Людовик XIV и его век. Часть первая

— Для этого я и послал за вами, — произнес Ришелье, — ибо я доверяю лишь вам.

— Ну что ж, монсеньор, — сказал Шико, пощупав перед этим пульс больного и немного подумав, — в течение суток вы либо умрете, либо исцелитесь.

— Хорошо, — произнес Ришелье, — вот так и надо отвечать.

И он жестом показал Шико, что хочет остаться один.

К вечеру лихорадка чрезвычайно усилилась, и пришлось еще дважды пускать больному кровь.

В полночь он пожелал пройти обряд предсмертного причащения. Когда кюре церкви святого Евстафия вошел с дароносицей и поставил ее вместе с распятием на стол, приготовленный для этой цели, кардинал сказал:

— Вот мой судья, который скоро будет судить меня! Я от чистого сердца прошу его заклеймить меня, если я когда-либо имел намерением нечто иное, кроме желания принести благо вере и государству.

Затем он причастился, а в три часа ночи его соборовали; и тогда, отбросив даже последнюю видимость той гордыни, которая была для него опорой всю его жизнь, он промолвил, обращаясь к священнику:

— Пастырь мой, говорите со мной, как с великим грешником, и обращайтесь со мной, как с последним бедняком из вашего прихода.

Кюре велел ему прочитать «Отче наш» и «Верую», и кардинал исполнил это с величайшей сердечной нежностью, без конца целуя распятие, которое он держал в руках. Все полагали, что больной вот-вот скончается, до того он был слаб. Госпожа д’Эгийон настолько потеряла самообладание, что была вынуждена покинуть Пале-Кардиналь, и, когда она вернулась к себе, пришлось пустить ей кровь.

На другой день, 3 декабря, видя, что они ничего больше не могут сделать для больного, врачи оставили заботу о нем знахарям; в одиннадцать часов утра он стал так плох, что по всему городу пошли слухи о его смерти.

В четыре часа дня король снова отправился в Пале-Кардиналь; но, к своему великому удивлению и, вероятно, крайнему неудовольствию, он обнаружил, что его высокопреосвященству стало немного лучше. Это улучшение в состоянии больного вызвала пилюля, которую заставил его принять некто Лефевр, лекарь из города Труа в Шампани. Его величество оставался подле кардинала около часа, всячески изъявляя печаль и скорбь; затем он удалился, но теперь уже не светясь радостью, как в первый раз.

Ночь прошла довольно спокойно; жар уменьшился настолько, что наутро все уже стали верить, будто кардинал выздоравливает. Лекарство, которое он принял около восьми часов утра и которое явно принесло ему облегчение, еще более увеличило надежды его приверженцев; но сам он не обманулся в этом кажущемся возвращении здоровья и в полдень, отвечая дворянину, которого послала королева, чтобы справиться о его самочувствии, сказал:

— Плохо, сударь! И потому скажите ее величеству, что если, на ее взгляд, у нее накопились за все эти годы жалобы на меня, то я смиренно прошу ее простить мне причиненные ей обиды.

Дворянин удалился, и, едва он вышел из комнаты, кардинал ощутил себя так, словно ему нанесли смертельный удар; и тогда, повернувшись к герцогине д’Эгийон, он произнес:

— Милая племянница, мне очень плохо… я умираю… прошу вас, уйдите: ваша скорбь лишает меня твердости! Не стоит доставлять себе горе, наблюдая, как я испускаю дух.

Госпожа д’Эгийон хотела что-то возразить, однако кардинал адресовал ей столь ласковый и столь умоляющий жест, что она тотчас удалилась. Едва она закрыла за собой дверь, кардинал впал в беспамятство, откинул голову на подушку и испустил последний вздох.

Так умер, в возрасте пятидесяти восьми лет, во дворце, который он сам построил, и на глазах короля, который никогда не радовался так ни одному событию, случившемуся за все время его царствования, Жан Арман Дюплесси, кардинал Ришелье.

Как и о всяком человеке, державшем под своей властью целое королевство, о Ришелье существуют два суждения: суждение современников и суждение потомства. Сначала приведем первое, а затем постараемся изложить второе.

«Кардинал, — говорит Монтрезор, — заключал в себе много хорошего и много дурного. Он был умен, но ум имел заурядный; любил изящные вещи, но не разбирался в них и не обладал тонкостью, позволяющей здраво судить о творениях ума. Он невероятно завидовал всем тем, кто у него на глазах пользовался громкой славой. Великие люди, каков бы ни был род их занятий, были вдобавок его врагами, а все те, кто нанес ему оскорбление, ощутили на себе суровость его мщения. Всякий, кого он не мог убить, проводил жизнь в изгнании. В годы его управления было составлено несколько заговоров с целью лишить его жизни, в них вступал даже его повелитель, и, тем не менее, вследствие какого-то переизбытка везения, кардинал всегда одерживал победу над завистью своих врагов и даже короля оставил накануне его смерти. Наконец, все увидели его на катафалке, оплакиваемого немногими, презираемого почти всеми и разглядываемого такой огромной толпой ротозеев, что в течение целого дня едва можно было подступить ко дворцу Пале-Кардиналь».

Ну а вот суждение потомства.

Кардинал Ришелье, по времени стоящий примерно посередине между Людовиком XI, целью которого было уничтожение феодализма, и Национальным Конвентом, делом которого стал разгром аристократии, казалось, получил, как и они, кровавую миссию свыше. Могущественная знать, отодвинутая в тень при Людовике XII и Франциске I, почти целиком пала при Ришелье, подготовив своим падением спокойное, единое и деспотическое правление Людовика XIV, который тщетно искал вокруг себя знатных вельмож и находил лишь придворных. Постоянные смуты, тревожившие около двух веков Францию, почти полностью прекратились в годы министерства, а лучше сказать, царствования Ришелье. Гизы, коснувшиеся рукой скипетра Генриха III, принцы Конде, поставившие ногу на ступень трона Генриха IV, Гастон, примеривавший на своей голове корону Людовика XIII, при Ришелье если и не обратились в ничто, то, по крайней мере, утратили всю свою силу. Все, что вступало в борьбу с железной волей кардинала, заключенной в это немощное тело, разбивалось, словно стекло. Однажды Людовик XIII, уступая просьбам своей матери, пообещал ревнивой и мстительной флорентийке наложить опалу на министра. И тогда собрался совет, в котором участвовали Марийяк, герцог де Гиз и маршал де Бассомпьер. Марийяк предлагал убить Ришелье, герцог де Гиз — отправить его в ссылку, Бассомпьер — водворить его в государственную тюрьму; в итоге каждый из них подвергся той участи, какой он хотел подвергнуть кардинала: Бассомпьер был заключен в Бастилию, герцог де Гиз — изгнан из Франции, голова Марийяка упала на эшафот, а королева Мария Медичи, которая добивалась опалы министра, сама оказалась в опале и отправилась в Кёльн умирать медленной и жалкой смертью. И всю эту борьбу, которую выдерживал кардинал, он, как это прекрасно можно понять, выдержал не ради себя, а ради Франции; и все те враги, каких он разгромил, были не только его врагами, но и врагами королевства. И если кардинал железной хваткой вцепился в короля, которого он обрек на печальную, несчастную и одинокую жизнь и которого шаг за шагом лишил друзей, любовниц и родных, как дерево лишают листвы, ветвей и коры, то это было сделано потому, что эти друзья, любовницы и родные высасывали соки из умирающего государства, нуждавшегося в его эгоизме, чтобы не погибнуть. Ибо дело не ограничивалось только междоусобицами: к ним роковым образом присоединялись еще и внешние войны. Все эти знатные вельможи, которых он истреблял, все эти принцы крови, которых он изгонял, все эти королевские бастарды, которых он заключал в тюрьмы, призывали во Францию чужеземцев, и чужеземцы, спеша прийти на этот призыв, с трех сторон вторгались в королевство: англичане через Гиень, испанцы через Руссильон, имперцы через Артуа. Он дал отпор англичанам, изгнав их с острова Ре и осадив Ла-Рошель; Империи, оторвав Баварию от союза с ней, приостановив действие ее договора с Данией и посеяв раздор в католической лиге Германии; Испании, создав под боком у нее новую монархию в Португалии, которую Филипп II в свое время превратил в провинцию и самостоятельность которой герцог Браганский теперь восстановил. Использованные им средства были, несомненно, коварными или жестокими, но результат был велик. Шале пал, но он был в заговоре с Лотарингией и Испанией; Монморанси пал, но Монморанси вступил во Францию с оружием в руках; Сен-Мар пал, но он призывал в королевство чужеземцев. Если бы не было всей этой внутренней борьбы, то задуманный им обширный план, который впоследствии подхватили Людовик XIV и Наполеон, вполне мог бы удаться. Ришелье хотел завладеть землями Нидерландов вплоть до Антверпена и Мехелена; он обдумывал возможность отнять у Испании провинцию Франш-Конте, он присоединил Руссильон к Франции. Рожденный для того, чтобы быть обычным священником, он одной лишь силой своего гения сделался не только великим политиком, но и великим полководцем; и, когда вследствие задуманного им плана, перед которым преклонились Шомбер, маршал де Бассомпьер и герцог Ангулемский, пала Ла-Рошель, он сказал королю: «Государь, я не пророк, но я заверяю ваше величество, что если вам будет угодно последовать моему совету, то вы установите мир в Италии в мае, покорите гугенотов Лангедока в июле и вернетесь обратно в августе». И каждое из этих предсказаний исполнилось в должное время и в надлежащем месте, так что после этого Людовик XIII поклялся всегда в будущем следовать советам Ришелье, которые оказались столь удачными в прошлом. В итоге, по словам Монтескьё, он умер, заставив своего монарха играть вторую роль в монархии, но первую в Европе; унизив короля, но прославив его царствование; выкосив бунты так основательно, что потомки тех, кто создал Лигу, смогли учинить только Фронду, подобно тому как после правления Наполеона преемники Вандеи 93 года смогли устроить лишь Вандею 1832 года.

VII

Анекдоты о кардинале Ришелье. — Голубая лента. — «Миллиада». — Походный фаворит кардинала. — Ла Фолон. — Россиньоль. — Отец Мюло. — Первый шталмейстер и духовник. — Кардинал и духовник. — Буаробер и кардинал. — Забавные рассказы. — Ракан наносит визит. — Вновь обретенные штаны. — Ожившие каминные подставки для дров. — Мадемуазель де Турне. — Три Ракана. — Кошки получают пенсион. — Кардинал и Марион Делорм. — Госпожа д’Эгийон. — Ее любовные дела. — Эпиграммы. — Госпожа де Бутийе. — Кардинал и Шере. — Сент-Амур. — Опала Буаробера. — Ода на эту тему. — Уловка Мазарини. — Кровопускание.

Рамки, которые мы сами установили для нашего повествования, вынуждали нас рисовать портрет кардинала широкими мазками; мы увидели, если так можно выразиться, лишь министра; попытаемся теперь в какой-то мере изобразить человека.

Ришелье проявлял тщеславие в двух вопросах: в благородстве своего происхождения и в своем поэтическом даре. Ему очень хотелось, чтобы все считали его род знатным, и он имел на это право; ему хотелось, чтобы все признали его великим поэтом, и вот тут он был неправ. Что же касается того, чтобы считаться великим министром, то как раз это его не особенно заботило, потому, возможно, что тут он был уверен: этого величия потомство опровергать не станет. Так что понаблюдаем теперь за кардиналом в его личной жизни, во взаимоотношениях с его секретарями, его академиками и его любовницами.

Как уже было сказано, кардиналу Ришелье, хотя он и в самом деле принадлежал к знатной фамилии, нередко приходилось сталкиваться с тем, что благородство его происхождения оспаривали. Как-то раз великий прево д’Окенкур стал настойчиво просить у его высокопреосвященства голубую орденскую ленту.

— На кой черт вам эта игрушка, сударь? — спросил д’Окенкура кардинал.

— Прошу прощения, монсеньор, — отвечал д’Окенкур, — но я отношусь к голубой ленте не как к игрушке, а как к одной из высших наград в государстве.

— Право слово, ну и награда! — бросил реплику кардинал.

— Однако именно она, — с досадой заметил д’Окенкур, — дала вашему отцу право носить титул шевалье.

Порой эта гордость за свое происхождение заводила Ришелье слишком далеко. Однажды великий приор де Ла Порт увидел, как кардинал у себя в доме, то ли нечаянно, то ли из гордости, не уступил дорогу принцу Пьемонтскому, ставшему впоследствии герцогом Савойским.

— Кто бы мог когда-нибудь подумать, — во всеуслышание произнес великий приор, уязвленный этим забвением приличий, — что внук адвоката Лапорта пройдет впереди внука Карла Пятого?

Сатиры, которые печатали против него в Брюсселе, чрезвычайно отравляли ему жизнь, и «Миллиада» стала истинной причиной того, что он объявил войну Испании.

Его ближайшее окружение составляли: туренский дворянин по имени Ла Фолон; Россиньоль, его дешифровщик; отец Мюло, его духовник, и Буаробер, его походный фаворит, прозванный так самим кардиналом.

Ла Фолон был своего рода стражником, которого по желанию Ришелье приставил к нему король, что случилось еще до того, как кардинал обзавелся камергером и телохранителями. В его задачу входило следить за тем, чтобы кардинала не беспокоили по маловажным поводам. Этот Ла Фолон был самым славным едоком при королевском дворе, и его невероятный аппетит чрезвычайно забавлял Ришелье, нередко приглашавшего его отобедать за своим столом. Кардинал заметил, что после каждого застолья его сотрапезник молитвенно бормочет какие-то слова.

— Ла Фолон, — спросил его однажды Ришелье, — а что это за молитва, которую вы столь набожно обращаете к Всевышнему?

— Вот она, монсеньор: «Господи Боже! Окажи мне милость, сделай так, чтобы я хорошо переварил то, что я так хорошо съел!»

Подобного рода милость казалась его высокопреосвященству настолько необычной, что каждый раз, когда Ла Фолон обедал у него, кардинал требовал, чтобы тот произносил ее вслух, и Ла Фолон делал это со всей серьезностью, какая приличествовала столь важным обстоятельствам.

Россиньоль, которого мы упомянули, был бедный малый из Альби, обладавший совершенно необычайной способностью читать зашифрованные письма. Во время осады Ла-Рошели принц де Конде сообщил о нем кардиналу. Россиньоля срочно вызвали. Как раз в это время было перехвачено какое-то письмо; Россиньоль расшифровал его без всякой подготовки. То была депеша Бекингема, в которой он обещал помощь осажденным.

Успеха такого же рода Россиньоль добился в Эдене.

Ришелье перехватил письмо, которое осажденные отправили кардиналу-инфанту, требуя у него помощи. Воспользовавшись тем же шифром, Россиньоль ответил им от имени кардинала-инфанта, что он не может помочь им и призывает их начать переговоры. Осажденные не заподозрили подлога и сдали город. Россиньоль разбогател, стал ревизором Счетной палаты в Пуатье и построил в Жювизи прекрасный дом, в котором его навещал Людовик XIV.

Что же касается отца Мюло, духовника кардинала, то это была фигура под стать Ла Фолону, с тем, однако, отличием, что один любил поесть, а другой — выпить. Предаваясь этому занятию, достойный духовник заработал нос, который, подобно носу Бардольфа, веселого товарища Генриха V, мог по вечерам служить фонарем.

И потому однажды, когда Ришелье, будучи всего лишь епископом Люсонским, примерял в присутствии Буаробера фетровые шляпы, а достойный духовник наблюдал за тем, как он этим занимается, кардинал, надев одну из них, спросил:

— Ну как, Буаробер, она мне к лицу?

— Да, ваше преосвященство, — ответил Буаробер, — однако эта шляпа была бы вам к лицу еще больше, будь она того же цвета, что и нос вашего духовника.

Отец Мюло не нашелся тогда, что ответить, но всю свою жизнь питал неприязнь к Буароберу из-за этой злой шутки.

Зато Мюло был в прекрасных отношениях с г-ном д’Эффиа, отцом несчастного Сен-Мара и в то время первым шталмейстером Большой конюшни. Однажды, когда королевский совет заседал в Шарантоне, духовник кардинала попросил первого шталмейстера отвезти его туда с собой, на что д’Эффиа с удовольствием дал согласие. Мюло направлялся в Шарантон, чтобы ходатайствовать о какой-то милости, но ему было наотрез в ней отказано. Это сразу привело его в дурное расположение духа и, поскольку с делом он покончил быстро, вызвало у него горячее желание поскорее возвратиться оттуда и отобедать. Так что он стал торопить г-на д’Эффиа отвезти его обратно в Париж; однако первый шталмейстер куда меньше торопился с возвращением. И потому он ответил, что еще не закончил свои дела.

— Выходит, — в отчаянии воскликнул Мюло, — вы хотите, чтобы я возвращался пешком?!

— Вовсе нет, господин де Мюло, — отвечал д’Эффиа, — но наберитесь терпения.

Духовник что-то проворчал сквозь зубы.

— Ах, господин де Мюло, господин де Мюло! — укоризненно промолвил д’Эффиа.

— Ах, господин Фиа, господин Фиа! — в тон ему произнес духовник.

— Что это еще за «господин Фиа»?! — воскликнул первый шталмейстер. — Вы что, не знаете, как меня зовут?

— Разумеется, знаю, — ответил Мюло, — но любому, кто удлинит мое имя, я укорочу его собственное.

И, весь в гневе, он отправился в Париж пешком.

В свое время Мюло оказал кардиналу очень важную услугу: когда Ришелье был сослан в Авиньон, Мюло продал все, чем владел, и привез изгнаннику три или четыре тысячи экю, в которых тот крайне нуждался. Так что он мог кому угодно сказать правду в глаза и ни с кем не церемонился. Происходило это главным образом в связи с плохими винами, к которым он был непримирим. Как-то раз, когда Мюло обедал в доме у г-на д'Аленкура и остался недоволен вином, которое ему подали, он подозвал лакея, наполнившего ему стакан, и, взяв его за ухо, произнес:

— Любезный, вы большой негодяй, коль скоро не уведомили вашего хозяина, который, ничего в этом не смысля, видимо, полагает, что угощает нас вином, а на самом деле поит нас какой-то кислятиной.

Достойный духовник обходился с кардиналом ничуть не лучше, чем с другими, и у него было множество поводов рассердиться на его высокопреосвященство, ибо кардинал устраивал ему все подвохи, какие только можно придумать. Как-то раз, когда им предстояло вместе отправиться на верховую прогулку, кардинал подложил колючки под седло лошади своего духовника. Как только славный каноник сел верхом, седло под его весом надавило на колючки и они впились в спину лошади, которая принялась брыкаться с такой силой, что у духовника хватило времени лишь на то, чтобы спрыгнуть на землю. Увидев, что Ришелье хитро улыбается, Мюло догадался, от кого исходил этот подвох, и, поскольку бедняга едва не сломал себе шею, он в страшном гневе подбежал к кардиналу и воскликнул:

— Да вы и в самом деле злой человек!

— Тсс! — обронил высокопреосвященнейший кардинал. — Тсс, дорогой Мюло, а не то я прикажу вас повесить!

— Это за что же?

— Так ведь вы разгласили тайну моей исповеди.

Славный каноник уже не впервые впадал в такой грех.

Однажды, когда кардинал спорил с ним, сидя за обеденным столом, и, по своей привычке, до крайности поддевал его, разъяренный Мюло вскричал:

— Выходит, вы ни во что не верите, даже в Бога?

— Почему это я не верю в Бога?! — воскликнул кардинал.

— Ну а как же, — продолжал разгневанный духовник, — не станете же вы говорить сегодня, что верите в Бога, если вчера на исповеди признались мне, что не верите в него?!

Таллеман де Рео, который приводит эту забавную историю, ни слова не говорит о том, как его высокопреосвященство воспринял эту шутку своего духовника, чуть более резкую, чем все прочие.

Помимо отца Мюло, весьма фамильярно держал себя с его высокопреосвященством Франсуа Метель де Буаробер, которого в минуты своего хорошего настроения кардинал коротко называл Ле Буа, в связи с некой пошлиной, дарованной ему г-ном де Шатонёфом на лес, поступавший из Нормандии. Хотя поначалу Буаробер кардиналу не понравился, проявленное им смирение обезоружило прелата. Однажды, когда его высокопреосвященство бранил своих слуг за то, что они не могут избавить его от навязчивости Буаробера, тот, не успев еще далеко уйти, услышал эти обидные слова. И тогда, вернувшись, он сказал кардиналу:

— Ах, сударь, вы ведь позволяете собакам кормиться крохами, которые падают с вашего стола! Скажите, неужто я хуже собаки?

С тех пор они были настолько в ладу друг с другом, что, умирая, Буаробер промолвил:

— Меня вполне устроило бы, если бы на том свете я оказался в таких же хороших отношениях с Господом нашим Иисусом Христом, в каких на этом свете мне довелось состоять с монсеньором кардиналом Ришелье.

Секрет этой фамильярности заключался в том, что Буаробер всегда мог рассказать сотню небылиц, которые чрезвычайно веселили его высокопреосвященство; героем этих забавных историй чаще всего бывал Ракан. Дело в том, что Ракан отличался необычайным простодушием и потрясающей рассеянностью. В тот день, когда его принимали в Академию и, чтобы выслушать его вступительную речь, собрался весь Париж, он поднялся на трибуну, вынул из кармана разорванный листок бумаги и сказал:

— Господа, я намеревался прочитать вам свою речь, но моя борзая сука начисто ее сжевала; вот эта речь: извлеките из нее все, что сможете, ибо наизусть я ее не знаю, а копии у меня нет.

Так что слушателям пришлось удовольствоваться этим кратким обращением, составившим всю вступительную речь Ракана. Это по поводу его простодушия.

Ну а теперь, угодно вам узнать о тех или других проявлениях его рассеянности, которые в пересказе Буаробера так веселили кардинала? Мы приведем два-три из них.

Как-то раз Ракан отправился в деревню повидать одного из своих друзей, причем один и на рослой лошади; уронив хлыст, он был вынужден спешиться. Но главное состояло не в том, чтобы спешиться, а в том, что после этого следовало снова сесть в седло, и, поскольку Ракану, который был всего лишь начинающим наездником, стремена не показались достаточно крепкой опорой, он стал искать придорожную тумбу. Ну а так как на всем пути ни одной тумбы не нашлось, весь этот путь бедняга проделал пешком. Однако, подойдя к двери своего друга, он заметил скамью.

— Что ж, — промолвил Ракан, — это не совсем то, что я искал, ну да ладно.

И, воспользовавшись скамьей, он взобрался на лошадь и тотчас отправился в обратный путь, даже не подумав побывать у друга, хотя проделал три льё, чтобы повидаться с ним.

В другой раз, когда Ракан ночевал в одной комнате с Иврандом и Малербом, он поднялся первым, натянул на себя штаны Ивранда, приняв их за свои подштанники, и, не заметив этой ошибки, поверх надел собственные штаны; затем он закончил туалет и вышел из дома. Через несколько минут Ивранд тоже решил подняться и не нашел своих штанов.

— Черт побери! — воскликнул он, обращаясь к Малербу. — Верно, этот растяпа Ракан их забрал!

С этими словами он натягивает на себя штаны Малерба, все еще лежавшего в постели, и, несмотря на его крики, стремительно выбегает из дома, горя желанием догнать Ракана, который на глазах у него степенно удалялся и задница которого выглядела в два раза толще, чем ей полагалось быть. Ивранд догоняет его и требует вернуть штаны.

Ракан оглядывает себя и произносит:

— Да, признаться, ты прав.

С этими словами он садится на тумбу, без всяких церемоний стягивает с себя верхние штаны, затем снимает нижние и отдает их Ивранду, после чего снова, причем с таким же спокойствием, как если бы находился в собственной спальне, надевает свои штаны и продолжает путь.

Как-то раз, во второй половине дня, когда шел сильный дождь и Ракану пришлось шлепать по грязи, этот чудак является в дом г-на де Бельгарда, где он жил, и, перепутав этажи, направляется прямо в комнату г-жи де Бельгард, приняв ее покои за свои. Госпожа де Бельгард и г-жа де Лож, сидевшие в это время у камина, при виде Ракана не произносят ни слова, любопытствуя узнать, что намеревается делать этот невероятно рассеянный человек. Ракан, не заметив их, колокольчиком вызывает лакея, разувается с его помощью, а затем говорит ему:

— Поди почисть мои сапоги, а я посушу чулки.

Сказав это, он стаскивает с себя чулки и аккуратно кладет один из них на голову г-жи де Бельгард, а другой — на голову г-жи де Лож; дамы разражаются смехом.

— Ах, простите, сударыни! — совершенно оторопев, восклицает бедный Ракан. — Я принял вас за подставки для дров.

Эти байки в изложении Буаробера, который, рассказывая их, подражал выговору Ракана, становились в высшей степени забавными и чрезвычайно смешили Ришелье. Так что Буаробер не лишал кардинала этого удовольствия и каждый день рассказывал ему новую историю.

Следующая история, случившаяся в свой черед, была из числа тех, что особенно рассмешили его высокопреосвященство.

В Париже жила тогда одна старая дева по имени Мари Ле Жар, мадемуазель де Гурне, которая родилась в 1655 году и которой, следовательно, было в то время лет семьдесят. Как мадемуазель де Гурне сама рассказывает в короткой заметке, где она описала свою жизнь, в возрасте девятнадцати лет, прочитав «Опыты» Монтеня, она загорелась желанием познакомиться с их автором. И потому, когда Монтень приехал в Париж, мадемуазель де Гурне тотчас отправила ему послание с изъявлением уважения, которое она питала к нему лично и к его книгам. В тот же день Монтень пришел повидаться с ней и поблагодарить ее, и с тех пор между ними установилась такая привязанность, что мадемуазель де Гурне стала называть его отцом, а он называл ее дочерью. Мадемуазель де Гурне сделалась писательницей и опубликовала книгу в стиле того времени, превзошедшую в отношении напыщенности слога все, что было написано до нее; книга эта носила заглавие «Тень мадемуазель де Гурне».

Хотя мадемуазель де Гурне и сама стала писательницей, она, тем не менее, сохранила глубочайшее восхищение перед всеми великими поэтами того времени, за исключением Малерба, которого она ненавидела, поскольку он позволил себе раскритиковать ее книгу. И потому, когда вышло в свет второе издание «Тени», она, следуя обычаю, который уже тогда был в моде, разослала экземпляры этого сочинения всем величайшим дарованиям той эпохи, в том числе и Ракану.

Когда Ракан получил любезно присланную ему книгу, рядом с ним находились его неразлучные друзья, шевалье де Бюэй и Ивранд. Польщенный этим подарком, Ракан заявил в их присутствии, что на следующий день, в три часа пополудни, он пойдет поблагодарить мадемуазель де Гурне. Это заявление не прошло мимо внимания ни шевалье де Бюэя, ни Ивранда, которые решили подшутить над Раканом.

И в самом деле, назавтра, в час дня, к дому мадемуазель де Гурне является шевалье де Бюэй и стучит в дверь. Компаньонка доброй старой девы, жившая с ней, идет открывать. Де Бюэй выражает желание повидаться с ее хозяйкой. Мадемуазель Жамен — именно так звалась компаньонка — тотчас входит в кабинет мадемуазель де Гурне, сочинявшей в эту минуту стихи, и докладывает ей, что какой-то человек просит разрешения поговорить с ней.

— Но кто этот человек? — интересуется мадемуазель де Гурне.