий, чтобы достигнуть той высоты, какую она заняла, и никто ничего не сделал, чтобы вознести ее туда. Стало быть, она должна была вознаградить своих приверженцев всего-навсего за личную преданность, а не за услуги государству.

Госпожа де Отфор, изгнанная Ришелье, была вновь призвана к королеве и восстановлена в должности камерфрау. Маркиза де Сенсе, изгнанная, как и г-жа де Отфор, тоже была вновь призвана ко двору и восстановлена в звании придворной дамы. Лапорта, плащеносца королевы, который был посажен из-за нее в тюрьму и, выйдя оттуда по ее просьбе в тот день, когда она через посредство Шавиньи объявила Людовику XIII о своей беременности, пребывал в качестве ссыльного в Сомюре, вызвали в Париж и назначили первым камердинером юного короля. Наконец, г-жа де Шеврёз, которой предсмертным наказом Людовика XIII был запрещен въезд в королевство во все время ведения войны и даже после заключения мира, получила уведомление, что это запрещение снято и она может вернуться во Францию.

С одним лишь маркизом де Шатонёфом явно обошлись хуже, чем с другими. В течение десяти лет он оставался узником в Ангулеме за то, что принял участие в интригах королевы и герцога Орлеанского, и все полагали, что его ожидает какое-нибудь разительное возмещение за причиненный ему ущерб, как вдруг стало известно, что вместо триумфального возвращения, на которое ему следовало надеяться, он получил всего лишь позволение удалиться в какой угодно из своих сельских домов. Люди не слишком проницательные удивлялись этому полувозвращению, но другие тотчас вспомнили, что маркиз де Шатонёф был председателем чрезвычайного суда, приговорившего Монморанси к смерти, и что Монморанси приходился шурином принцу де Конде и дядей герцогу Энгиенскому. Стало быть, в тот момент, когда принц де Конде уступал свои права королеве, а герцог Энгиенский только что в битве при Рокруа спас Францию, нельзя было поставить их лицом к лицу с человеком, способствовавшим тому, что голова их родственника скатилась на эшафот.

Для всякой великой несправедливости всегда есть какой-нибудь незначительный повод, которого, при всей его незначительности, достаточно для того, чтобы служить ей извинением. И потому, как это случается в начале любого царствования, был момент, когда почти все оказались довольны и даже самые дальновидные выжидали, прежде чем высказаться относительно будущего. Событием, которое более всего заставило королеву проявить себя, стал приезд г-жи де Шеврёз.

Фаворитку ожидали со дня на день. Вот уже двадцать лет она была другом королевы, вот уже десять лет она подвергалась из-за нее преследованиям: сосланная, объявленная вне закона, изгнанная из Франции, подвергавшаяся опасности тюремного заключения, она бежала, переодетая в мужское платье, которое, впрочем, она носила с таким же изяществом, как и женское,[21] и точно так же, как Ганнибал повсюду искал врагов римскому народу, она искала во всех европейских государствах врагов кардиналу Ришелье.

Возвращение г-жи де Шеврёз, как и все, что она предпринимала, наделало много шума; она покинула Брюссель, имея при себе двадцать карет, и въехала во Францию, сопровождаемая свитой, которая подобала королеве. Вспоминая свое прежнее влияние на Анну Австрийскую во времена ее любовных увлечений и ее несчастий, она, несомненно, воображала себя единственной и подлинной регентшей Франции и, пребывая в этом убеждении, с великой радостью спешила вернуться в Париж. Однако в трех дневных переходах от столицы она увиделась с принцем де Марсийяком, который выехал навстречу ей, намереваясь предупредить ее об истинном положении дел.

— Королева, — сказал он, — сделалась серьезной и набожной, она больше не та, какой вы ее оставили; поэтому подумайте о том, как согласовать ваш образ действий с этим предупреждением, ибо я приехал сюда именно с целью дать вам такой совет.

— Хорошо, — ответила г-жа де Шеврёз, улыбнувшись с видом женщины, твердо уверенной в самой себе.

И, не останавливаясь, она продолжила свой путь, проездом через Санлис взяла с собой мужа и прибыла в Лувр.

Королева тотчас приняла ее и, казалось, даже испытала большую радость, увидевшись с ней снова; но, тем не менее, этот прием, в котором сквозила некая церемонность, был далек от того, какого ожидала г-жа де Шеврёз: помимо того, что Анна Австрийская, как и говорил принц де Марсийяк, стала серьезна и набожна, подле нее находилась принцесса де Конде, красавица Шарлотта де Монморанси, прежняя соперница г-жи де Шеврёз, а она в свои пятьдесят с лишним лет не сделалась снисходительнее к другим и заранее настроила королеву против ее старинной подруги, «остававшейся, — говорит г-жа Мотвиль, — все в той же расположенности к кокетству и тщеславию, которые являются дурным дополнением к сорокапятилетнему возрасту».

К тому же, как и вообще все изгнанники, г-жа де Шеврёз не ощущала хода времени и полагала найти во Франции все в том же виде, в каком она ее оставила. Однако изменились не только личные, но и политические пристрастия королевы: первые — подчиняясь влиянию людей, вторые — влиянию событий. Госпожа де Шеврёз знала любовь королевы, возможно немного корыстную, к своему брату и ее глубочайшее расположение к Испании, ради которой она не раз готова была пожертвовать благом Франции. Но Анна Австрийская не была более той бесплодной и гонимой женщиной, что вступала в заговоры герцога Орлеанского; это была мать короля, регентша Франции. Чтобы быть хорошей сестрой, ей следовало бы оказаться плохой матерью, а чтобы оставаться хорошей испанкой, ей следовало бы сделаться плохой француженкой.

Госпожа де Шеврёз не понимала всего этого, и потому она удалилась, не особенно довольная оказанным ей приемом и не заметив, что вследствие своих сношений с Фландрией, Лотарингией и Испанией сама, в свой черед, стала врагом государства. Но если г-жа де Шеврёз вела всю свою политику открыто и громогласно, то теперь она имела дело с человеком совершенно противоположных правил. В тот самый день, когда она была принята королевой, через два часа после того, как она от нее вышла, ей доложили, что явился кардинал Мазарини, который просит ее оказать ему любезность, уделив время для беседы с ним. При этом известии г-жа де Шеврёз воспряла духом: если министр первым идет ей навстречу, это значит, что она нисколько не утратила своего могущества, и, если он сам является к ней, это значит, что он нуждается в ее помощи. Так что г-жа де Шеврёз приняла вид королевы, чтобы принять бывшего слугу кардинала Бентивольо.

Мазарини вошел в комнату — исполненный почтения, любезный, улыбающийся и еще более медоречивый, чем всегда. Узнав, по его словам, о приезде г-жи де Шеврёз, он тотчас поспешил исполнить свой долг и засвидетельствовать ей свое почтение. Более того, поскольку ему известно, что выплаты из казначейства происходят медленно, и у него нет сомнений, что г-же де Шеврёз после столь продолжительной и столь дорогостоящей поездки нужны деньги, он принес ей пятьдесят тысяч экю золотом и просит принять их в качестве ссуды.

Даже более опытный человек, чем г-жа де Шеврёз, оказался бы обманут подобным смирением; так что она еще более уверилась в своем могуществе, видя такое угодничество со стороны Мазарини, и, жестом велев удалиться горничной, остававшейся в комнате, стала выдвигать свои условия, желая узнать, как далеко распространяется ее влияние. Хитрый итальянец позволил ей это делать, будучи уверен, что он всегда сможет остановить ее, если пожелает. Вначале г-жа де Шеврёз потребовала дать удовлетворение герцогу Вандомскому, возвратив ему управление Бретанью.

Мазарини отвечал, что Бретань нельзя забрать из рук маршала де Ла Мейре, которому вверил ее кардинал Ришелье, но взамен можно предложить герцогу Вандомскому адмиралтейство, находящееся под управлением г-на де Брезе, которого не так опасно сердить, как маршала де Ла Мейре.

Министр проявил свою добрую волю, так что возразить тут было нечего. И г-жа де Шеврёз кивнула головой в знак одобрения. После этого она потребовала, чтобы герцогу д’Эпернону вернули его должность главнокомандующего пехотой и губернаторство Гиени.

Должность эта была в распоряжении Мазарини, и он тотчас согласился вернуть ее. Что же касается губернаторства Гиени, то оно уже было отдано графу д’Аркуру, и министр обещал сделать все от него зависящее, чтобы убедить графа отказаться от этого поста.

Ободренная этими двумя первыми уступками Мазарини, г-жа де Шеврёз приступила к главному делу, состоявшему в том, чтобы отобрать у канцлера Сегье должность хранителя печати и отдать ее маркизу де Шатонёфу. Но тут добрая воля Мазарини иссякла. Мы уже говорили, какие силы препятствовали возвращению маркиза де Шатонёфа ко двору. Тем не менее прелат пообещал г-же де Шеврёз сделать все, что было в его власти, чтобы убедить королеву согласиться на это последнее требование, как сам он согласился на два первых. Но с этого часа Мазарини воспринимал г-жу де Шеврёз как своего будущего врага; рано или поздно вражда между ними должна была начаться.

В продолжение некоторого времени г-жа де Шеврёз еще могла верить в чистосердечие министра. Но поскольку, не ведая о той близости, какая существовала между Мазарини и Анной Австрийской, она всякий раз, когда ей доводилось видеться с королевой, ни за что не упускала случай вставить в разговор какое-нибудь язвительное замечание, направленное против кардинала, а это заставляло королеву все более охладевать к ней; поскольку, с другой стороны, герцог Вандомский тщетно просил, чтобы у адмиралтейства, отданного под его управление, осталось право сбора за якорную стоянку, которое от него отделили; поскольку, кроме того, граф д’Аркур не пожелал отказаться в пользу герцога д’Эпернона от губернаторства Гиени, и поскольку, наконец, министр без обиняков заявил ей, что ее просьбу, касающуюся маркиза де Шатонёфа, выполнить невозможно, г-жа де Шеврёз попыталась заручиться поддержкой герцога де Бофора, и, когда он прилюдно заверил ее, что всегда будет привержен ее интересам, она посчитала себя достаточно сильной, чтобы сделаться главой партии, и начала открыто выступать против Мазарини.

Со своей стороны г-жа де Отфор, та из фавориток Анны Австрийской, которую королева более всего после г-жи де Шеврёз любила и которой она в день своего провозглашения регентшей написала собственной рукой: «Приезжайте, моя дорогая подруга! Я умираю от нетерпения обнять Вас!», пользовалась теперь ничуть не большим благоволением с ее стороны, чем г-жа де Шеврёз. Госпожа де Отфор воображала, что никогда не лишится благосклонности Анны Австрийской, благосклонности, которую она приобрела ценой потери милости к себе короля. Поэтому у нее хватало уверенности или самомнения не страшиться столкновения с тем подводным камнем, о какой предстояло разбиться стольким судьбам; и, порицая выбор, сделанный королевой, она во всеуслышание высказывала свое мнение о Мазарини. И тогда регентша предупредила ее через Беренгена, своего камердинера, и мадемуазель де Бомон, состоявшую прежде при королеве Английской, о том, что она должна прекратить свои злые речи о кардинале, поскольку злословить о министре это все равно, что злословить о самой королеве, которая его выбрала.

Между тем ко двору приехал человек, также полагавший себя вправе требовать некоего благоволения по причине опасностей, которым он в свое время подвергался; это был друг Сен-Мара, тот самый Фонтрай, который сбежал под предлогом, что он дорожит своей головой, но не из-за самой головы, а потому что когда ее отрубят, то, глядя на него спереди, все будут видеть его горб, тогда как пока, благодаря голове, этот горб можно увидеть не иначе как глядя на него со спины. Но, против всякого ожидания, Фонтрай не добился ничего, кроме холодного приема, поскольку королева вспомнила, возможно несколько поздно, что именно он занимался в Мадриде подписанием договора, отдававшего Францию во власть Испании. Фонтрай рассчитывал на влияние герцога Орлеанского, но герцог Орлеанский, по-прежнему весь истерзанный после борьбы с кардиналом Ришелье, держался вместе со своим новым фаворитом аббатом де Ла Ривьером в стороне и, похоже, отказался от всяких политических замыслов, по крайней мере на время.

С другой стороны, два человека, которые играли главную роль в предыдущее царствование и которым обязательства, предоставленные кардиналом Мазарини, казалось, должны были обеспечить их должности, неожиданно впали в немилость. Этими людьми были г-н де Шавиньи и г-н де Бутийе.

Следует вспомнить о том вечере, когда Беренген сообщил Мазарини, игравшему в карты с Шавиньи у командора де Сувре, что королева остановила на нем свой выбор и намерена сделать его своим первым министром. Мазарини, несмотря на свои договоренности с Шавиньи, согласился, как мы видели, на это предложение, никоим образом не позаботившись оберечь права своего коллеги. Шавиньи упрекнул кардинала в этом забвении их соглашения, и Мазарини оправдывался столь неубедительно, что между ними пробежал холодок. Вскоре Шавиньи узнал также, что Мазарини, нисколько не вспомнив о нем и его семье, позволил разделить должность г-на де Бутийе, его отца, главноуправляющего финансами, между г-ном Байёлем и г-ном д’Аво; и тогда, не желая оставаться долее под началом человека, позволившего себе забыть их старую дружбу, он подал прошение об отставке со своей должности, и отставка была принята. После этого Шавиньи с разрешения регентши продал свою должность г-ну де Бриенну, незамедлительно занявшему в совете его место в качестве государственного секретаря.

Все эти недовольные сплотились, вполне естественно, вокруг герцога де Бофора, который с того дня, когда королева назвала его самым честным человеком королевства и доверила ему охрану Людовика XIV и его брата, возмечтал обрести в будущем влияние и положение, ускользнувшие от него и доставшиеся принцу де Конде. Кроме того, герцог де Бофор был любовником мачехи г-жи де Шеврёз, герцогини де Монбазон, которая, кстати сказать, была намного моложе и намного красивее своей падчерицы; вспомним, что он обещал г-же де Шеврёз не отделять ее интересов от своих.

Скажем несколько слов об этом вожде партии, игравшем столь важную роль во время Фронды и достигшем такой огромной популярности, что история сохранила за ним прозвище король Рынка, данное ему парижским простонародьем.

Франсуа де Вандом, герцог де Бофор, второй сын Сезара, герцога Вандомского, внебрачного сына Генриха IV и Габриель д’Эстре, был в ту пору красивым молодым человеком с женственной внешностью, который со своими белокурыми и прямыми волосами походил скорее на англичанина, чем на француза. Невыразимо храбрый и всегда готовый на самые рискованные затеи, но невоспитанный и косноязыкий, он со всеми своими достоинствами и недостатками являл собой полную противоположность герцогу Орлеанскому, который, будучи весьма образован и умея красиво говорить, никогда не действовал или действовал трусливо; в итоге об этих двух принцах сочинили следующие куплеты:

В бою Бофор подобен грому И может страх внушить любому. Когда ж он начинает рассуждать, То тянет дураком его назвать. Он сам себя увековечил, Когда Париж едою обеспечил, Но лучше б рта не открывал, А только меч свой обнажал. Коль хочет верно Франции служить, Ему не стоит в адвокаты рваться: О красноречии давно пора забыть, Скорее за клинок он должен браться. Зато Гастон велеречив от Бога, Воистину красой владеет слога. Ах, почему Бофор без дара речи? Ах, почему Гастон страшится сечи?

Более того, часто в разговоре герцог де Бофор употреблял одно слово вместо другого, что порой полностью меняло смысл произнесенной им фразы и извращало его мысль. Он сказал о каком-то человеке, что тот получил конфузию, вместо того чтобы сказать: «получил контузию». Однажды, встретив г-жу де Гриньян в трауре, он сказал о ней: «Я видел сегодня г-жу де Гриньян, у нее был очень смачный вид…» А хотел сказать: «очень мрачный». Поэтому и г-жа де Гриньян, со своей стороны, описывая одного немецкого вельможу, заметила: «Он как две капли воды похож на герцога де Бофора, вот только лучше его говорит по-французски».

С каждым днем партия, с общего молчаливого согласия признавшая герцога де Бофора своим вождем и состоявшая, по словам кардинала де Реца, «из четырех или пяти меланхоликов, явно предававшихся несбыточным мечтам», делалась или пыталась сделаться все более сильной. Герцог де Бофор ничем не пренебрегал, чтобы заставить думать о нем как об умном и опытном зачинщике заговоров. «Заговорщики кстати и некстати держали совет, — говорит все тот же кардинал де Рец, — и назначали бесполезные встречи»; даже их выезды на охоту окружались таинственностью. И потому народ, почти всегда точный в своих оценках, назвал заговорщиков партией Кичливых. Недоставало только случая, чтобы эта партия могла заявить о себе. И благодаря неожиданному происшествию такой случай представился.

Как-то раз, когда у г-жи де Монбазон, жены Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона, собралось много гостей, в числе которых было несколько главных особ двора, одна из ее горничных нашла на полу в гостиной два письма, которые она тотчас отнесла своей госпоже; письма имели любовное содержание, но не были подписаны. Вот они в том виде, в каком их приводит в своих «Мемуарах» мадемуазель де Монпансье:

I

«Я куда более сожалела бы о перемене в Вашем поведении, если бы полагала, что в меньшей степени заслуживаю продолжения Вашей любви. Признаюсь, что, пока я считала любовь Вашу истинной и страстной, моя любовь предоставляла Вам все выгоды, какие Вы могли желать. Но теперь не ожидайте от меня ничего, кроме уважения, которым я буду обязана Вашему умению соблюдать молчание. Я слишком горда, чтобы разделять страсть, в которой Вы так часто клялись мне, и не хочу наказывать Вас за небрежение к встречам со мной иначе, как отказав Вам в них вообще. Прошу Вас, поскольку у меня нет более власти приказывать Вам, не приходите ко мне более».

II

«Что это Вы забрали себе в голову после столь долгого молчания? Разве Вы не знаете, что та самая гордость, которая сделала меня восприимчивой к Вашей ушедшей любви, запрещает мне сносить ее притворное продолжение? Вы говорите, что мои подозрения и мое непостоянство делают Вас самым несчастным человеком на свете. Уверяю Вас, что я нисколько этому не верю, хотя и не могу отрицать того, что Вы в самом деле любили меня, равно как и Вы должны признать, что достойно вознаграждены моим к Вам уважением. В этом отношении мы должны воздать друг другу должное, и я не хочу быть менее благосклонной к Вам впоследствии, если Ваше поведение будет отвечать моим намерениям. Вы найдете их менее безрассудными, если действительно питаете ко мне еще большую страсть и запрет видеться со мной лишь усиливает ее, вместо того чтобы ослабить. Я страдаю от того, что люблю недостаточно сильно, а Вы — от того, что любите чересчур сильно. Если сказанному Вами следует верить, давайте сменим настроение: я обрету спокойствие, исполняя свой долг, а Вам нужно непременно сделать это, чтобы стать свободным. Я и не заметила, что забываю, как Вы обошлись со мной в эту зиму, и говорю с Вами так же откровенно, как делала это прежде. Надеюсь, что и для Вас это станет благом и что у меня не будет сожалений о том, что моя решимость не возвращаться к прежнему оказалась поколеблена. Я не буду выходить из дома три или четыре дня подряд, и со мной можно будет видеться там лишь по вечерам; вы знаете, по какой причине».

Письма не оставляли никакого сомнения по поводу характера отношений, существовавших между той особой, которая написала эти письма, и той, которой они были адресованы; однако, как уже было сказано, они не были подписаны. Госпожа де Монбазон сочла, что будет не противно честности приписать их г-же де Лонгвиль, с которой она состояла в большой вражде, и принялась уверять, что они выпали из кармана Колиньи, ухаживавшего за г-жой де Лонгвиль.

Госпожа Лонгвиль, уже упоминавшаяся нами, но впервые выведенная нами на сцену, это та самая Анна Женевьева де Бурбон, которая, как и герцог Энгиенский, ее брат, родилась в донжоне Венсенского замка во время тюремного заключения принца де Конде и, идя по стопам своей матери, Шарлотты де Монморанси, слыла одной из самых красивых и самых умных женщин своего времени. Ее дом был местом встреч самых образованных людей Франции. Это удостоверяет в своих письмах Вуатюр.

Тем не менее, несмотря на все возможности быть счастливой, несмотря на богатство, знатность, красоту, ум и постоянную лесть в ее адрес, герцогиня де Лонгвиль была несчастна, так как отец, принц де Конде, заставил ее выйти замуж за старика, который, по странной игре случая, был безумно влюблен в г-жу де Монбазон, что еще более усиливало вражду между двумя этими соперницами.

Несмотря на окружавшее ее всеобщее поклонение, которым она была обязана, как говорят мемуары того времени, прежде всего своим бирюзовым глазам, г-жа де Лонгвиль слыла весьма благонравной. Поэтому обвинение, выдвинутое г-жой де Монбазон, произвело много шума, а так как спорное благонравие и неоспоримая красота г-жи де Лонгвиль доставили ей много врагов и завистников, то как раз те самые люди, что менее всего были убеждены в ее вине, громче всех повторяли эту ложь и дальше всех ее распространяли.

Наконец, позже всех, как это обычно и бывает с главным заинтересованным лицом, г-жа де Лонгвиль узнала, что о ней толкуют. Черпая силы в своей невиновности и пребывая в убеждении, что скандал уляжется сам собой, она никак не стала отвечать на эту ложь. Однако принцесса де Конде, ее мать, гордая и высокомерная, превратила это событие в дело государственной важности и вся в слезах бросилась к королеве, обвиняя г-жу де Монбазон в клевете на дочь и требуя привлечь ее к суду за оскорбление принцессы крови.

Королева имела много причин быть на стороне принцессы де Конде: она ненавидела г-жу де Монбазон и уже начала терять терпение из-за требований герцога де Бофора, ее любовника; к тому же кардинал изо дня в день все более настраивал ее против партии Кичливых, чьей главой был герцог де Бофор. С другой стороны, г-жа де Лонгвиль была сестрой победителя в битве при Рокруа: королева нуждалась в голосе принца де Конде и шпаге его сына, и она пообещала принцессе де Конде публичное извинение со стороны г-жи де Монбазон, что послужит той уроком.